Три смерти (сборник)

В это время в будке проснулась сторожиха, которую разбудил шум грузовика, буксовавшего в болотце. В дверь постучали, она открыла, увидела шофера Люханова и темнеющий в рассветном небе силуэт грузовика.

Шофер сказал, что мотор «согрелся», и попросил у нее воды. Сторожиха ворчит, и тут Люханов свирепеет: «Вы тут, как господа, спите… а мы вот всю ночь маемся».

Сторожиха видит в открытую дверь фигуры красноармейцев вокруг грузовика и вмиг с готовностью начинает наливать воду для мотора… Потом красноармейцы берут шпалы, сваленные около ее будки, стелют на болотце. И по этому настилу и прошел через болотце грузовик с трупами. Проехав будку, он вошел в лес и три версты лесной дорогой шел до урочища «Четыре брата».

В это время у Коптяков на пригорке стояла застава красноармейцев и отправляла всех жителей обратно в деревню. Другая застава стояла недалеко от будки номер 184, где жила сторожиха. Они никого не впускали на дорогу. Они, видимо, и встретили грузовик и повели его по урочищу «Четыре брата».

Юровский: «Проехав Верх-Исетский завод в верстах пяти, наткнулись на целый табор – человек 25 верховых, в пролетках и т. д. Это были рабочие (члены исполкома совета), которых приготовил Ермаков. Первое, что они закричали: «Что ж вы нам их неживыми привезли». Они думали, что казнь Р[омано]вых будет поручена им».

Кровавая, пьяная толпа поджидала обещанных Ермаковым великих княжон… И вот не дали поучаствовать в правом деле – порешить девушек, ребенка и царя-батюшку. И опечалились: «Что ж вы нам их неживыми привезли».

Юровский: «Меж тем… начали перегружать трупы на пролетки, тогда как нужны были телеги. Это было очень неудобно. Сейчас же начали очищать карманы – пришлось и тут пригрозить расстрелом…

Тут и обнаружилось, что на Татьяне, Ольге, Анастасии были надеты какие-то особые корсеты. Решено было раздеть трупы догола, но не здесь, а на месте погребения».

Но не все трупы заняли место на пролетках. Не хватало хороших телег. Разваливались телеги. Вот почему продолжает двигаться к шахте грузовик, на нем осталась часть трупов.

Юровский: «Но выяснилось, что никто не знает, где намеченная для этого шахта. Светало. Ком[ендант] послал верховых разыскивать место, но никто ничего не нашел. Выяснилось, что вообще ничего приготовлено не было, не было лопат и т. д.».

Да, никто не знает, куда везти. Вдруг потеряли место. Правда, очень трудно поверить, что местные верх-исетские сподвижники Ермакова потеряли то, что еще вчера так хорошо знали. Но Юровский отгадывает эту дикарскую хитрость: они надеются, что он устал и уедет, – они хотят остаться наедине с трупами, они жаждут заглянуть в «особые корсеты».

Юровский терпеливо ждет. Пришлось им отыскать шахту. И вновь двигается жуткий поезд.

Впереди скачет верный помощник Ермакова, один из командиров ермаковской братвы, кронштадтский матрос Ваганов. Весь этот район совершенно глухой и закрыт от коптяковской дороги высоким лесом. Здесь поезд с трупами и встретил коптяковских крестьян и Ваганов погнал их обратно. Уже поднялось солнце, когда они подъехали к первому повороту с дороги – к безымянной шахте, выбранной Ермаковым и Юровским. И вот здесь провалился грузовик.

Юровский: «Т. к. машина застряла между двух деревьев, то ее бросили и двинулись поездом на пролетках, закрыв трупы сукном. Увезли от Екатеринбурга на шестнадцать с половиной верст и остановились в полутора верстах от деревни Коптяки. Это было в шесть – семь утра».

Грузовик провалился в одну из ям, служивших когда-то для выборки руды. Яма эта прижимала дорогу к большим деревьям, и Люханов не рассчитал и сорвался.

До выбранной шахты оставалось 200 шагов. Пока одни красноармейцы вытаскивают грузовик, другие начали делать носилки – из молодых сосенок и кусков брезента, которым были покрыты трупы. (Обломанные, обструганные ветки вдоль дороги и обнаружило белогвардейское следствие.)

Теперь трупы – на телегах и на носилках двинулись к шахте.

Юровский: «В лесу отыскали заброшенную старательскую шахту (добывали когда-то золото) глубиной три аршина с половиной. В шахте было на аршин воды…».

Около шахты трупы сложили на ровную глиняную площадку.

Юровский: «Комендант распорядился раздеть трупы и разложить костры, чтоб все сжечь. Кругом были расставлены верховые, чтоб отгонять всех проезжающих. Когда начали раздевать одну из девиц, увидели корсет, местами разорванный пулями, и в отверстия видны были бриллианты. У публики явно разгорелись глаза… Ком[ендант] решил сейчас же распустить всю артель, оставив на охране нескольких человек часовых и пять человек команды. Остальные разъехались».

У шахты, на размокшей от дождей глиняной площадке, лежала Царская Семья, слуги, доктор Боткин.

Уже поднялось солнце, когда трупы раздели и сняли с них те самые корсеты с зашитыми бриллиантами, которые так долго спасали несчастных девушек. И жемчужный пояс, который не спас императрицу…

Юровский: «Команда приступила к раздеванию и сжиганию. На А.Ф. оказался целый жемчужный пояс, сделанный из нескольких ожерелий, зашитых в полотно… Бриллианты тут же переписывались, их набралось около полупуда…»

Одежду сожгли тут же на костре. Голые люди на голой земле лежали у шахты. И, как удавки, на обнаженных телах девушек – шнурки…

Юровский: «На шее у каждой из девиц оказался портрет Распутина с текстом его молитвы, зашитой в ладанки». «Святой черт» был с ними и после смерти.

Из рапорта колчаковскому министерству юстиции:

«От прокурора Казанской судебной палаты Н. Миролюбова…

По свидетельству Кухтенкова, он после освобождения от военной службы принял должность завхоза рабочего клуба… Числа 18–19 июля, часа в 4 утра в этот клуб пришли председатель Верх-Исетского исполкома Совета Сергей Малышкин, военный комиссар Ермаков и видные члены партии большевиков, Александр Костоусов, Василий Леватных, Николай Партин, Сергей Кривцов.

Здесь, в клубе, названные лица таинственно совещались… Вопросы предлагал Кривцов, а объяснения давали Леватных и Партин. Так, Леватных сказал: «Когда мы пришли, они были еще теплые. Я сам щупал царицу, и она была теплая… Теперь и умереть не грешно, щупал у царицы… (в документе последняя фраза зачеркнута чернилами. – Э.Р .). Затем следовали вопросы: как были одеты убитые, красивы ли они?.. Про одежду Партин сказал, что они все были в штатском платье, что в одежде были зашиты разные драгоценности, что красивых среди них нет: «У мертвых красоту не узнаешь».

Наконец их прикрыли брезентом. И стали решать. Решили: одежды сжечь, трупы сбросить в безымянную шахту – на дно.

Юровский: «Сложив все ценное в сумки, остальное найденное на трупах сожгли, а сами трупы опустили в шахту. При этом кое-что из ценных вещей (чья-то брошь, вставная челюсть Боткина. – Э.Р.) было обронено…».

Бриллиантов и жемчуга собралось очень много, и за мелочью уже не следили. Устали.

Юровский: «Это (царские драгоценности. – Э.Р.) было похоронено на Алапаевском заводе в одном из домиков в подполье. В 19-м году откопано и привезено в Москву».

Трупы лежали под водой.

Комендант позавтракал на пеньке яйцами. Теми самыми – для мальчика. Когда Юровский поел, он придумал: надо бросить в шахту несколько гранат…

Юровский: «При попытке завалить шахту при помощи ручных гранат, очевидно, трупы были повреждены и от них оторваны некоторые части – этим комендант объясняет нахождение на этом месте белыми (к[отор]ые потом его открыли) оторванного пальца и т. д.».

После чего Ермаков с товарищами поехали в Верх-Исетск, а Юровский позаботился, чтобы драгоценности отправились в Алапаевск. Этой ночью в Алапаевске должны были быть «ликвидированы» Элла и ее товарищи по заключению.

Так в тайнике – в подполе безымянного алапаевского дома соединятся все драгоценности, снятые с убитых «уральских Романовых»…

Юровский: «Кончив операцию и оставив охрану, комендант часам к 10–11 утра (уже 17 июля) поехал с докладом в Уралисполком, где нашел Сафарова и Белобородова. Комендант рассказал, что найдено, и выразил сожаление, что ему не позволили в свое время произвести у Р[оманов]ых обыск».

На самом деле в Совете Юровский получил жестокий удар, который он скрыл в своей «Записке».

Сын чекиста Медведева: «Утром отец пришел на базар – и от местных торговок услышал подробный рассказ, где и как спрятали трупы Царской Семьи. Такова истинная причина, почему состоялось второе захоронение трупов».

Не удержала языка за зубами ермаковская братва. Теперь надо было все начинать сначала. Заново искать, думать, где спрятать трупы. Времени уже не было – белые были на пороге.

Юровский: «Комендант узнал от Чуцкаева (председателя горисполкома), что на девятой версте по московскому тракту имеются очень глубокие шахты, подходящие для погребения Романовых… Комендант отправился туда, но до места не сразу доехал из-за поломки машины. Добрался до шахт уже пешком. Нашел действительно три шахты очень глубоких, заполненных водою, где и решил утопить трупы, привязав к ним камни. Так как там были сторожа, являвшиеся неудобными свидетелями, то решено было, что одновременно с грузовиком, который привезет трупы, придет автомобиль с чекистами, которые под предлогом обыска арестуют всю публику. Обратно коменданту пришлось добираться на случайно захваченной по дороге паре… На случай, если не удался бы план с шахтами, решено было трупы сжечь и похоронить в глинистых ямах, наполненных водой, предварительно обезобразив трупы до неузнаваемости серной кислотой.

Вернувшись, наконец, в город уже к восьми часам вечера (17 июля) – начали добывать все необходимое – керосин, серную кислоту. Телеги с лошадьми без кучеров были взяты из тюрьмы…

Отправились только в двенадцать с половиной ночью с 17-го на 18-е. Чтобы изолировать шахты на время операции, объявили в деревне Коптяки, что в лесу скрываются чехи, лес будут обыскивать, чтобы никто из деревни не выезжал ни под каким видом. Было приказано, если кто ворвется в район оцепления, расстрелять на месте».

Захватить пару лошадей у случайно встретившегося крестьянина, пристрелить ненароком зашедшего в зону охранения обывателя – и все во имя светлого будущего.

Тайная могила

В полночь комендант возвращается к шахте…

Сын чекиста Медведева: «Светили факелами. Ваганов, матрос, влез в шахту и стоял внизу во тьме – в ледяной воде. Вода была по грудь. Спустили веревки. Он привязывал трупы и подавал наверх».

И опять комендант увидел в свете факелов всю Царскую Семью…

Юровский: «Меж тем рассвело (это был третий день, 18-го). Возникла мысль: часть трупов похоронить тут же у шахты. Стали копать яму, почти выкопали, но тут к Ермакову подъехал его знакомый крестьянин, и выяснилось, что он мог видеть яму. Пришлось бросить дело, решено было везти трупы на глубокие шахты».

И вновь тронулись трупы. Сначала на телегах, потом на грузовике. И вместе с ними Юровский. Третьи сутки он – рядом с мертвецами, «эвакуируя семью в надежное место».

Юровский: «Т. к. телеги оказались непрочными, разваливались, комендант отправился в город за машинами – грузовик и две легких для чекистов. Смогли отправиться в путь только в девять вечера, пересекли линию ж. д. в полуверсте, перегрузили трупы на грузовик. Ехали с трудом, вымащая опасные места шпалами, и все-таки застревали несколько раз. Около четырех с половиной утра 19-го машина застряла окончательно. Оставалось, не доезжая шахт, хоронить или жечь… последнее обещал на себя взять один товарищ, фамилию комендант забыл, но он уехал, не исполнив обещания.

Хотели сжечь А[лексе]я и А.Ф., по ошибке вместо последней сожгли фрейлину. Потом похоронили тут же под костром останки и снова разложили костер, чтоб совершенно закрыть следы копанья. Тем временем вырыли братскую могилу для остальных. Часам к семи утра яма аршина в два с половиной глубины и три с половиной в квадрате была готова. Трупы сложили в яму, облив лица и вообще все тела серной кислотой, как для неузнаваемости, так и для того, чтобы предотвратить смрад от разложения (яма была неглубока). Забросав землей и хворостом, сверху наложили шпалы и несколько раз проехали – следов ямы и здесь не осталось. Секрет был сохранен вполне – этого места погребения белые не нашли».

В конце своей «Записки» Юровский сделал приписку, где указал место этой тайной могилы:

«Коптяки, в 18 в[ерстах] от Екатеринбурга к Северо-Западу. Линия ж[елезной] д[ороги] проходит на девятой версте между Коптяками и Верхне-Исетским заводом. От места пересечения ж. д. погребены саж[енях] в 100 ближе к Исетскому заводу».

Была ли эта могила?

Гость усмехнулся:

– Вы рассказали историю захоронения так, как описал в «Записке» Юровский. Но… ведь был еще один, и не менее важный, свидетель – мой друг Петр Захарович…

И он ведь тоже описал, как происходило захоронение… Так что существует два описания… Правда, в пятидесятых годах на Западе появилось еще одно описание очевидца…

– Вы говорите о брошюре Иоганна Мейера?

– Совершенно справедливо. Это фальшивка, где действуют мифические, никогда не существовавшие люди… Так что рукопись Петра Захаровича – один из двух существующих достоверных документов, принадлежавших перу подлинных участников. Причем не просто участников – распорядителей этого страшного захоронения, если можно назвать «захоронением» ужас, которым они занимались.

После этой тирады Гость опять открыл свой дипломат, и я получил старательно переписанное от руки окончание «Воспоминаний» Ермакова. Вот оно:

«Когда эта операция была окончена, около часа ночи с 16-го на 17 июля 1918 года, автомобиль с трупами направился в лес через Верх-Исетск по направлению дороги в Коптяки, где мною было выбрано место для зарытая трупов.

Но я заранее учел момент, что зарывать не следует, ибо я не один, а со мной еще есть товарищи. Я вообще мало кому мог доверять это дело, и тем паче, что я отвечал за все, то я заранее решил их сжечь. Для этого приготовил серную кислоту и керосин, все было усмотрено. Но не давая никому намека сразу, то я сказал: мы их спустим в шахту, и так решили. Тогда я велел всех раздеть, чтобы одежду сжечь, и так было сделано. Когда стали снимать с них платья, то у «самой» и дочерей были найдены медальоны, в которых вставлена голова Распутина. Дальше под платьями на теле были особо приспособленные лифчики двойные, подложена внутри материала вата и где были уложены драгоценные камни и прострочены. Это было у самой и четырех дочерей. Все это было штуками передано члену Уралсовета Юровскому. Что там было, я вообще не поинтересовался на месте, ибо было некогда. Одежду тут же сжег. А трупы отнесли около 50 метров и спустили в шахту. Она не была глубокая, около 6 саженей, ибо все эти шахты я хорошо знаю. Для того, чтобы можно было вытащить для дальнейшей операции с ними. Все это я проделал, чтобы скрыть следы от своих лишних присутствующих товарищей. Когда все это было окончено, то уж был рассвет, около 4 часов утра. Это место находилось совсем в стороне дороги, около 3 верст.

Когда все уехали, то я остался в лесу, об этом никто не знал. С 17-го на 18 июля я снова прибыл в лес, привез веревку, меня спустили в шахту, я стал каждого по отдельности привязывать (то есть трупы привязывать), по двое ребят вытаскивали (эти трупы). Когда всех вытащили, тогда я велел класть на двуколку, отвезли от шахты в сторону, разложили на три группы дрова, облили керосином, а самих (то есть трупы) серной кислотой. Трупы горели до пепла и пепел был зарыт. Все это происходило в 12 часов ночи 17-го на 18 июля 1918 года. После всего 18-го я доложил. На этом заканчивая все. 29.10.47 г. Ермаков».

Я спросил его:

– Могу ли я опубликовать это?

Гость как-то равнодушно пожал плечами:

– Мне все равно. Я стар… скоро, скоро я увижусь с ними… так что перед уходом с удовольствием все вам оставляю. (Эти хранившиеся тогда в спецхране «Воспоминания» Ермакова были вскоре опубликованы мною все в том же «Огоньке».)

– Опасной вы темой занялись, – продолжал он, – съест она вашу жизнь, как мою съела… Однако к делу… Я разочарован вашим вопросом. Я на вашем месте заинтересовался бы совсем другим… Опуская обычное хвастовство Петра Захаровича, когда он привычно приписывает себе все, что делали другие, – обратите внимание на главное: по Ермакову, никакого второго погребения не было – трупы сожгли недалеко от Коптяков… Здесь у него совершенное разночтение с Юровским, причем в важнейшем факте – существует ли могила. И здесь Ермаков повторяет то, к чему пришел Соколов: могилы не существует – тела Семьи исчезли в пламени костра… Грешным делом, я подумал: а может, Петра Захаровича за пьянство просто не взяли на второе захоронение? Нет, Юровский, рассказывая про события 18 июля, ясно пишет в «Записке»: «Тут к Ермакову подъехал его знакомый крестьянин». Значит, присутствовал Ермаков и видел все до конца. Тогда что же?.. Вот почему я его все пытал, а он в ответ одно и то же: «Сожгли трупы».

Вот почему и возникла моя встреча с третьим.

«Харон»

В 1943 году, когда я его впервые увидел, – третий жил в Перми, тогда это был город Молотов… Я так его и называл: «товарищ Харон». Но он не смеялся. Даже когда объяснил ему, что Харон – это перевозчик в царство смерти у греков. Он никогда не смеялся и никогда не говорил на интересующую нас тему. Я увидел его в 1953-м, незадолго до смерти. Он был сухонький старичок, мал росточком, нос тонкий, хищный, волосики реденькие, в жалкой ушаночке и истертом зимнем пальтишке ходил наш Харон… В ужасной хибаре, в крохотной комнатушке жили бывший водитель грузовика с царскими трупами, а за занавеской – его младший сын с женой. Хибара эта находилась на улице 25 Октября… Там он и умер… На улице имени своей Революции в грязном бараке умер этот старый большевик…

Вы уже поняли, о ком я собираюсь рассказать? Сергей Иванович Люханов – третий свидетель той ужасной дороги… Биография у него прелюбопытная… В отличие от всех цареубийц он никогда не упоминал о своем участии в великой пролетарской миссии цареубийства, не боролся ни за какие выгоды. Более того, его сын мне рассказал, что он никогда не упоминал, что был в Екатеринбурге в 1918 году. И вообще, за все наши встречи он мне так ничего и не рассказал. Ох как трудно было говорить с этим молчальником. Помню, я в ресторан его позвал, он весь вечер просидел молча, потом взял счет, который я оплачивал, и сказал: «Жаль, я мог бы жить на это целый месяц…». И ушел. Все, что я узнал о нем, узнал от младшего сына… Алексеем сына звали, как наследника – вот он мне и рассказал о папаше. Оказывается, дожив до 80 лет, его отец не получал даже пенсии – сын объяснил, что, дескать, Сергей Иванович не знал. Странно. Большевик с 1907 года не знает, что в стране победившего социализма старикам положена пенсия… Много в его жизни было странного. К примеру, эти постоянные переезды из города в город. Сразу же после расстрела он покидает Екатеринбург вместе с отступающими большевиками. Но после возвращения в Екатеринбург Советской власти Сергей Иванович в город не возвращается. Он уезжает в город Осу, но вскоре покидает и этот город. И дальше частая смена мест, он будто мечется по Уралу – меняет места… только немного освоится с местом и, глядь, от выгодной должности отказывается – и в путь! Он будто чего-то боится. Но самое интересное – его взаимоотношения с женой Августой.

Августа – учительница, родная сестра бывшего коменданта Ипатьевского дома Авдеева, – она в 1918 году вступает в партию. Кстати… на кладбище лежит она не под крестом, а под звездой – одной из первых на екатеринбургском кладбище… И вот эта «идейная и атеистка» вскоре после расстрела уходит от Люханова. Она возвращается в Екатеринбург, где в 1921 году умирает от тифа в партийной должности управляющей детскими домами. Перед смертью она прощает мужа, – так мне рассказал его сын Алексей.

Итак, наш Харон сделал нечто такое, отчего она ушла с четырьмя детьми! И за что пришлось ей прощать его перед смертью? (Причем «страстная любовь к другой» исключается – только через два года он женится в следующий раз.) Нет, здесь было что-то иное, чего не выдержала «идейная» сестра бывшего коменданта Ипатьевского дома Авдеева… И, видно, боясь того, что сделал, Люханов и метался по стране. А потом так затаился, что боялся даже получать пенсию… Я видел его фотографию 1918 года – барин… И последнюю – жалкий нищий старик.

Секрет двоих

– Но хватит недомолвок, – усмехнулся Гость. – Я расскажу вам то, что, по-моему, подчеркиваю – по-моему, случилось…

Это могло произойти только в одном месте, когда грузовик подъехал к железнодорожной будке номер 184, где спала сторожиха. Подъехал и застрял. Где-то недалеко от этой будки (так написал Юровский) их должна была ждать застава из ермаковских людей. К тому времени Ермаков должен был спать пьяным сном – развезло его на тряской дороге… Юровский будит его… и они идут разыскивать ермаковский отряд. В это время шофер Люханов направляется в будку будить сторожиху – просить воду для перегревшегося мотора.

Остается застрявший грузовик и сопровождающие красноармейцы. Сколько их? Скажем уклончиво – трое или четверо. И полутьма рассвета.

Вы обстановку представляете?.. Белые город должны взять. С Советской властью, казалось, навсегда будет покончено. Офицеры за Царскую Семью вешать будут. Так что в грузовичке ехать им непросто было. Все-таки под брезентом убитая Царская Семья лежит… И вот пока Ермаков спал мертвецки пьяным сном, они, видимо, и услышали… эти стоны из-под брезента…

Надеюсь, вы знаете, что после расстрела некоторые из Романовых оказались живы и их пришлось достреливать и докалывать. Но добили тех, кто был в сознании… легко вообразить, что кто-то… допустим, двое… были только ранены и были без сознания. И сознание вернулось к ним в этом жутком грузовике… Что было дальше? Когда осовевший от пьяного сна Ермаков удалился с Юровским в лес искать своих людей, а Люханов отправился будить сторожиху – вот тогда-то и могло случиться.

У оставшихся у грузовика красноармейцев появился шанс… Участие в страшном деле обрекало их на смерть, а тут – спасти кого-то из Семьи!.. Сговорились ли они, когда стоны услышали? Или поняли друг друга без слов?.. Как они стащили двоих недостреленных с грузовика? Как отнесли их в лес… кругом был глухой лес… Видел ли это Люханов из окна будки? Или не видел, продолжая браниться со сторожихой?.. Все это я могу только предполагать. Как и дальнейшее: сбежали сразу эти красноармейцы? Скорее, нет. Подозрительно было бы. Вероятно, вернулись к грузовику и начали стелить шпалы на болотце. А потом явились Ермаков и Юровский: нашли они ермаковских людей.

Что было дальше с красноармейцами? Сумели ли они сбежать по дороге к шахтам?.. И вернуться в лес к спасенным? Умерли ли спасенные сразу – там же, в лесу? Или действительно удалось кому-то выжить и те звезды, которые, очнувшись в телеге, увидела та, которая звала себя Анастасией, – были звезды той невозможной ночи?.. И что сказал Юровский Ермакову, когда, перегружая тела с грузовика на телеги, он обнаружил, что нету двух мертвецов. И ужас Ермакова, сразу протрезвевшего! Но у них уже не было времени искать исчезнувших двух мертвецов. Белые стояли на пороге. Надо было довершать сделанное – уничтожать оставшиеся трупы… А Люханов? Он – в кабине, он вроде ничего не видел… Он ни при чем… И люди Ермакова, которые были весело-пьяны и, конечно, ничего не заметили… почти всех их сразу отослали, как пишет Юровский. Только самых верных оставили… Такова была общая тайна двух претендентов на «честь расстрела…». Так вдвоем они укрыли «недостачу» двух трупов. Только вот фотоаппаратом Юровскому не удалось воспользоваться – двух трупов не хватало – он ведь съемкой наверняка мечтал «ликвидацию» завершить!

– Съемкой?!

– А как же, он ведь был фотограф. Как он мог не запечатлеть «величайший исторический момент»?! Он ради этого момента, можно сказать, жил. Тем более что в комендантской у него лежал конфискованный фотоаппарат, принадлежавший Александре Федоровне! Царским аппаратом снять расстрелянную Царскую Семью…

И то, что он фотоаппаратом не воспользовался, – еще одна улика…

– Но почему вы все время говорите о двоих?

– Читайте внимательно опубликованную вами же «Записку» Юровского. Он там пишет – на трех дочерях были «бриллиантовые лифы»… А четвертая что ж? Почему на четвертой не было? – Гость засмеялся. – Не хватило? Или история с Алексеем? Ведь с двух шагов в него стреляли, а застрелить не могли. Вряд ли так уж разнервничался чекист Никулин, что с двух шагов попасть не мог. Значит, и на Алексее – «бриллиантовая защита» была и спасла его. Он тоже был «бронированный». В этом причина «странной живучести»! Но ничего не пишет об этом Юровский… Почему? Потому что Алексея не раздели! Если б его раздели, то наверняка тоже нашли бы ладанку Распутина! Не могла царица сына без ладанки его спасителя оставить. А Юровский пишет только о ладанках на царских дочерях. Значит, точно не раздели… может, Бога побоялись? Смешно, да? Но тогда почему?

А вот вам и ответ – он в конце «Записки» Юровского. Сжигают только двоих: Алексея и некую особу женского пола. Почему двоих? И почему остальных не сжигают? Или: если остальных не сжигают, то почему именно этих двоих сжигают? И почему не сжигают Николая? Ведь это сделать куда важнее!

Он снова засмеялся.

– А все потому же: двух трупов не хватало: мальчика и девушки… И бриллиантов, которые на них были, тоже не хватало. Вот почему Юровский придумал написать, что двоих сожгли – мальчика и особу женского пола. Итак, кто была эта особа женского пола?.. Демидова, как пишет Юровский? Но они могли перепутать в безумии той ночи. И, может, та якобы сожженная женщина была не Демидова?

Во всяком случае, после появления Анастасии в Берлине в Екатеринбурге появляются подозрительные показания друга Ермакова – Сухорукова… В этих показаниях он тоже утверждает, что видел, как сожгли два трупа – Алексея и… Анастасии! Уже не Демидовой, как написал Юровский, а Анастасии!..

А Люханов, конечно, видел, как двоих с грузовика сняли… И задержался – переругивался со сторожихой, чтоб их унести успели. У него ведь сынишку младшего Алексеем звали тоже… Сын сказал, что он любил повторять: «Бог все может»… Жене, видно, потом он все рассказал… Долго молчал и не выдержал – рассказал… Но сестра коменданта Авдеева не смогла его понять! Она была человек идеи. Как Юровский, как все они… Максимум, что она смогла, не донести на отца четверых своих детей. Но жить с ним – не могла. Так он потерял идейную Августу… Но, видимо, страдание в смертный час что-то ей приоткрыло. И она его простила…

Помолчали. Я сказал:

– Но в белогвардейском следствии кто-то рассказывает со слов кого-то из ермаковских людей, будто видел у шахты труп Алексея?

– Вот именно: кто-то рассказывает со слов кого-то… Перед его уходом я показал ему письмо из Челябинска:

«Я лично знал тов. Ермакова и неоднократно слышал от него, что трупы были сожжены, причем он лично принял участие в этой акции, «чтобы они не стали предметом фальшивого поклонения».

– Возможно, – сказал Гость, – мысль о двух недостающих трупах в могиле не давала ему покоя. И он распространял слухи, что никакой могилы вообще не существует, что все Романовы сожжены… Хотя, как работник органов, которым все дозволено, он смог сделать и это: вскрыть могилу и организовать сожжение. Объяснить это было ему легко: чтобы могила Романовых и впоследствии не могла стать местом «фальшивого поклонения» и чтобы не осквернять прахом тирана землю Революции. Это было тогда принято: например, труп расстрелянной Каплан сожгли в бочке… Короче, только вскрытие могилы может ответить на все эти вопросы.

Кстати, тревожился и Юровский – видимо, слухи об Анастасии заставили его действовать. Именно в 1920 году, когда появилась в Берлине эта загадочная «чудом спасшаяся», он передает историку Покровскому свою «Записку», смысл которой – «погибли все»…

– Неужели вы… при ваших, видимо, больших возможностях не пытались проверить и вскрыть могилу, указанную Юровским? И открыть загадку?.. Ведь вы знали, где она?..

Он усмехнулся, потом сказал:

– Пытался я или нет, но это ужасное место, поверьте… и прежде туда должен прийти священник… Как всех тянет эта могила!.. В 1928 году Маяковский приехал в Свердловск и тотчас захотел увидеть могилу Царской Семьи. Тогда председателем Уралсовета был некто Парамонов… его, конечно, потом репрессировали, но редкий случай: не расстреляли, и он после реабилитации вернулся живым… Он рассказывал мне, как возил Маяковского… Это был его любимый рассказ – как он искал на «месте сожжения» памятные зарубки на березе… В тот день, когда он привез Маяковского, был сильный мороз, деревья заиндевели, и он долго искал их, но все же нашел зарубки. Так что учтите – в 1928 году глава тогдашнего Урала называл могилу «местом сожжения трупов»… (Кстати, насчет зарубок на березах и Парамонове – все подтвердилось потом в полученном мною письме. – Э.Р.)

Из письма литературоведа И.А. Шерсток (Фрунзе):

«Когда я работал над кандидатской диссертацией о Маяковском, Парамонов рассказал мне, как у него дважды был Маяковский и как они ездили к месту последнего пристанища последнего русского императора… Парамонов говорил, что в стихотворении «Император» о царской могиле Маяковский допустил ошибку, утверждая, что император зарыт «под кедром». Он зарыт у трех берез. Я спросил его, а где это место? Он ответил, что осталось два человека, которые его знают: он, Парамонов, и еще один человек, которого он не назвал. Запомнилась мне фраза Парамонова: «Никому это знать не положено, – и добавил: – Чтобы не было шествий к нему…».

Уже уходя, мой Гость сказал:

– Вся наша история – будто полемика с Достоевским. Начиная с вопроса Алеше Карамазову: «Если для возведения здания счастливого человечества необходимо замучать всего лишь ребеночка, согласишься ли на слезе его основать это здание?»… Одному Алеше задали вопрос и при помощи другого убиенного Алеши ответили… – Он помолчал. – Но одно все-таки ясно: он к нам возвращается.

Я переспросил.

– Я говорю о Государе-императоре. Впрочем, это банальная история… Когда убивали Семью, эти глупцы уже предвосхитили его возвращение… «В моем конце мое начало» – эти слова когда-то вышила его родственница Мария Стюарт…

Кстати, после того как этой родственнице отрубили голову и понесли вон обезглавленное тело, ее широкое платье зашевелилось, и оттуда с лаем выскочила крохотная собачонка. И вот точно такая же собачонка – той же самой породы – через несколько столетий окажется спрятанной, и также во время убийства, в рукаве потомицы Марии Стюарт – великой княжны. Все, все возвращается…

«В моем конце мое начало»… Жертвоприношение…

Он это знал, последний царь?..

Конечно, я попытался проверить рассказ Гостя… Удалось отыскать в Перми уже престарелого сына Сергея Люханова – того самого Алексея, тезку наследника…

В тесной, убогой комнатушке, где жил и умер шофер страшного грузовика, со слов Алексея была записана биография его отца. Вот она.

«Мой отец, Сергей Иванович Люханов, родился в 1875 году в Челябинской области, в крестьянской семье. Образование 4 класса. С 1894 года работал на мельнице братьев Степановых. В 1900 году переехал в Челябинск, где работал до 1916 года в товариществе «Братья Покровские» – заведующим электрической телефонной станцией… Работал он и личным шофером Покровских и бывал с ними в Петербурге. В 1899 году он женился на Августе Дмитриевне Авдеевой (она была его на 4 года моложе, закончила гимназию и работала учительницей).

В 1900 году родился старший сын Валентин, который вместе с отцом служил в охране Ипатьевского дома. Потом Владимир, Алексей (в 1910 году) и дочь Антонина. В 1907 году отец вступил в партию большевиков. Летом 1916 года он устроился работать на фабрику братьев Злоказовых машинистом. Позже туда из Челябинска приехал брат Августы – Александр Авдеев, будущий комендант Ипатьевского дома. Люханов устроил его на фабрику помощником машиниста, делал за него всю работу, так как сам Авдеев делать ничего не умел.

О екатеринбургском периоде жизни отец никогда не вспоминал и не рассказывал».

После сдачи Екатеринбурга, в 1918 году, Люхановы уехали в город Оса Пермской области, где Сергей Иванович устроился работать на электростанцию.

«Вскоре моя мать с ним из-за чего-то расходится. В 1921 году, со всеми детьми, она возвращается в Екатеринбург и работает там заведующей детскими домами. 23 марта 1924 года она умирает от тифа. Умирая, она попросила передать Сержу (так она называла отца), что она была неправа. Старший сын ее просьбу не выполнил, и только незадолго перед смертью Сергей Иванович узнал от меня о последних словах матери. Переданное его очень взволновало, и он очень был расстроен, что узнал об этом только в конце жизни.

Августа Дмитриевна похоронена в Свердловске на Михайловском кладбище. После смерти матери я был отдан в детский дом, а сестру Антонину забрал в Москву дядя – Авдеев.

С 1918-го по 1926 год отец работает в городе Оса. Был заведующим электростанцией. В 1923 году он женился второй раз на немке, учительнице немецкого языка Галине Карловне (умерла в 1928 году). С 1926 по 1939 год отец много раз переезжал – работал по разным городам Урала, но всюду работал механиком. Наконец в 1939 году перебрался в город Молотов, во время войны работал там на заводе имени Сталина (сейчас завод имени Свердлова). После войны и до 1952 года работал слесарем в инфекционной больнице города Перми. Работал много и безотказно, постоянно чинил всякую домашнюю утварь работникам больницы. (Больше рубля за работу никогда не брал). Работал до 80 лет и не подозревал, что ему полагается пенсия. Был очень молчалив, говорил редко. С 1944 года жил вместе со мной и моей второй женой в комнате на улице имени 25 Октября, дом 30. Умер в 1954 году и похоронен на старом кладбище в городе Перми».

Все это было почти дословным повторением того, что уже рассказывал мой Гость. На расспросы о Госте Алексей отвечал смутно: «Вроде кто-то приезжал… Точно не помню!».

Вот все, что смог рассказать восьмидесятилетний Алексей Люханов. На прощание отдал все оставшиеся у него документы отца. Среди них «Удостоверение», выданное Сергею Люханову «товариществом братьев Покровских» в 1899 году, украшенное царской медалью с профилем того, чей труп вез он на своем грузовике. И фотокарточки отца. Одна из них, последняя, где бывший шофер грузовика – маленький, жалкий старичок.

Больше моего Гостя я никогда не видел, но часто думаю о нем. И о том, что он мне рассказал… Слишком увлекательно все это… Как правило, правда так скучна…

Хотя иногда мне кажется, что Гость знал много больше, чем мне рассказывал… И тогда я вспоминаю шекспировское: «Есть многое на свете, друг Горацио, чего не снилось нашим мудрецам».

Во всяком случае, я вспомнил своего странного Гостя, когда получил одно письмо. Писала врач-психиатр Д.Кауфман (Петрозаводск):

«Речь пойдет о человеке, который некоторое время находился на лечении в психиатрической больнице г. Петрозаводска, где я работала ординатором с сентября 1946 года по октябрь 1949 года после окончания Второго Ленинградского мединститута, ныне санитарно-гигиенический институт… Контингент наших больных состоял как из гражданских лиц, так и из заключенных, которых нам присылали в эти годы для лечения или для прохождения судебно-психиатрической экспертизы…

В 1947 или 1948-м году в зимнее время к нам поступил очередной больной из заключенных. У него было состояние острого психоза по типу истерической психогенной реакции. Сознание его было неясным, он не ориентировался в обстановке, не понимал, где находится… Размахивал руками, порывался бежать… В бессвязных высказываниях наряду с массой других выразительных восклицаний два или три раза промелькнула фамилия Белобородова, на которую мы вначале не обратили внимания, так как она нам ни о чем не говорила. Из сопроводительных документов… стало известно, что в лагере он находится уже давно, что состояние психоза у него развилось внезапно, когда он пытался защитить женщину (заключенную) от побоев охранника. Его связали и, естественно, «обработали». Хотя видимых телесных повреждений при поступлении в больницу, насколько помню, у него не было отмечено. В документах его был указан его год рождения 1904-й, что же касается его имени и фамилии, я их не могу вспомнить точно. Варианты, которые я припоминаю, следующие: Филиппов Семен Григорьевич, или Семенов Филипп Григорьевич. Через один – три дня, как это обычно бывает в таких случаях, проявление острого психоза полностью исчезло. Больной стал спокоен, вполне контактен. Ясное сознание и правильное поведение сохранялось впоследствии в течение всего срока его пребывания в психбольнице. Внешность, насколько сумею передать, у него была такая: человек довольно высокого роста, полноватый, плечи покатые, сутуловат… Лицо удлиненное, бледное, глаза голубые или серые, слегка выпуклые, лоб высокий, переходящий в лысину, остатки волос каштановые с проседью…»

(Далее она рассказывает, как больной стал откровенен с нею.)

«Итак, нам стало известно, что он был наследником короны, что во время поспешного расстрела в Екатеринбурге отец его обнял и прижал лицом к себе, чтобы он не видел наведенных на него стволов. По-моему, он даже не успел осознать, что происходит нечто страшное, поскольку команды о расстреле прозвучали неожиданно, а чтения приговора он не слышал. Он запомнил только фамилию Белобородова…

Прозвучали выстрелы, он был ранен в ягодицу, потерял сознание и свалился в общую кучу тел. Когда он очнулся, оказалось, что его спас, вытащил из подвала, вынес на себе и долго лечил какой-то человек…»

Далее шла история его дальнейшей жизни, нелепости, приведшей его в лагерь. Но самое интересное – в конце ее длинного письма.

«Постепенно мы стали смотреть на него другими глазами. Стойкая гематурия, которой он страдал, находила себе объяснение. У наследника была гемофилия. На ягодице у больного был старый крестообразный рубец… Наконец, мы поняли, кого нам напоминала внешность больного – известные портреты Николая, только не Второго, а Первого. И не в гусарском мундире, а в ватнике и полосатых пижамных штанах поверх валенок.

В то время к нам раз в полтора-два месяца приезжал консультант из Ленинграда… Тогда нас консультировал С.И. Генделевич, лучший психиатр-практик, которого я встречала на своем веку. Естественно, мы представили ему нашего больного… В течение двух-трех часов он «гонял» его по вопросам, которые мы не могли задать, так как были несведущи, и в которых он оказался компетентным. Так, например, консультант знал расположение и назначение всех покоев Зимнего дворца и загородных резиденций в начале века. Знал имена и титулы всех членов Царской Семьи и разветвленной сети династии, все придворные должности и т. д.

Консультант знал также протокол всех церемоний и ритуалов, принятых при дворце, даты разных тезоименитств и других торжеств, отмечаемых в семейном кругу Романовых. На все эти вопросы больной отвечал совершенно точно и без малейших раздумий. Для него это было элементарной азбукой… Из некоторых ответов было видно, что он обладает более широкими познаниями в этой сфере… Держался он как всегда: спокойно и достойно. Затем консультант попросил женщин выйти и осмотрел больного ниже пояса, спереди и сзади. Когда мы вошли (больного отпустили), консультант был явно обескуражен, оказалось, что у больного был крипторхизм (неопущение одного яичка), который, как было известно консультанту, отмечался у погибшего наследника Алексея. Мы этого не знали…

Консультант разъяснил нам ситуацию: существует дилемма, и нужно принять общее решение – либо поставить диагноз «паранойя» в стадии хорошей ремиссии с возможностью использовать больного на прежних работах по месту заключения, либо признать случай неясным, требующим дополнительного обследования в больнице. Но в этом случае мы обязаны тщательно мотивировать свое решение в органах прокурорского надзора, который непременно пришлет следователя по особо важным делам из Москвы… Взвесив эти возможности, мы сочли за благо для больного выставить ему окончательный диагноз – паранойя, в котором совсем не были уверены, и вернуть его в лагерь… Больной был согласен с нашим решением о возвращении в лагерь (разумеется, диагноз ему не сообщили), и мы расстались друзьями…»

Письмо врача Д.Кауфман было столь красочно, что я подумал – не стал ли я жертвой мистификации.

И я проверил. Опубликовал письмо в «Огоньке». Вскоре пришел отклик из той больницы. Писал заместитель главного врача В.Э. Кивиниеми, который отыскал историю болезни этого пациента, находившуюся в архиве больницы. Вот что он пишет:

«Итак, у меня в руках история болезни номер 64 на Семенова Ф.Г. 1904 года рождения, поступившего в психиатрическую больницу 14.01.49 г. Красным карандашом помечено «заключенный»… Выбыл из больницы 22.04.49 г. в ИТК номер 1. (Имеется расписка начальника конвоя Михеева.)

В больницу Семенов поступил из лазарета ИТК (исправительно-трудовой колонии. – Э.Р .). В направлении врача… описывается острое психотическое состояние больного и указано, что Семенов все время «ругал какого-то Белобородова». В психиатрическую больницу поступил в ослабленном физическом состоянии, но без острых признаков психоза… С момента поступления был вежлив, общителен, держался с достоинством и скромно, аккуратен. Врачом в истории болезни отмечено, что он в беседе не скрывал своего происхождения. Манеры, тон, убеждение говорят за то, что ему знакома была жизнь высшего света до 1917 года. Семенов Ф.Г. рассказывал, что он получил домашнее воспитание, что он сын бывшего царя, был спасен в период гибели семьи, доставлен в Ленинград, где жил какой-то период времени, служил в Красной Армии кавалеристом, учился в экономическом институте (по-видимому, в городе Баку), после окончания работал экономистом в Средней Азии, был женат, имя жены Ася, затем говорил, что Белобородов знал его тайну, занимался вымогательством… В феврале 1949 года был осмотрен врачом-психиатром из Ленинграда Генделевичем, которому Семенов заявил, что у него нет никакой корысти присваивать чужое имя, что он не ждет никаких привилегий, так как понимает, что вокруг его имени могут собраться различные антисоветские элементы и, чтобы не принести зла, он всегда готов уйти из жизни. В апреле 1949 года Семенову была проведена судебно-психиатрическая экспертиза, он был признан душевнобольным, подлежащим помещению в психиатрическую больницу МВД. Последнее следует рассматривать как гуманный акт по отношению к Семенову для того времени, так как есть разница между лагерем и больницей. Семенов положительно относится к этому…»

К этому посланию было приложено письмо странного пациента жене Асе.

Через некоторое время мне позвонил старик, бывший заключенный. Оказывается, в его лагере сидел загадочный Семенов, и все звали его «сын царя», и все в это совершенно верили…

По моей просьбе в ЦГАОР сделали ксерокс нескольких страниц хранящегося там дневника Алексея 1916 года.

Вместе с письмом, которое в 1949 году из больницы отправил странный пациент жене Асе, я пришел в Институт криминалистики… Они старались помочь, но… Но документы оказались несопоставимы: письмо Асе, написанное изысканным, изощренным почерком, и дневник тринадцатилетнего Алексея с его неровными каракулями.

Так что не смогли сказать ни «да», ни «нет».

Эпилог

Судьбы участников расстрела

Лукоянов

Он отсутствовал во время расстрела, не было его и когда хоронили царские трупы. Буквально накануне «ликвидации Романовых» председатель Уральской ЧК Ф.Н. Лукоянов вдруг отбыл в Пермь – перевозить архив ЧК. Да, глава всей УралЧК, руководитель «особого задания» не присутствовал при исполнении этого задания! Не смог перебороть себя, не смог присутствовать?

Во всяком случае, он так и оставался в Перми во время страшной казни.

Вскоре, в 1919 году, Ф.Н. Лукоянов заболел тяжелым нервным расстройством. И мучился им всю жизнь.

Бывший председатель Уральской ЧК умер в 1947 году – накануне тридцатилетия Ипатьевской ночи. Юбилея он не пережил. Похоронен на родине в Перми.

Юровский

В тридцатых годах в лагеря и на смерть отправлялись один за другим виднейшие партийцы. В 1935 году пришла очередь и его семьи. Красавица Римма, любимица комсомола, была арестована и отправлена в лагерь. Он было бросился за помощью к Голощекину, но и тот ему помочь не смог.

Теперь он должен был доказать: партия – его семья.

И если партии нужна его дочь…

По-прежнему они встречались на квартире Медведева и вспоминали. Все о том же, о расстреле. Больше в их жизни уже ничего не было. Прозаично вспоминали об Апокалипсисе за чашкой чая. И обсуждали, кто все-таки выстрелил первым.

Сын чекиста Медведева: «Однажды Юровский пришел торжествующий – ему привезли вышедшую на Западе книгу, где было черным по белому написано, что это он – Юровский – убил Николая. Он был счастлив…»

Белобородов

Но никогда на эти посиделки не приходил их прежний друг Саша Белобородов, тогдашний нарком внутренних дел РСФСР. Как и дочь Юровского Римма, Белобородов поддерживал Троцкого. Накануне ссылки Троцкий жил в его квартире. Белобородов был исключен из партии, но покаялся, перестроился и был восстановлен. И занимал большие должности.

Из письма Н.Бялер:

«В 30-е годы наша семья жила в Париже в посольстве. Мой отец, Бялер Аким Яковлевич, был секретарем военного атташе.

В 1935 году отец привел домой человека, которого представил как Соколова Николая Алексеевича. Была ли это фамилия настоящая? Не знаю. Приезжали из СССР не всегда под своей фамилией. Почему я его запомнила? Ведь я видела в посольстве и в нашем доме очень много знаменитых в то время людей. Приезжали со своими экипажами Чкалов и Громов, были Тухачевский, Уборевич и Якир… Этого направил в Париж лично Ворошилов. На консультацию к онкологу, которого звали, кажется, профессор Рокар. Мой отец был с ним знаком. Рокар поставил диагноз: рак горла, лечить отказался. Когда об этом доложили Ворошилову, тот приказал: пусть все-таки проведут курс лечения. К Рокару ездил сам посол Потемкин, после чего был назначен курс лечения, в том числе протертая, полужидкая пища 5 раз в день, вот эту пищу готовила Соколову моя мать. Мы с матерью водили Соколова на лечение, гуляли с ним по Парижу, в общем, проводили с ним весь день…

Пишу об этом подробно, чтобы было понятно, почему Соколов был откровенен с моей матерью. О своем близком конце он хорошо знал. Так вот, он рассказал матери, что командовал взводом, который расстрелял царскую семью. Считал, что это грех на его совести… Когда мы вернулись в Москву, отец нам сказал, что Соколов умер в Кремлевской больнице в 1938 году… Мне мать передала этот рассказ в конце 60-х годов, после смерти отца, так как дала ему слово, что это навсегда останется между ними…»

Почему же атташе Бялер берет у жены слово не рассказывать никогда о знакомстве с таинственным Соколовым? А потому, что неправду сказал он жене о конце «Соколова», ибо решил не пугать жену. Нет, совсем не в больнице, но действительно в 1938 году окончил жизнь этот «командир взвода, расстрелявшего царскую семью».

Впрочем, «командир взвода» – это такой же псевдоним, как Соколов Николай Алексеевич. Хотя последний – псевдоним насмешливый. Ибо мы помним – так звали знаменитого следователя, занимавшегося расследованием убийства Царской Семьи…

Но кто же он?

Выяснить несложно. Этот человек должен был занимать такую должность, чтобы «сам товарищ Ворошилов» – «Первый маршал» заставлял советского посла в Париже хлопотать об этом странном пациенте. Из всех участников расстрела таким мог быть только один – Александр Белобородов. Жестокий Белобородов. Веселый, беспощадный молодой Белобородов, который оставил навсегда лежать в уральских горах пятнадцать Романовых. Теперь – нарком внутренних дел РСФСР и смертельно больной, несчастный человек, с трудом глотавший жидкую пищу, которую подносила ему на ложечке сердобольная женщина… Но это еще не был его конец. Конец его ждал в Москве.

В 1938 году заберут «кремлевского боярина». И в лубянском доме жалкий, бессильный, придерживая спадающие брюки, познает он многое в этот миг… И уже потом, пройдя сквозь все муки ада, отправится уральский Наполеон к той последней стенке… К «пинку под зад».

Так с пулей в сердце встретил двадцатилетний юбилей казни Семьи Александр Белобородов.

Голощекин и К?

А потом пришла и его очередь.

Длинная вереница титулов товарища Филиппа:

С XII по XV съезд – кандидат в члены ЦК партии, с XV съезда – уже член ЦК. Главный государственный Арбитр при Совнаркоме. И с каждой ступенькой наверх – на ступеньку ближе к смерти.

В 40-х годах и он выполнил всю неминуемую программу «кремлевских бояр»: ГУЛАГ– расстрел и безымянная братская могила – яма, засыпанная землей.

В яме, предназначенной для них Отцом и Учителем, окончили свои дни расстрелянные Дидковский и Сафаров, и командарм Берзин. Лишь Толмачев, единственный из руководителей Уралсовета, – успел погибнуть на гражданской войне.

Но так или иначе все подписавшие приговор о расстреле погибли от пули.

«Но Давид сказал Авессе: не убивай его; ибо кто, подняв руку на помазанника Господня, останется ненаказанным?» (1 Цар. 26:9)

А непосредственные палачи?

Все, чьи имена нам достоверно известны, скончались в своей постели.

Ну что ж: «Прости им – не ведают, что творят», – молил в свой последний миг последний царь.

Команда уходит

В 1938-м, в том же году двадцатилетнего юбилея убийства Царской Семьи и в том же самом июле умирал от мучительной язвы другой главный участник – Яков Юровский.

Сын чекиста Медведева: «Отец говорил, что в последнее время у Юровского было плохо с сердцем, сильно переживал за дочь. И не мог ничего сделать. Никак помочь ей не мог».

Да, теория оказалась куда легче практики. А на практике отдать дочь… вот и платил железный комендант и сердцем, и язвой. Смертельная язва пожирала его внутренности. И уже зная, что умрет, в тот душный июльский день написал он письмо своим детям.

Окруженный бесконечными мертвецами, с отправленной на муки любимой дочерью, в ожидании гибели ближайших друзей – в страшном 1938 году он пишет своим детям… о прекрасном прошлом, настоящем и будущем.

«Дорогие Женя и Шура! 3 июля по новому стилю мне минет шестьдесят лет. Так сложилось, что я вам почти ничего не рассказывал о себе, особенно о моем детстве и молодости… Сожалею об этом. Римма может вспомнить отдельные эпизоды революции 1905 года: арест, тюрьму, работу в Екатеринбурге. (Жутковатая фраза! Где тогда могла несчастная Римма вспоминать о годах отца в царской тюрьме? В тюрьме советской, перед которой царская тюрьма ее отца была идиллией, санаторием. – Э.Р.)

В грозе Октября судьба повернулась ко мне самой светлой стороной… много раз видел я и слышал Ленина, он принял меня, беседовал со мной и как никто другой поддерживал меня в годы моей работы в Гохране. Мне посчастливилось близко знать вернейших учеников и соратников Ильича – Свердлова, Дзержинского, Орджоникидзе. Работать под их руководством, соприкасаться с ними по-семейному…

Судьба меня не обидела: если человек прошел три бури с Лениным и ленинцами, он может считать себя счастливейшим из смертных…

Хотя я смертельно устал от моих болезней, мне все еще кажется, что вместе с вами буду участвовать в будущих грядущих событиях, обнимаю вас, целую Римму, жен ваших и внуков моих. Отец».

И, читая это предсмертное письмо, я все время вспоминал другое последнее письмо убитого им и его товарищами доктора Боткина. Эти письма – автопортреты двух миров.

Юровский умирал, достигнув цели: в Музее Революции лежала его «Записка», где было рассказано, что это он застрелил последнего царя. В многочисленных книгах, вышедших на Западе, это подтверждалось. Он мог назвать себя «счастливейшим из смертных».

В 1952 году, совсем немного не дожив до семидесяти, благополучно умер персональный пенсионер Петр Захарович Ермаков. Его именем была названа улица в Свердловске.

В 1964 году скончался Михаил Медведев. Свой «браунинг» незадолго до смерти он сдал в Музей Революции.

Тот самый «браунинг» – номер 389965…

У «браунинга» была история. В самом начале века в Баку начали бороться с провокаторами, засланными в подпольные организации РСДРП. Для этой цели Медведев и приобрел свой «браунинг». В это время в Баку вождь бакинских революционеров Шаумян подозревал Кобу (Сталина) в том, что он – засланный в их организацию провокатор. Но Сталин арестовывается охранкой и исчезает из Баку. Так что вполне возможно: останься Сталин в Баку, и первая пуля из «браунинга» могла достаться будущему революционному царю. Но он вовремя исчез – и «браунинг» дождался последнего царя из рода Романовых.

К 1964 году оставались в живых только двое из бывших в той страшной комнате. Один из них – Г. Никулин. После расстрела судьба была к нему благосклонна.

Из автобиографии Никулина, написанной в 1923 году:

«В 1919 году по приезде в Москву оставлен в административном отделе Московского Совета, где исполнял следующую работу: зав. арестными домами города Москвы, начальника МУРа, заведующего управления принудительными работами и заместителя начальника МУРа».

В 1921 году бывший расстрельщик был переведен на новую работу – стал заведовать конторой государственного страхования. И служащие в конторе страхования очень удивились бы, узнав о недавнем прошлом своего начальника. Впрочем, он никогда о нем не говорил. Даже в автобиографии он не писал о нем. И только авторитет Юровского мог заставить «сынка» подписать то самое заявление в 1927 году – о передаче оружия коменданта в Музей Революции.

После смерти Юровского он окончательно вычеркивает из памяти происшедшее. Он женится второй раз. Его жена – красивая, властная, еще молодая женщина.

Из рассказа А.И. Виноградовой (Москва):

«Мои родители с ним дружили. Он был подтянутый, поджарый, со стройной фигурой. Очень приятный, с хорошим лицом. Он никогда не говорил о расстреле. И жена запрещала его об этом спрашивать… Никулин похоронен на Новодевичьем кладбище, недалеко от моего родителя».

Сын чекиста Медведева: «В конце жизни Никулин заведовал всем водоснабжением Москвы – Сталинской водопроводной станцией. Его жена хвасталась изобильной жизнью: что живут они в отдельном особняке, есть у них даже комната отдельная для собаки. Действительно, у них был огромный пес. Во время этого рассказа в комнате находилась Римма Юровская. Она только что вернулась в Москву после 20 лет лагерей. Ей негде было жить. И она насмешливо сказала: «Вот бы мне поселиться в комнате вашей собаки»…

20 лет просидела любимица екатеринбургского комсомола, всю школу сталинских лагерей прошла она, все прелести светлого будущего, о котором так любил мечтать ее отец, познала. И теперь, без квартиры, без здоровья, потеряв жизнь, – слушала она рассказ о жизни новых богачей, новых хозяев.

И все-таки, кто убил последнего царя? (конец одной борьбы)

Однако вернемся к Никулину.

В 1964 году сын чекиста Михаила Медведева, М.М. Медведев, уговорил Никулина записать на радио свои показания.

Это было непросто. Никулин привык «помалкивать» – как приказал им когда-то Вождь и Учитель. И хотя Сталин умер уже 11 лет назад, страх остался навсегда в этих людях…

Все-таки сыну чекиста Медведева удалось уговорить «сынка» Никулина. Сыграла, видно, роль смерть отца Медведева… Никулин почувствовал себя последним, кто мог для истории дать ответ очевидца…

Только недавно по подлинной стенограмме я узнал точное содержание его ответа. Вопросы задавал М. Медведев:

«Вот, я помню, в 1936 году, я еще был маленький, и Яков Михайлович Юровский к нам приходил и что-то писал… Помню, что они что-то с папой уточняли, иногда, как я помню, спорили… Тот первый выстрел в Николая… отец говорил, что он выстрелил, а Юровский говорил, что он выстрелил…»

«А я бы не сказал… – осторожно произнес Никулин, но тут же добавил: – Там ничего разобрать было нельзя. Был залп».

Высказался на эту тему во время беседы на радио и Родзинский: «Михаил Медведев (Кудрин) избрал мишенью Николая…»

Впрочем, он сам не видел расстрела – он рассказывает со слов других цареубийц… Но повторное захоронение Царской Семьи он видел, в нем участвовал. И описал его во всех страшных подробностях…

Все запомнил чекист: как приехали к шахте на рассвете, «как один человек спустился в воду с веревками и тащил трупы из воды… первым вытащили Николая…». Помнит он, «что такая холодная вода была, что лица у трупов краснощекие были, словно живые…». Помнит, как увидел обнаженное тело царя и как поразило его «удивительное физическое развитие Николая… мышцы, торс, живот, руки». Запомнил, как Юровский отправился за серной кислотой в город, а они «ходили в это время в деревню молоко пить…».

Описал в деталях, как создали они эту страшную тайную могилу: «Застрял в трясине грузовик, и мы машину еле вытащили… И тут у нас мелькнула мысль, которую мы осуществили…

Мы решили, что лучше места не найти… Мы сейчас же эту трясину расковыряли… залили трупы серной кислотой… обезобразили… Неподалеку была железная дорога…». Помнит, как они привезли гнилых шпал для маскировки могилы.

Похоронили в трясине только часть расстрелянных, «остальных сожгли…».

Но как только он переходит к сожжению, память тотчас начинает странно отказывать чекисту: «Сколько мы сожгли, точно не помню… и кого, точно не помню…». И он начинает странно ошибаться: «Вот Николая точно сожгли – помню… И Боткина… и, по-моему, Алексея…».

Незадолго до своей смерти, в начале 60-х годов, написал свои «секретные показания о расстреле» и сам чекист Михаил Медведев-Кудрин. И они также хранились в Центральном партийном архиве:

«Юровский читает решение о расстреле… «Так значит нас никуда не повезут?» – спросил Боткин. Юровский хочет что-то ему ответить. Но я уже спускаю курок. И всаживаю первую пулю в царя… Юровский и Ермаков также стреляют в грудь Николая почти в упор… На моем пятом выстреле Николай II валится снопом на спину…».

Но, видимо, сын Юровского узнал обо всех этих опасных записях.

И в том же, 1964 году в Музее Революции появляется переданная им копия «Записки» отца, где комендант из гроба вновь заявляет: «Я убил последнего царя».

Но Никулин оказался не последним из цареубийц, кто еще жил тогда на белом свете. В том же, 1964 году М.М. Медведев получил письмо из далекого Хабаровска от бывшего лейб-гвардейца и цареубийцы Кабанова. Жив, жив, курилка! Прочитав некролог в «Правде» о своем старом знакомом чекисте Медведеве, он написал его сыну. Так возникла их переписка. И старый чекист-пулеметчик, один из последних свидетелей Ипатьевской ночи, отвечает из Хабаровска на главный вопрос: «Тот факт, что от пули Вашего отца умер царь – это тогда знали все работники Уральской ЧК». Так продолжалась эта удивительная борьба «за честь расстрела».

В том же, 1964 году, когда записывались на Московском радио последние свидетели гибели Семьи, в Финляндии, на местном православном кладбище, хоронили 80-летнюю монахиню. Была она пострижена, но в монастыре не жила, и обряд пострижения ее в инокини был совершен тайно. Постриглась она, исполняя обет, данный ею еще на родине, в России. После тайной инокини осталось множество удивительных фотографий – Царское Село, дворец в Ливадии – допотопный, канувший в вечность мир. Остались и акварели, писанные рукой последней императрицы, и рисунки последнего цесаревича, и письма царицы и ее детей.

Да, это была она. Перевалив за половину двадцатого века, ушла из жизни Анна Вырубова…

И с нею ушла эпоха.

И опять – тайны?

Гора новых читательских писем – мучительных писем. Я все пытаюсь поставить точку в книге. А они все приходят и приходят…

Пишет племянница Елизаветы Эрсберг – комнатной девушки Царской Семьи: «Несколько слов о судьбе тетки после расстрела Царской семьи. Когда Колчак взял Тобольск, Елизавету пригласили на допрос в комиссию следователя Николая Алексеевича Соколова (как оказалось, он был однокашником моего отца по третьей гимназии). С авангардными белыми частями Елизавета прибыла в Екатеринбург. Наняла лодочника, искала трупы в пруду и на каком-то болоте (такую она получила информацию), но ничего не нашла. Потом с миссией Красного Креста проследовала через Дальний Восток, Японию, Америку, Францию в Данию, к матери царя императрице Марии Федоровне. Получила от Марии Федоровны субсидию, далее через Швейцарию и Чехословакию прибыла в Россию в ноябре 1928 года. Впустили ее на родину опять же по личной просьбе моего отца Молотову. На границе Лиза дала подписку о 24-часовой явке в ЧК. Когда она пришла, то дала подписку о неразглашении данных жизни семьи царя и обстоятельств с этим связанных… В 1937 году умер отец, и мы с тетками стали мало общаться…

Теперь об истории подруги тети Лизы – Анны Демидовой, будто бы расстрелянной в Ипатьевском доме.

Нет, история Анны Демидовой не кончилась в день расстрела. И вот почему я делаю этот вывод. Отец любил фотографировать, у нас были в коробке негативы, где были виды загородных парков, а на их фоне фотографии знакомых. Очень много было изображений тетки Елизаветы в обществе Демидовой и других царских служащих. Поэтому я хорошо знала лицо Анны Стефановны и как сейчас вижу ее перед глазами. Среднего роста, полная, с простоватым круглым лицом, с зализанными у висков волосами и кичкой на макушке…

Еще до возвращения в Россию тетки Елизаветы я была вывезена в гости к ее сестре. Чтобы позабавить меня, мне дали альбом в красивом ониксовом переплете – альбом тети Елизаветы. В нем было не менее 10 фотографий Демидовой. Я ее уже узнавала. А вот кто была в этом же альбоме высокая, худощавая, рябая женщина, мне объяснить не могли – дескать, тетя приедет и расскажет. На Рождество 1929 года, когда тетя Елизавета была уже дома, мы приехали к теткам. Я снова попросила альбом и начала его листать, но все фото Демидовой, даже в группах, исчезли или были замазаны. На мой вопрос, где фотография «папиной невесты», тетки зашикали, а когда я осведомилась насчет неизвестной высокой, рябой женщины, Елизавета сказала, что это был очень хороший человек, но она погибла. И заплакала.

Тетки умерли от голода в один день, 12 марта. Их хотели эвакуировать и взяли в ЖАКТ паспорта, но они не поехали. А хлебные карточки без паспорта им не дали. (Так от голода умерла комнатная девушка царицы. – Э.Р.)

История Демидовой выплыла позже. Я работала на заводе ЭРТО (Ленинград, Лермонтовский, 54). В 1968 году к нам в цех номер 17 пришел мастер-техник компрессорных установок Демидов. Я увидела его в первый раз и оторопела – где я видела это лицо? И вдруг осенило – Анна Демидова. Я как-то пошутила в разговоре с ним, что если одеть ему капор, то он сойдет за знакомую даму. И спросила, нет в его роде Анны Степановны Демидовой. Он ответил: не Степановны, а Стефановны, это старшая сестра моего отца. Он рассказал, что Анна Демидова умерла после Отечественной войны. Как описал мне ее Демидов, она была среднего роста, полная, с зализанными волосами, выпивала, курила, из дома не выходила… племянника своего то ли боялась, то ли не любила. Как встретит в коридоре – убегала. По ночам бредила, кричала. Так что брат ее в комнате запирал. Просила я Демидова написать о тетке, он: «Под монастырь подведешь».

Расстрелянная под именем Демидовой по всем описаниям была – высокая… Так кто же она была, та высокая женщина из альбома, которую расстреляли вместо Демидовой?»

Я откладываю письмо… «Вместо Демидовой?» Еще один миф? Или еще одна загадка…

И новое письмо: сведения о странном человеке – Филиппе Григорьевиче Семенове, который считал себя спасшимся Алексеем… Оказалось, этот загадочный человек во времена Хрущева вышел из лагеря, жил в Ленинграде, женился и умер только в 1979 году…

И, умирая, взял с жены слово, что она его перезахоронит рядом с остальной Царской Семьей…

А вскоре раздался звонок междугородной…

В трубке послышался кашель, и заговорил знакомый голос… Боже мой, я уже закончил книгу, я уже написал эту строчку, похожую на цитату из романа: «Больше моего Гостя я никогда не видел», – и вот опять этот загадочный человек!

Голос произнес без всякого вступления:

– Вчера в одну из больниц города Свердловска, переименованного нынче, как вам известно, опять в Екатеринбург, в морг привезли останки 9 человек. Надеюсь, вы поняли, о ком я говорю?

– Нет, – сказал я, уже догадавшись.

– Да это останки, которые были в могиле, описанной Юровским… Вчера могилу вскрыли.

И в трубке раздались гудки.

Только через несколько дней после этого звонка в газетах появились сообщения: 12 июля в окрестностях деревни Коптяки вскрыта могила, где предположительно захоронены останки Царской Семьи.

И вот Гость опять сидит в моем доме. Он сильно сдал за эти месяцы, видимо, болен, разговор все время прерывался его кашлем, но постоянная саркастическая усмешка – все та же.

– Ну вот, видите… Немного прошло после нашей последней встречи, а сколько событий: Ленинград опять стал Санкт-Петербургом, Свердловск – Екатеринбургом, запрещена КПСС… Да, как совпало: вы окончили книгу о последнем царе одновременно с окончанием эры коммунизма в России…

Итак, могила, описанная Юровским, вскрыта. (Я понял, что вступление окончено и начался рассказ.) Впрочем, первая попытка ее вскрыть была еще в 1979 году…

– Я знаю об этом.

Но, будто не слыша, он продолжал:

– В 1979 году трое свердловских геологов и один московский литератор нашли могилу, описанную Юровским.

Они вынули из могилы три черепа, сделали слепки и возвратили черепа обратно в могилу. Один из черепов с зубным золотым «мостом», по их предположениям, принадлежал Николаю… Обо всем этом они, естественно, хранили молчание. И через 10 лет они впервые рассказали в печати всю историю.

И вот сейчас, через 12 лет, во второй раз вскрывают могилу. Дело в том, что в Екатеринбурге пронесся слух, что Москва решила вскрыть захоронение и увезти останки. И как когда-то Екатеринбург не отдал Романовых Москве при их жизни, так и теперь решил не отдавать после смерти… И вообще, все это напоминало те времена: тогда тайно убили, сейчас тайно выкапывают… солдаты обнесли место работ оградой. Охрана никого туда не пропускала. И как тогда, в июле 1918 года, нынче стояла страшная жара… но в день раскопок могилы пошел проливной дождь…

– Вы присутствовали при этом?

– Мне – необязательно. Мне обязательно знать… Вскрывали варварски, без священника… Было около полуночи, когда они наткнулись на настил из шпал. А потом пошли кости и целые скелеты, черепа с пулевыми отверстиями, со следами ударов прикладами… осколки сосудов от той самой серной кислоты, которая должна была обезобразить трупы «для неузнаваемости», и обрывки той веревки, при помощи которой тела когда-то доставали из первой шахты… Кстати, все это непрерывно снималось тремя камерами… Потом в ящиках от солдатских карабинов торопливо вывезли останки… А на месте могилы осталась яма и быстро заполнилась дождем… Грязная лужа… Потом солдаты забросали ее землей и дерном… В морге местной больницы положили Царскую Семью. Судебно-медицинские эксперты очищали от земли кости, черепа, сушили их, ставили инвентаризационные номера… Мученики, превращенные в археологическую находку… И опять под охраной. – Он замолчал.

– Значит, вы считаете, что это действительно царская могила?

– Я считаю, что обнаружена та могила, о которой написал Юровский. Находятся ли в ней останки Царской Семьи? Или они были сожжены, а это всего лишь лже-могила?.. Я думаю, что те, кто создавал это страшное захоронение, постарались, чтобы на сей вопрос ответить было нелегко… Но если все-таки будет доказано, что это – Царская Семья, тогда очень интересны первые итоги экспертизы, сообщенные недавно на пресс-конференции: из 11 расстрелянных в могиле найдено только 9 скелетов.

Останки Алексея и один женский скелет в могиле отсутствуют…

После этого визита я стал получать от него удивительные «подарки». Вся работа екатеринбургской экспертизы была тогда окружена строжайшей секретностью – и тем не менее он прислал мне подробный чертеж расположения трупов в таинственной могиле. А потом на моем столе оказались фотографии найденных царских черепов… Этот череп с пулевым отверстием и есть очаровательная Ольга?.. А этот, с проломом на месте носа, – наш герой, последний русский царь?

В очередной раз Гость позвонил мне и сказал:

– Раскопки продолжаются: ищут недостающих двоих, точнее, остатки кострища, где, по утверждению Юровского, были сожжены эти двое. Ищут, потому что рассчитали: не мог он совершенно бесследно сжечь два тела – для этого понадобилось бы слишком много дров, слишком много бензина и слишком много времени. Всего этого у Юровского не было… Но тем не менее кострища пока не нашли. – Он засмеялся. – Двое по-прежнему отсутствуют.

– А если их все-таки найдут?

– Это будет лишь означать, что спасенным двоим не удалось долго прожить, что они все-таки умерли от полученных ран. Или спасители, перевязывая раны, наткнулись на бриллианты и попросту их ограбили, оставив умирать в лесу… А далее легко представить, как трупы обнаружил там мой друг Петр Захарович Ермаков, не находивший себе места после их исчезновения. И, возможно, сам сжег их или попросту где-то закопал за неимением времени… – И опять раздался его смешок.

– Хотя… зная изворотливый характер славного чекиста, не следует исключать и другой вариант: никого не найдя, он мог для страховки сжечь похожие трупы, благо в те годы в ЧК был большой выбор расстрелянных… Так что экспертизе следует быть особенно тщательной…

И опять его новый звонок – и, как всегда, без предисловия:

– Я слышал, вас долго не было в России. Надеюсь, вы в курсе последних достижений экспертизы… Компьютерным совмещением черепов и фотографий установлено на 90 процентов, что два черепа принадлежат царю и царице. Так они объявили.

Ну а для проверки – «фрагменты останков», или, попросту говоря, осколки костей скелетов, отправились в Англию… Там есть Центр криминальных исследований в министерстве внутренних дел Британии… Из костей будет выделена ДНК… ее хотят сравнить с генетическим кодом кого-то из ныне здравствующих представителей английского королевского дома. Они – ближайшие родственники Романовых… Согласились помочь… не захотели помочь им при жизни – помогут после смерти…

Кстати, в Москве, в вашем любимом Архиве Октябрьской Революции, который стыдливо именуется нынче Государственный Архив России – нашлись волосы Николая…

Я все это знал. Я знал, что их прах отправился в страну, где в конце прошлого века они были так счастливы. И я уже видел в бывшем Архиве Октябрьской Революции эту папку…

70 лет хранилась в Архиве папка со странным названием: «Конверт с короной и надписью «Аничков дворец». Внутри папки действительно лежит маленький конвертик с типографской надписью «Аничков дворец» и тисненой короной.

Но на нем есть еще одна надпись – уже от руки, по-английски: «Волосы Ники, когда ему было три года». И подпись – «Алике».

В конвертике лежат золотистые кудри маленького Ники…

Как на той первой, его младенческой фотографии.

– И опять загадка, – продолжает Гость. – Есть версия…

Но я не хочу его больше слушать. Хватит!

Хватит загадок, хватит воскрешений! Но опять из небытия – призрак Ипатьевского дома, и княжны на коленях у стены… и торчащие из дверей руки с револьверами… и фуражка Государя, откатившаяся к стене… и сам он, упавший навзничь… Господи, помилуй!

Неужели никогда не закончить мне эту книгу?

Часть третья Смерть Сталина

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Иосиф Сталин (Хозяин)

Василий – его сын

члены Президиума ЦК:

Лаврентий Берия

Вячеслав Молотов

Лазарь Каганович

Анастас Микоян

Николай Булганин

Георгий Маленков

Никита Хрущев

Климент Ворошилов

Виктор Абакумов – нарком внутренних дел

Иван Хрусталев – начальник "выездной охраны” вождя

Петр Лозгачев – охранник Сталина

Возвращение страха

«Дружков»

В июле 1945 года Сталин выехал в Потсдам на мирную конференцию. 17 ООО бойцов НКВД охраняли маршрут его поезда. На каждом километре пути стояли от 6 до 15 человек охраны. Путь стерегли 8 бронепоездов НКВД. Это была демонстрация могущества Богосталина. Священный поезд, вызывая ужас подданных, мчался по разрушенной стране.

На Потсдамской конференции уже не было двух участников «медового месяца». Рузвельт лежал в могиле, а Черчилль во время конференции улетел на выборы и не вернулся: в Англии победили лейбористы во главе с Эттли. И Хозяин высказался о том, как ничтожна западная демократия, если может поменять великого Черчилля на жалкого Эттли.

Итак, союзников представляли президент Трумэн и Эттли. Но если он сумел обыграть тех двух титанов, что ему эти двое?

В Потсдаме и после – весь 1945 год – они продолжали делить послевоенную Европу Большое впечатление на союзников произвел его нарком иностранных дел Молотов. Именно тогда вокруг него возник загадочный ореол. Молотов завораживал удивительной молчаливостью, жесткой непреклонностью, коварными ходами, гипнотизировал неторопливостью и порой озадачивал отсутствием «нет» и «да» по самым простым вопросам.

Разгадку «великого дипломата Молотова» я нашел в Архиве президента.

Оказывается, весь 1945 год Молотов получал подробнейшие указания из Москвы от некоего Дружкова. Множество шифрованных телеграмм отправил Молотову этот неутомимый Дружков.

Понять, кто скрывался за псевдонимом, труда не составляло. Кто мог приказывать Молотову, второму человеку в государстве? Конечно, Сталин.

Видимо, демонстрируя свое дружелюбие Молотову, Хозяин назвал себя ласковым именем Дружков.

В телеграммах Дружков диктует Молотову буквально каждый шаг во внешней политике (как прежде диктовал в политике внутренней). Никакого «советского Меттерниха»-Молотова не существовало, был все тот же передатчик желаний Хозяина, не смеющий самостоятельно принять ни единого решения. Отсюда и величественная неторопливость Молотова, и загадочная нерешительность в простейших вопросах.

В последние дни гитлеровской Германии, когда шла безумная гонка соперников-союзников – кто возьмет Берлин, – решалось и будущее Польши. Трумэн и Черчилль в своем общем послании попытались отстоять демократическую Польшу. Но Дружков велит Молотову быть непреклонным и сообщает, что ему говорить: «Объединенное послание президента и Черчилля по тону мягко, но по содержанию никакого прогресса. Если попытаются поставить вопрос об общих принципах польской программы, ты можешь ответить, что принципы эти изложены в послании Сталина. Без их принятия ты не видишь возможности добиться согласованного решения… Дружков».

Перед Потсдамом посол Гарриман информировал президента Трумэна: Сталин дорожит помощью союзников – ему надо восстанавливать разрушенную страну. Следовательно, в Потсдаме на него можно будет давить. И союзники приготовились быть непреклонными – отстоять Восточную Европу и, в частности, Польшу. Тем более что Трумэн прибыл в Потсдам накануне успешных испытаний американцами атомной бомбы. Но как только Трумэн заговорил со Сталиным об уступках, он с изумлением услышал рявкающее, безапелляционное «нет». «Нет» – ибо его армии оккупировали Европу, он заплатил за это «нет» миллионами жизней своих солдат. «Нет», – как эхо, тотчас повторяет Молотов. Сталин не успокоился, пока не посадил править Польшей своего ставленника Берута.

9 августа СССР вступил в войну с Японией. Все было как рассчитывал Хозяин. Его войска буквально растерзали Квантунскую армию. Он не только забрал Курилы и Южный Сахалин, отомстив Японии за победу над царской Россией. Поражение Японии, захват Маньчжурии позволили ему открыто поддержать армию Мао Цзедуна в Китае. Советские специалисты и военная техника помогли Мао захватить Северный и Центральный Китай. Многомиллионная страна, величайший человеческий резерв готов присоединиться к Великой мечте.

Все заманчивее перспектива…

Торг по поводу будущего Европы продолжился на сессии Совета министров иностранных дел союзников.

Дружков наказывает Молотову: «12.9.45…Необходимо, чтоб ты держался крепко. Никаких уступок в отношении Румынии…»

И Молотов действует, постоянно консультируясь с Хозяином. Любой, даже самый ничтожный вопрос он не смеет решать без Дружкова:

«Молотов – Дружкову. Шифрограмма. 15.9.45. По приглашению Эттли сегодня вечером обедали в загородной резиденции премьера. Были Эттли и Бевин (британский министр иностранных дел. – Э.Р.) с женами. Обед и послеобеденная беседа прошли в сравнительно непринужденной атмосфере. Эттли и особенно Бевин предлагали расширить неофициальные встречи между русскими и англичанами. Он очень советовал послать в Лондон советских футболистов, а также оперно-балетную труппу. Было бы хорошо, если бы я мог дать им более определенные ответы по обоим этим вопросам».

Но без указаний Дружкова нарком не смеет дать «определенный ответ» даже насчет балетных танцоров. И приходится ему загадочно молчать.

Постоянно дирижирует Дружков: «В случае проявления непримиримости союзников в отношении Румынии, Болгарии и т. д. тебе следовало бы дать понять Бирнсу (Государственный секретарь США. – Э.Р.) и Бевину, что правительство СССР будет затруднено дать свое согласие на заключение мирного договора с Италией».

К концу заседаний Совета Дружков приказывает своему наркому пойти в решительную атаку: «Пусть лучше первый Совет министров провалится, чем делать существенные уступки Бирнсу. Думаю, что теперь можно сорвать покровы благополучия, видимость которого американцы хотели бы иметь».

Конец «медового месяца»

Молотов все еще не понимает новых идей своего повелителя. Он, как и Гарриман, знает, что помощь союзников нужна, и сообщает Хозяину предложения Запада о возможных взаимных уступках. И получает в ответ то же самое рявкающее «нет»: «Союзники нажимают на тебя, чтобы сломить волю, заставить пойти на уступки. Ясно, что ты должен проявить полную непреклонность… Возможно, что совещание кончится… полным провалом. Нам и здесь не о чем горевать…»

Думаю, здесь Молотов начал понимать. Ох, как это важно – вовремя понять тайные желания Вождя, ибо от этого зависит сама жизнь Молотова. Да, Дружков хочет провала Совета министров иностранных дел. Он больше не собирается идти вместе с союзниками. «Медовый месяц» с капиталистами закончился. И Молотов тотчас становится холодно-непримиримым.

Так что Гарриман ошибся: в 1945 году Сталин отнюдь не хотел помощи союзников, более того – жаждал разойтись с ними. Но почему?

Было множество причин. Одна из них – иметь возможность оставить у себя всю захваченную Восточную Европу, Балканы. Никаких обещанных «процентов влияния». Мощный единый лагерь социализма, противостоящий Западу, – вот что собирается создать Хозяин.

Теперь его нарком избирает новый тон общения с союзниками – все время ссорится, нигде и ни в чем не дает себя ущемить.

Американцы, сбросившие на Японию атомные бомбы, упоены победой.

Проигрывая Китай, они занялись будущим Японии. Хозяин почувствовал: здесь его пытаются оттеснить. И союзники тотчас услышали яростное сталинское «нет».

«26.9.45. Молотову. Я считаю верхом наглости американцев и англичан, считающих себя нашими союзниками, то, что они не захотели заслушать нас как следует по вопросу о Контрольном совете в Японии».

Он предлагает Молотову проверенный способ исправить ситуацию – шантажировать союзников: «Мы имеем сведения, что американцы наложили руку на золотой запас Японии, исчисляемый в 1–2 миллиарда долларов, и взяли себе в соучастники англичан. Нужно намекнуть им на это, дав понять, что здесь лежит причина того, что американцы и англичане противятся организации Контрольного совета в Японии и не хотят подпускать нас к японским делам».

И уже вскоре Гарриман вручил Молотову ноту о Контрольном совете: «30.9.45…Будет учрежден Союзный военный Совет под председательством Главнокомандующего союзных держав. Членами Совета будут: СССР, Китай, Британское содружество наций».

Сталин выиграл и здесь. Несмотря на атомную бомбу.

Охота за бомбой

Во время Потсдамской конференции состоялось первое испытание сверхоружия XX века – атомной бомбы. Счастливый Трумэн узнает, что «бэби родился». Гегемония сталинской военной машины перестала существовать.

Наступает великий миг: Трумэн торжественно сообщает Сталину об испытании сверхоружия. Теперь диктатору придется быть поуступчивее!

Но… Сталин удивительно равнодушно отнесся к сообщению. Трумэн в изумлении: престарелый Вождь явно не понял силы нового оружия! Торжества не получилось.

Равнодушно отнесшийся к сообщению Хозяин был давно и отлично информирован о рождавшемся «бэби». Как, должно быть, усмехался великий старый актер, когда наивный Трумэн, торжествуя, подошел оглушить его грозной вестью.

Проклятое новое оружие давно не давало ему покоя! Это был вопрос жизни и смерти Великой мечты.

Он лихорадочно включился в ядерную гонку, но с большим опозданием. И, как всегда, решил одним скачком догнать конкурентов.

В Архив Октябрьской революции во времена Горбачева поступили из КГБ «Особые папки товарища Берии». Под грифом «Совершенно секретно» в них были донесения, рапорты и отчеты, которые читал всесильный глава НКВД. В папке за 1946 год хранилась докладная записка «О результатах проверки состояния строительства номер 817 Курчатова и номер 813 Кикоина». Под номерами скрывались сверхсекретные объекты, где создавался советский «бэби», а Исаак Кикоин и Игорь Курчатов были знаменитыми физиками, участвовавшими в разработке бомбы.

В 1946 году наркоматы были переименованы в министерства, а Совнарком – в Совет министров.

Тогда же Хозяин разделил ведомство Берии – всесильный НКВД – на два министерства – государственной безопасности и внутренних дел. Но Берия на посту заместителя председателя Совета министров по-прежнему курировал обе могущественные епархии.

Во главе госбезопасности стоял сподвижник Берии, верный Меркулов. Хозяину это не нравится, и он заменяет его Виктором Абакумовым, человеком далеким от Берии, начальником СМЕРШа (СМЕРШ – Смерть шпионам – военная контрразведка в армии. Не только боролся со шпионами, но и контролировал политическую благонадежность «своих», вмешивался в назначение командиров, прославился беспощадными расстрелами на фронте).

Берии и его секретным ведомствам Хозяин поручает новую работу – создание атомной бомбы. Но как и Молотов во внешнеполитической деятельности, так и Берия в истории атомной бомбы – всего лишь рабочие лошадки, управляемые Хозяином.

Еще перед войной советские физики Я. Зельдович, Ю. Харитон, Г. Флеров и Л. Русинов имели достижения в ядерных исследованиях, но ни сам Хозяин, ни его сподвижники не понимали тогда важности этих работ. Их интересовало оружие грядущей войны – танки, самолеты, орудия. Колеблющиеся стрелки приборов, приводившие в такой восторг физиков, их не воодушевляли. И когда Зельдович и Харитон выяснили условия возникновения ядерного взрыва, получили оценку его мощи – Хозяину даже не сообщили об этом. Но вот разведка донесла из Лондона поразившую его новость. Ее передал физик-теоретик К. Фукс, коммунист, покинувший Германию и работавший в Англии в секретной группе по разработке ядерного оружия. Узнав, что работа ведется втайне от русских, Фукс начал передавать известную ему информацию в посольство СССР. Советская разведка устанавливает с ним связь. Именно тогда Хозяин оценил наконец возможности нового оружия и продумал путь скорейшего преодоления опасного отставания: поручил ядерную гонку Берии. Его шпионы должны были добыть информацию, кроме того, ведомство Берии имело неограниченные ресурсы, а в его «шарашках» трудились блестящие ученые. Сверхсекретность ведомства гарантировала и сверхсекретность ядерных работ.

И тогда понадобился прежний распущенный Коминтерн – его люди. К ним, чьи друзья и соратники погибли в сталинских застенках, его шпионы обращаются с формулой, которую он разрешил им повторять: «Сталины приходят и уходят, а первое в мире социалистическое государство остается».

Супруги Розенберги, Фукс – его разоблаченные помощники. Идейные помощники. А сколько осталось неразоблаченных!

Я уже писал о мемуарах генерал-лейтенанта Судоплатова. Это дезинформация, уводящая от реальных тайн. И я часто вспоминаю другого генерала разведки – Василия Ситникова. Когда я познакомился с ним, он работал зампредом в ВААПе – Всесоюзном агентстве по авторским правам. На эту должность традиционно назначались функционеры КГБ, отошедшие от активной деятельности. В ВААПе Ситников держался весьма либерально. Будучи человеком Андропова, Ситников многого ожидал от перестройки, но стал одной из ее первых жертв – его выгнали на пенсию. Мне кажется, именно тогда в его голове забродила эта мысль – написать воспоминания… Как-то я встретил его на улице. Он нес старый номер журнала «Иностранная литература». Мы разговорились.

– Здесь, – сказал Ситников, – напечатана документальная пьеса «Дело Оппенгеймера»… Нет, не Оппенгеймер тут интересен. – Он улыбнулся знакомой улыбкой всеведущего, той самой, какую я видел когда-то у следователя Шейнина. И, помолчав, добавил: – Берия часто повторял слова Сталина: «Нет такого буржуазного деятеля, которого нельзя подкупить. Только надо понять чем. Для большинства – это деньги. Если он остался неподкупен, значит, вы пожадничали. Но там, где все же не пройдут деньги, пройдет женщина. А где не пройдет женщина, там пройдет Маркс». Лучшие люди на нас работали из-за идей. Если бы записать все, что я об этом знаю! Думаю, напишу…

Я узнал, что он умер – вскоре после нашего разговора.

После возвращения Хозяина из Потсдама Берия передал физикам: «Товарищ Сталин сказал: «Атомная бомба должна быть сделана в кратчайший срок – во что бы то ни стало». И пообещал ученым лагеря в случае неуспеха.

С 1943 по 1946 год информация из США, переданная шпионами, содержала обширные сведения, необходимые для создания ядерного оружия. Руководитель проекта Курчатов, узнав, что бомба, о которой он уже много знал, успешно испытана в США, решил повторить оправдавшую себя схему. Он не смел рисковать, разрабатывать свое – ведь Хозяин велел «в кратчайший срок»… Он выбрал путь воссоздания американской бомбы.

Первое испытание атомной бомбы в СССР успешно прошло 29 августа 1949 года. Хозяин добился своего: догнали Америку, и в кратчайший срок. После взрыва он щедро раздал награды своим ученым и сказал: «Если бы мы опоздали на полтора года, то, наверное, попробовали бы ее на себе».

На «глубоком языке» это означало: вскоре мы попробуем ее на других.

Все вернулось: у него вновь была самая мощная в мире армия – и по бомбам сравнялись.

Теперь Хозяин дал волю своим ученым, и они его не подвели – уже в 1951 году создали свою атомную бомбу. Она была мощнее первой более чем в два раза и в два раза легче, что было важно для ее доставки.

В 1951 году он уже думал о доставке, ибо тогда уже готовил страну и человечество к осуществлению грандиозного замысла. Апокалипсис приближался.

Сталин часто повторял: «Русские всегда умели воевать, но никогда не умели заключать мир».

Он сумел – выиграл все, что мог.

Молотов: «После войны на дачу Сталину привезли карту СССР в новых границах. Он приколол ее кнопками на стену. «Посмотрим, что у нас получилось: на Севере у нас все в порядке. Финляндия очень перед нами провинилась, и мы отодвинули ее границу от Ленинграда, Прибалтика – эта исконная русская земля – снова наша, белорусы у нас теперь все, украинцы тоже, молдаване тоже вместе. Итак, на западе у нас нормально». И он перешел к восточным границам. «Что у нас здесь? Курильские острова наши, Сахалин полностью… Посмотрите, как хорошо – и Порт-Артур наш!» Он провел трубкой по Китаю: «Китай, Монголия – все в порядке».

Расширенные границы Империи были окружены теперь безропотными странами-сателлитами. Правда, оставалась Финляндия, которая перед ним «очень провинилась», воюя на стороне Германии. Теперь его агенты почти открыто вылавливали в Финляндии русских эмигрантов, нашедших там прибежище после революции, и доставляли в Москву. Финны должны были этого не замечать… Такая Финляндия его устраивала. Пока.

«А вот здесь граница мне совсем не нравится, – сказал Сталин и показал южнее Кавказа. – Дарданеллы… Есть у нас претензии и на турецкие земли… и Ливию». Здесь его министр, должно быть, похолодел: Хозяин говорил о новом переделе мира.

Нет, Молотов испугался не за мир и человечество. Просто он наверняка вспомнил 1937 год: средством для подготовки страны к войне Хозяин сделал тогда террор. И вот он снова заговорил о войне. Значит, впереди новое усмирение? Большая кровь?

Молотов испугался за себя.

Военный лагерь социализма

Сталину нужна была решительная ссора с Западом, нужны были враги, новая опасность для страны Советов, чтобы покончить с играми в демократию в странах Восточной Европы. И жестко завинтить гайки внутри страны.

На помощь пришел… Черчилль! В 1946 году он произносит свою знаменитую речь в Фултоне: призывает Запад «стукнуть кулаком», ибо Сталин не понимает слабых… «В результате Советы контролируют уже не только всю Восточную, но и Центральную Европу».

Трумэн и Эттли открестились от речи Черчилля – но поздно. Хозяин смог объявить: СССР снова угрожает агрессия. Началась столь ему желанная война взаимных проклятий – «холодная война». Полились потоки статей и выступлений по радио – об «угрозах империалистов», о «поджигателях новой войны».

У Хозяина развязаны руки. С 1946 по 1949 год он открыто, грубо формирует «могучий лагерь социализма»: Чехословакия, Венгрия, Румыния, Польша, ГДР, Болгария, Югославия – всюду сажает покорных ему коммунистических правителей.

Он создает Коминформ – законнорожденное дитя Коминтерна, рычаг управления лагерем социализма, постоянно-действующее совещание коммунистических партий. Здесь он дирижирует – вырабатывает общую политику. Здесь западные компартии получают от него деньги и распоряжения. Все, что происходит внутри лагеря, происходит только с его ведома. Никакой самодеятельности – за всем следит Хозяин, беспощадно карает всякую попытку решать без него.

Правда, был сбой. Он узнает, что Тито, верный Тито – ведет свою интригу: не согласовав с ним, попытался присоединить к Югославии Албанию, заключил договор о взаимной безопасности с другим его холопом, Димитровым, посаженным править Болгарией. Теперь Тито уже предлагает Болгарии объединиться в конфедерацию, более того, пытается включить туда Польшу, Чехословакию и даже Грецию.

Хозяин понял: появился опасный жеребец и уводит его табун. Гнев его был ужасен. Последовали грозные статьи в «Правде». Он вызвал к себе Димитрова и Тито. Но Тито, всегда помнивший о судьбе коминтерновцев, вместо себя послал соратников.

В холодном феврале 1948 года в Кремле Хозяин принял обе делегации. Он орал на Димитрова: «Вы зарвались, как комсомолец… Вы и Югославия ничего не сообщаете о своих делах».

Посланец Тито Кардель попытался сгладить: «Никаких разногласий нет». В ответ последовал яростный поток сталинских слов: «Ерунда! Разногласия есть, и весьма глубокие. Вы вообще не советуетесь. Это у вас принцип, а не ошибки!»

Было принято постановление о постоянных консультациях в будущем. Но Хозяин решил избавиться от Тито. Теперь он ему нужен был как враг, как прежде Троцкий, чтобы карать за связь с ним, чтобы, проклиная его, цементировать лагерь покорных. И возвращать Страх.

Коминформ единодушно обрушивается на Югославию. Тито и его страну изгоняют из «лагеря».

Но вместо маленькой Югославии Хозяин получил огромный Китай. В октябре 1949 года войска Мао заняли Пекин. Великая восточная держава коммунистов была создана. Вскоре при помощи китайских войск на карте мира появилась коммунистическая Северная Корея. Он прочно обосновался и в Азии. Созданный им лагерь социализма обладал теперь бесконечными человеческими ресурсами. Как близка Великая мечта!

Но сначала предстояло вернуть в страну Страх.

Задел на кровавое будущее

Молотов не ошибся – Хозяин готовил страну к невиданным испытаниям.

Уже во время войны его тревожили военачальники, привыкшие к своеволию, вкусившие славы. Война еще шла на территории СССР, а он уже готовился их усмирять. В 1943 году Абакумов получил указание записывать телефонные разговоры его маршалов и генералов (папки с этими записями остались в архивах КГБ).

Но особенно усердно пришлось записывать после войны. Вот отрывок одного из таких разговоров 1946 года. Беседуют генерал-полковник В. Гордов (Герой Советского Союза, командовал Сталинградским фронтом летом 1942 года, в 1946 году был отправлен в Приволжский военный округ командующим) и генерал-майор Ф. Рыбальченко – начальник его штаба.

«28.12. 46. Оперативной техникой зафиксирован следующий разговор Гордова и Рыбальченко:

Р. – Вот жизнь настала – ложись и умирай… Как все жизнью недовольны, прямо все в открытую говорят: в поездах, в метро, везде прямо говорят.

Г. – Эх, сейчас все построено на взятках и подхалимстве, а меня обставили в два счета, потому что я подхалимажем не занимался.

Р. – А вот Жуков смирился, несет службу (герой войны был тихо отправлен начальствовать в провинциальный военный округ. – Э.Р.).

Г. – Формально службу несет, а душевно ему не нравится…» И так далее.

«31. 12. 46. Оперативной техникой зафиксирован следующий разговор между Гордовым и его женой Татьяной:

Г. – Почему я должен идти к Сталину – просить и унижаться перед (идут оскорбительные и похабные выражения по адресу товарища Сталина).

Т. – Я уверена, что он просидит еще только год…

Г. – Я ж его видеть не могу, дышать с ним одним воздухом не могу, а ты меня толкаешь, говоришь – иди к Сталину. Инквизиция сплошная, люди же просто гибнут. Эх, если бы ты знала хоть что-нибудь… Ты думаешь, что я один такой? Совсем не один, далеко не один.

Т. – Люди со своими убеждениями раньше могли пойти в подполье, что-то делать… А сейчас заняться даже нечем. Вот сломили даже такой дух, как Жуков.

Г. – Жукова год-два подержат, и потом ему тоже крышка…»

Так что это уже не были пустые вымыслы.

Гордов, его жена и Рыбальченко были арестованы в январе 1947 года и позже расстреляны. Но Хозяин помнил: «Ты думаешь, что я один такой? Совсем не один, далеко не один».

И будут расстреляны еще несколько «говорунов»-военных. Среди них – Г. Кулик, бывший маршал, разжалованный в генералы.

Во всех крамольных разговорах военных все время возникал Жуков. Сталин понимал: пока Жуков на свободе – центр скрытой военной оппозиции будет существовать. Но нужна была наживка крупного размера, чтобы поймать такую акулу, и он велел добыть ее.

Апрельской ночью 1946 года командующий ВВС маршал авиации Новиков был встречен у подъезда своего дома. Маршала втолкнули в машину, доставили, как он писал сам, «в какую-то комнату, сорвали маршальскую форму, погоны, выдали рваные штаны и рубашку». Шутка, которую услышал де Голль, стала былью. Одновременно были арестованы все руководители авиационной промышленности.

Абакумов умело повел следствие и быстро заставил героев войны оклеветать себя. Они подтвердили: выпускали самолеты с заведомым браком, в результате гибли летчики.

Но главное – они дали показания против Жукова…

Все это время следователи Абакумова продолжали неутомимо собирать материал против вчерашнего героя. 18 сентября 1948 года были арестованы генерал-лейтенант Владимир Крюков и его жена – самая популярная певица страны Лидия Русланова.

Имя Руслановой было связано с войной и победой. «Соловей фронтовых дорог» – так называли ее на передовой и в госпиталях, где она пела, окруженная ранеными и умирающими… Свой последний и самый знаменитый фронтовой концерт Русланова дала в поверженном Берлине прямо у дымящихся развалин Рейхстага. Газеты печатали фотографии: у изрешеченных снарядами колонн поет Русланова, окруженная торжествующими победителями…

Была у нее и романтическая фронтовая любовь – на фронте певица вышла замуж за удалого командира казацкого корпуса генерала Крюкова.

Крюков был близок к Жукову. В мае 1945 года Русланова и ее муж были частыми гостями на победных застольях в доме маршала…

Сохранился протокол допросов арестованного Крюкова.

Главные вопросы следователя:

– Можете ли вы рассказать о враждебных партии и правительству высказываниях Жукова?

– Можете ли вы привести еще примеры вражеских и провокационных высказываний Жукова?

И генерал рассказывает, приводит. Но слов Жукова уже мало – следствию нужны его преступные дела.

Из Германии Крюков, судя по материалам дела, вывез четыре трофейные автомашины старинных ковров и гобеленов, множество антикварных сервизов, мебель, меха, картины. Тогда, в дни победы, Хозяин это поощрял, уже зная, что будет потом.

И вот «потом» наступило.

Следователь: – Опускаясь все ниже и ниже, вы превратились, по существу, в мародера и грабителя. Можно ли считать, что таким же мародером и грабителем был Жуков, который получал от вас подарки, зная их происхождение?

Крюков: – Жукову… я отправил дорогие отрезы, ковры, посуду и много чего другого. А также и многим еще генералам.

Следователь: – При каких обстоятельствах Русланова преподнесла жене Жукова бриллиантовую брошь, присвоенную ею в Германии?

Крюков: – В июне 1945 года, на следующий день после парада Победы Жуков устроил банкет на своей подмосковной даче. Русланова произнесла тост за верных жен, восхваляла жену Жукова и преподнесла ей брошь. При этом она сказала: «Вот – правительство не придумало орденов для боевых подруг». И вместо этого преподнесла ей брошь.

– Вы оба раболепствовали перед Жуковым, зная его любовь к лести. И вами было пущено выражение «Георгий Победоносец»! – негодует следователь.

После войны (на короткий срок) Сталин отменил смертную казнь. И генерал получил 25 лет лагерей, а любимица страны Русланова – 10 лет.

Но все это было заделом на будущее. Решающую чистку армии, как и в 30-х годах, он, видимо, оставлял на конец задуманного. Военачальники еще были едины. И Жукова арестовывать было рано.

Ибо в страну еще не возвратился Страх.

«Мы возьмемся за вас как следует»

Возвращение Страха Хозяин начинает, как и прежде, с интеллигенции, действуя по плану, проверенному еще в дни террора.

Интеллигенты принесли с фронта «личные мысли»: «Дым Отечества, ты – другой, не такого мы ждали, товарищи», – писал тогда поэт. Они посмели ждать перемен. Война, близость смерти и краткая дружба с союзниками породили насмешливое отношение к идеологии.

С 1946 года он вновь начинает любимую идеологическую канонаду.

Он попросил привезти только что законченную вторую серию фильма Эйзенштейна об Иване Грозном. (Первую серию он объявил шедевром, дал Сталинскую премию.)

Эйзенштейн лежал в больнице, и Хозяин смотрел фильм о любимом герое вдвоем с руководителем кинематографии Большаковым.

«Большаков вернулся неузнаваем: правый глаз у него был странно прикрыт, лицо в красных пятнах. От пережитого он не мог ни с кем весь день говорить», – писал очевидец.

Хозяин назвал фильм «кошмаром» и на прощание сказал Большакову: «У нас во время войны руки не доходили, а теперь мы возьмемся за вас как следует».

И началось… Последовало знаменитое постановление о литературе – «О журналах «Звезда» и «Ленинград». Для разгрома были выбраны две знаменитости: Анна Ахматова и Михаил Зощенко. Хозяин давно оценил его. Как писала Светлана: «Он иногда читал нам Зощенко вслух… и приговаривал: «А вот тут товарищ Зощенко наверняка вспомнил об ОГПУ и изменил концовку». Шутник Хозяин!

Константин Симонов: «Выбор Зощенко и Ахматовой был связан… с тем головокружительным триумфом (отчасти демонстративным), в обстановке которого протекали выступления Ахматовой и Зощенко в Ленинграде. Присутствовала демонстративная фронда интеллигенции».

И в Ленинграде собрали интеллигенцию. Маленький отечный человечек с усиками – Андрей Жданов – произнес речь, где называл «блудницей» великую Ахматову, поносил Зощенко. Он задал вопрос, приведший зал в трепет: «Почему они до сих пор разгуливают по садам и паркам священного города Ленина?»

Но Хозяин решил их не трогать. Пока. Павленко сказал моему отцу: «Сталин лично не дал тронуть Ахматову: поэт Сосо когда-то любил ее стихи».

Это была версия, которую пустила и распространяла его тайная полиция. Готовя великую кровь, он не забывал быть милостивым.

Были «заботливо» разгромлены все виды искусств: театр, кинематограф. Недолго ждала и музыка. В специальном постановлении от февраля 1947 года особенно жестоко уничтожались два главных любимца Запада – Прокофьев и Шостакович. Все в ужасе ждали дальнейшего. На даче Прокофьев, запершись в кабинете, жег книги любимого Набокова вместе с комплектом журнала «Америка».

Однако Хозяин и их не тронул. Пока. Но предупредил… Прокофьев в то время жил на даче с молодой женой. Его прежняя жена, итальянская певица Лина, жила в Москве с двумя его сыновьями. В конце февраля на даче появились оба сына. Прокофьев все понял, вышел с ними на улицу. Там они сказали ему: Лина арестована.

Сразу после постановления он написал покаянное письмо, которое опубликовали, прочли вслух на общем собрании композиторов и музыковедов, где «вместе со всем советским народом горячо приветствовали постановление ЦК».

Сын Прокофьева Святослав: «После всего у отца были изнурительные приступы головных болей и гипертонические кризы. Это был уже другой человек, с печальным и безнадежным взглядом».

В это время его бывшая жена Лина в лагере возила на тележке баки с помоями. Евгения Таратута, писательница, сидевшая с ней, вспоминала: «Иногда она бросала тележку и, стоя у помоев, с восторгом рассказывала нам о Париже…» Лина переживет и Сталина, и Прокофьева, вернется из лагеря и умрет только в 1991 году.

Старался выжить и Шостакович. Он писал музыку к самым идеологическим кинофильмам – «Встреча на Эльбе», «Падение Берлина», «Незабываемый 1919-й» и так далее. Написал он и симфонию под названием «1905 год» и еще одну – «1917 год». Уже после смерти Сталина он подаст заявление в партию. «За прошедшее время я почувствовал еще сильнее, что мне необходимо быть в рядах Коммунистической партии. В своей творческой работе я всегда руководствовался вдохновляющими указаниями партии…» – писал величайший композитор века. Тоже испугался – навсегда.

Когда Эйзенштейн выздоровел, Хозяин позвал его в Кремль. Целых два часа он беседовал с ним и с актером Черкасовым. По возвращении их из Кремля этот разговор был тотчас благоговейно записан журналистом Агаповым. Вот некоторые рассуждения Хозяина: «Одна из ошибок Ивана Грозного состояла в том, что он не дорезал пять крупных феодальных семейств. Если бы он их уничтожил… не было бы Смутного времени… Мудрость Ивана в том, что он стоял на национальной точке зрения и иностранцев в страну не пускал… У вас опричники показаны как «ку-клукс-клан». А опричники – это прогрессивная армия».

Беседа была благожелательной. Но что самое удивительное – он разрешил переделать свирепо обруганный фильм. Причем просил не спешить и переделывать основательно.

Эйзенштейн, конечно же, все понял. Его фильм надобен Вождю для будущего: в закрытой от иностранцев, закупоренной наглухо стране Хозяин вместе с «прогрессивной опричниной» собирался дорезать все возможные «мятежные семейства». И фильм должен был это восславить.

Эйзенштейн быстро умер. Уже в следующем, 1948 году его не стало.

Все постановления об искусстве были выпущены отдельными брошюрами. Страна учила их в кружках политпросвещения.

Хозяин вновь наградил интеллигенцию ужасом и немотой.

«Ветер в тюремных решетках»

На фоне идеологических погромов уже идут аресты. Забирают родственников сильных мира сего, чтобы шумнее был арест, чтобы все узнали о случившемся. И боялись.

Нарком морского флота Петр Ширшов имел множество титулов: академик, участник экспедиций на Северный полюс, Герой Советского Союза. Его женой была тридцатилетняя красавица актриса Женя Гаркуша. Они безумно любили друг друга.

В 1946 году она была арестована. И несмотря на все его титулы, Ширшову даже не сказали – за что.

Дневник Петра Ширшова сохранила его дочь Марина.

«И все-таки пишу… потому что нет больше сил терпеть этот ужас. Кончилась очередная суббота, и в 4 часа ночи я просто не могу придумать себе работы в наркомате. И поневоле иду домой, зная, что заснуть все равно не смогу. Я держусь изо всех сил. 13–14 часов на работе – ну а дальше что? Куда мне деться, когда остаюсь один, куда мне деться от самого себя?.. Женя, моя бедная Женя… Как и сейчас, было воскресенье, и ты шептала мне: «Ширш! Мы скоро заведем себе еще одну Маринку, только пусть это будет мальчик!» А потом говорила, как чудесно будет нам вдвоем на юге… Уже совсем стемнело, когда мы поднялись с балкона, и, уходя, ты доверчиво прижалась ко мне: «Ширш! Если бы ты знал, как хорошо мне с тобой». Так ушел этот последний день. С утра была обыденная «горячка» на работе: звонки телефонов, бумаги, шифровки, телеграммы. А в 7 вечера меня вызвали, и я узнал: Женя арестована… Веселую, смеющуюся, ее ждали на берегу реки, и такой же оживленной и веселой она села в машину в одном легоньком летнем платье. Среди чужих и враждебных людей. Когда-то на льдине, в палатке, затерявшейся в пурге и полярной ночи, я мечтал о большой любви, прислушиваясь к завываниям ветра. Я всегда верил в это и ждал… Вот и домечтался – седой дурак, в сорок с лишним лет сохранивший наивность мальчишки. Слушай же, как свистит ветер в тюремных решетках… как воет он над крышей тесного барака, куда заперли твою бедную Женю… Скоро утро… 3 месяца я все же на что-то надеялся, на чудо, не признаваясь себе, ждал, вернется Женя… Сколько раз очередной звонок телефона предчувствием сжимал сердце – это Женя, Женя звонит из дома, отпустили… Сколько раз, вернувшись ночью домой, осторожно входил в спальню: а вдруг чудо, может, она дома, попросту мне не сказали? 3 месяца я добиваюсь, чтобы мне хоть что-нибудь сказали о ней, о ее судьбе, и каждый раз натыкаюсь на стену молчания. Никто ничего не говорит и, очевидно, не скажет. Зачем я все это пишу? Не знаю. Времени у меня впереди более чем достаточно… Я держусь… Я должен жить ради твоей мамы, ради тебя, Маринка. Но пусть никогда в жизни тебе не придется узнать, какой муки стоит удержаться от самого желанного выхода… Пусть никогда ты не узнаешь, как трудно оторвать руку от пистолета, ставшего горячим в кармане шинели».

Евгения Гаркуша была отправлена на золотые прииски: она домывала золото бромоформом – работа, на которую женщин из-за вредности не ставили. Умерла в 33 года в лагере. Ширшов по-прежнему ходил на работу и молчал. Он не раз видел Хозяина на совещаниях. И молчал. Он так и не узнал, за что ее арестовали. Заболел раком и умер в 1953 году.