Бедный попугай, или Юность Пилата. Трудный вторник. Роман-свасория

На Мотылька этот рослый и мужественный красавец не обращал внимания.

Но однажды вечером придя к Мессале, Мотылек увидел, что Тибулл сидит в атриуме на краешке имплувия и плачет, ничуть не скрывая своих слез и даже не смахивая их со своего прекрасного и словно окаменевшего теперь лица.

Поэты уже собрались и возлежали в триклинии. Тибулл же к ним не присоединялся.

Мотылек сел рядом с Тибуллом и тоже заплакал. О чем? Он ни тогда, ни позже не мог объяснить.

Тибулл скорбел о безвременной кончине Корнелия Галла, префекта Египта, которого Август обвинил в предательстве и который покончил с собой. Тибулла только что известили об этом трагическом событии, и он оплакивал своего учителя и друга. Но Мотылек о гибели Галла ничего не слышал. С чего же заплакал? — «Не знаю, — говорил. — Увидел плачущего Тибулла, и слезы сами навернулись мне на глаза».

Так они молча плакали, друг на друга не глядя. Пока не вышел Мессала и, с опаской покосившись на Мотылька, дескать, не в урочный час пожаловал, тихо и нежно позвал Тибулла:

«Пойдем, Альбий. Мы ждем тебя. Помянем несчастного».

А тот покачал головой и ответил:

«Нет, спасибо. Пойду домой. Юноша меня проводит. Вместе поплачем по дороге».

Вместе вышли из дома Мессалы, спустились с Палатина, прошли вдоль Большого цирка, миновали общественный пруд и по северному склону поднялись на Авентин, — Тибулл жил неподалеку от храма Луны. Ни слова не произнесли, но плакать перестали…

Галл, он тебе наследником был. И Парка скупая Времени мне не дала дружбу с Тибуллом свести,

— позже напишет Пелигн…

Дружбы, возможно, и не было. Но с той поры Мотылек стал часто бывать в амории Тибулла. Амория эта собиралась не у Мессалы, а либо в доме Корнута, на Велийском холме, на той улице, которая ведет от форума на вершину и вдоль которой располагаются фруктовые лавки; либо на Целии, у поэта Эмилия Макра, который писал о птицах и целебных травах. Мотылек был у них виночерпием.

Вардий перестал оглаживать волосы, вдруг просиял лицом, выскочил из кресла и, повернувшись ко мне, стал говорить, вернее, выкрикивать:

XIV. — Тибулл! Альбий Тибулл! Воин Тибулл! В двадцать два года сражался в Галлии под руководством Валерия Мессалы. В двадцать три года с ним же воевал в Испании. В двадцать четыре года с Мессалой отправился в Сирию. Но тяжело заболел на Керкире, с трудом оправился от болезни, в Сирию не поехал и… стал поэтом! Многие считали, что болезнь перевернула ему душу, отвратила от военного дела и заставила писать стихи.

— Красавец Тибулл! — продолжал выкрикивать Вардий. — Клянусь острой стрелой Амура, красивее его не было в Риме мужчины! Рослый, широкоплечий, с лицом Алкивиада, с глазами и кудрями Аполлона, с Марсовой статью, с легкой поступью Меркурия, с вальяжностью Вакха. Всегда элегантен, безупречно одет и обут…

Слава меня не влечет, моя Делия: быть бы с тобою, — Может, кто хочет, меня вялым, ленивым бранить…

Да, иногда, словно нарочно, выглядел вялым и ленивым. Но вялость его была изящной, ленивость — изысканно столичной… Одним словом, аристократ, которых давно уже в Риме не встретишь!

Загадочный и противоречивый был человек! В элегиях своих воспевал деревню. Но сам был на редкость городским и столичным, Рима не покидал — ну, разве что на несколько дней иногда исчезал из города. Если верить его стихам, у него была вилла с деревней. Однако никто не знал, где эта деревня находится, никто из друзей на вилле его не бывал.

Строил из себя свободного и независимого. В элегиях даже имени Августа не упоминал. Но у Мессалы был, что называется, самым «ежеутренним» клиентом, в стихах своих чуть ли не раболепствовал перед ним. Так что однажды Мессала не выдержал и шутливо заметил: «Я не Меценат, Тибулл. Ты, кажется, перепутал». Тибулл тогда смутился и не ответил. А перед приятелями потом словно оправдывался: «Другие воспевают Августа, Агриппу, Марцелла, того же Мецената. Почему же мне не позволено славить Мессалу, которого преданно люблю?» — «Потому что Мессалу коробит», — возразили Тибуллу. «Но я свободный человек. Я поэт и делаю то, что мне по душе», — ответствовал Альбий Тибулл.

Поэтом себя провозгласил! Но о поэзии не любил говорить, стихи писал редко и мало, называл их безделицами и весьма презрительно к ним относился. Издал лишь одну книгу элегий. Вторая книга увидела свет лишь после его смерти…

Часто о смерти писал.

Видеть бы только тебя на исходе последнего часа И, умирая, тебя слабой рукой обнимать. Плачь, о Делия, плачь, когда лягу на ложе сожженья, Слей поцелуи свои с горькой слезою любви!

… В элегиях его много смерти. Но выглядел всегда отменно здоровым; за исключением того случая, на Керкире, никогда не болел и даже не простужался… И умер внезапно, ничем не болея, в самом расцвете сил, в день своего гения, когда ему исполнилось тридцать три года.

Вардий вдруг направился к выходу из кабинета. Распахнул дверь и сердито выкрикнул в перистиль:

— Делия!

Он будто звал ее, эту Делию. Но тут же дверь захлопнул, вернулся ко мне, больно ткнул меня пальцем в грудь и уже не так громко, но тоже сердито повторил:

— Делия!

А затем сел в свое кресло, закрыл глаза, сцепил на круглом животике пухлые ручки и продолжал тихим вкрадчивым голосом:

XV. — Делия — главная загадка Тибулла. Из стихов его следует, что он эту женщину нежно любил, настойчиво ее домогался, как заправский любовник страдая перед запертой дверью. Что Делия провожала его, когда он с Мессалой отправился в Сирию, и молила за него Изиду, когда он опасно заболел на Керкире. Когда он вернулся в Рим, радости их не было конца. Но скоро сама Делия заболела, и сострадающий ей Тибулл ухаживал за возлюбленной денно и нощно. Из стихов также можно было заключить, что Делия была замужем, что с мужем ее, имя которого, разумеется, не называлось, Тибулл был в приятельских отношениях. Более того, в одной из элегий указывалось, что мать Делии покровительствовала любовникам и — послушай:

Вся трепеща, в потемках тебя ко мне она водит И позволяет в тиши наши объятья сплетать; Ждет неизменно всю ночь у дверей и, чуть в отдаленье Шорох заслышит шагов, сразу меня узнает…

— Такая вот заботливая мамаша!

Но где она, эта Делия? Кто она? Загадка и тайна. Тибулл ни разу не только не показал ее своим друзьям, но по собственной воле ни разу не заговаривал о ней ни в застольях, ни на прогулках. О ней можно было узнать лишь из элегий, которые, кстати сказать, Тибулл, в отличие от других поэтов, никогда не зачитывал вслух, а изредка приносил в аморию, начертанные изящным почерком на дорогих, благоухающих заморскими ароматами и перевязанных серебряным шнурком пергаментах.

Мессала однажды пошутил: «Клянешься в любви ко мне. А Делию свою ни разу не показал. Мне-то хоть покажешь, „великому другу“?»

Тибулл задумчиво улыбнулся. И скоро появилась элегия, вкоторой между прочим говорилось:

Скоро приедет в деревню Мессала, и яблок румяных Нашему гостю нарвет Делия с лучших дерев.

— И далее:

Славного мужа почтив, сама пусть обед приготовит И, хлопоча, как слуга блюда ему подает…

Разумеется, Мессалла никуда не приехал, потому что никто его в деревню не пригласил, и даже ближайшие к Тибуллу Эмилий и Корнут никогда в деревне той не бывали.

Загадка, говорю, которую члены амории всячески пытались разгадать: как следователи, вынюхивали, будто судьи, рассматривали и взвешивали улики. Но с каждой «уликой» всё больше запутывались и недоумевали.

Ну, скажем, мытарства под дверью, которые описывались в некоторых элегиях. Альбий Тибулл был настолько хорош собой, холодная и чуть презрительная его красота так властно притягивала женщин; они заглядывались на него издали, лезли под ноги, пытаясь обратить на себя внимание, многие сами назначали ему свидания, отчаянные письма писали, и некоторые даже угрожали наложить на себя руки… Тибулл, который ночи напролет томится под дверью, а его не впускают? Представить такое было невозможно!

Далее. В обществе женщины — так, чтобы она шла с ним рядом и он хотя бы на нее смотрел — Тибулла, как подсчитали, видели лишь четырежды. Женщина провожала Альбия, когда он с Мессалой уезжал в Сирию. Женщина встречала его, когда он вернулся с Керкиры. С женщиной его видели на правом берегу Тибра, в укромном уголке Помпеевых садов. Однажды в Субурре он вышел из дома, и женщина провожала его на пороге, махая рукой… Но, юный мой друг, все четыре женщины были разными лицами. Четвертая же оказалась меретрикой, или «заработчицей», а дом ее — лупанарием. И хотя все они, когда их стали расспрашивать, поклялись, что они — Делия… Но Делия одна! Четырех Делий быть не может! Так единогласно постановили в амории.

Стали дожидаться новых элегий. И скоро появилась элегия о болезни Делии.

Помни, я тот, кто тебя во время тяжелой болезни Спас (это ведомо всем) жаркой молитвой своей: Сам вкруг постели твоей курил очистительной серой В час, как звучал над тобой заговор ведьмы седой; Сам я, чтоб страшные сны тебе не вредили, старался: Сыпал священной мукой, трижды свершая обряд…

Ну, и так далее…

Этой элегии в амории особенно обрадовались, так как обнаружили в ней множество «улик», или примет, а также признание, — это ведомо всем. И тотчас, разделив между собой римские кварталы, стали разыскивать женщин, недавно перенесших тяжелую болезнь, окуриваемых серой, ошептываемых ведьминскими заговорами, осыпаемых священной мукой и далее по приметам. Одиннадцать женщин обнаружили. И трое из них показали, что, дескать, во время болезни их, среди прочих, навещал прославленный красавец и поэт Альбий Тибулл. Однако два показания были тут же отвергнуты, так как слуги болевших, как выяснилось, никакого Тибулла в доме не видели. Лживым оказалось и третье свидетельство, поскольку тщательное расследование выявило, что слугам велели врать про Тибулла и про его ухаживания за больной госпожой. — Делия опять ускользнула!

Но скоро появилась элегия о муже.

Сколько я раз, под предлогом взглянуть на кольцо или жемчуг, Помню, тебя не таясь, руку ее пожимал; Сколько я раз тебя побеждал, вином усыпляя, Сам же расчетливо пил, в чашу подбавив воды.

И розыски возобновились с прежним рвением. Делию теперь пытались вычислить посредством обманутого мужа. И, видимо, разыскивая, расспрашивая, цитируя элегию и указывая на детали, переусердствовали. Потому что почти одновременно два уважаемых отца семейства — сенатор и всадник — явились к претору и подали на развод, обвинив своих жен в прелюбодеянии с Тибуллом. А третий — не всадник и не сенатор, но очень состоятельный ростовщик-вольноотпущенник — на форуме и на Марсовом поле, у театра Помпея и возле Большого цирка стал радостно объявлять встречным и поперечным, что женушка его принимает у себя красавца-поэта, что ей он посвящает свои элегии, что он, банкир, в отличие от заносчивых аристократов, не ханжа и не лицемер, а потому искренне дружит и весело бражничает с Тибуллом и теще своей статую готов поставить на форуме за то, что она заманила к нему в дом «дружищу Альбия» и свела его с этой Мелией, Белией, или как ее — ну, в общем, с той, которая воспевается в элегиях и которая на самом деле его жена… Статую теще он запросто мог поставить, потому как некоторое время деньги стали занимать именно у него, несмотря на высокие проценты.

Тибулл, как и всегда, сохранял полную невозмутимость. Суду, в который его вызвал один из разводящихся, представил убедительные доказательства своей невиновности, — это было нетрудно сделать, имея своим защитником Мессалу, а также учитывая тот факт, что дом истца он ни разу не посетил, и, стало быть:

Пусть не лежит, распустив платье на голой груди, Пусть не дурачит тебя и, в вино обмакнувши свой пальчик, Пусть не рисует тайком знаков она на столе…

— Такого никак быть не могло, поскольку он никогда не пировал с обвинителем и в глаза не видывал его жены, ни всю ее целиком, ни даже ее блудливого пальчика.

В амории же долго смеялись над этими событиями. А потом решили наконец подвести итог и предложить версии.

Версии были разные. Мессала объявил, что Тибулл заточил Делию в деревне и там ее тщательно скрывает от друзей, дабы никто из них, и он, Мессала, в первую очередь, не мог ее соблазнить и похитить у Тибулла. Версия малоубедительная по многим признакам, и прежде всего потому, что Мессала высказал это соображение крайне шутливым тоном, и видно было, что он подтрунивает над чересчур серьезными членами амории.

Корнут заявил, что Делия была у Тибулла до его отъезда на Восток, а после его возвращения с Керкиры Делия заболела и умерла, но он, Тибулл, не может смириться с ее смертью и, вспоминая о своей возлюбленной, описывает ее так, как если бы она была жива.

Эмилий же Макр — не путай его с Макром Помпеем, нашим одноклассником — Эмилий, сам поэт и самый старший в амории (ему тогда исполнилось сорок лет), возразил, что Делия не умерла, она обиделась на Тибулла, когда он уехал в Сирию; когда он вернулся, в отместку ему своим возлюбленным сделала другого человека; он же, горделивый красавец, изысканный аристократ и истинный поэт, решил в воображении своем и в элегиях своих создать образ женщины, которая никогда ему не изменит и никогда его не покинет.

Тибулл при этом консилиуме присутствовал, таинственно молчал и загадочно улыбался.

Но скоро стали появляться новые элегии. В первой говорилось о подлой сводне и богатом любовнике, который завелся у Делии. Во второй Тибулл обращался к мужу возлюбленной и требовал, чтобы тот следил за своей женой. В третьей поэт сетовал на то, что не может отвлечься с другими женщинами. То есть красочно и последовательно описывались измена Делии, ее отдаление от Тибулла, его, Альбия, страдания и попытки избавиться от злосчастной любви.

Вардий выполз из кресла, подкрался ко мне и, заглядывая мне в глаза, почти зашептал:

XVI. — А вот мое мнение, мальчик. Этой Делии вообще не существовало. Тибулл придумал и воспел ее, чтобы мистифицировать своих друзей и прославить себя и свою поэзию.

Еще ближе склонившись ко мне, Вардий продолжал:

— Но Мотылька эта тайна притягивала. Ведь он, охваченный Фанетом, гонялся за призраками. А тут на его глазах и в его присутствии взрослый мужчина — Тибулл был на девять лет старше Пелигна — воин-красавец, столичный аристократ, покоритель женских сердец сам создавал и воплощал в поэзию мечту и призрак, который заворожил не только юного виночерпия и других членов амории, но и весь Рим от Авентина до Пинция, от Эсквилина до Яникула.

Вардий взял меня за подбородок, стал гладить по щеке и продолжал:

— Завороженный и влюбленный, Мотылек повсюду следовал за Тибуллом, упивался его элегиями, бредил его Делией. Пока однажды…

Правой рукой продолжая гладить меня по лицу, левой рукой Вардий стал распускать пояс на моей тунике.

— Однажды, когда, по установившемуся у них обычаю, Мотылек после вечерней трапезы на Квиринале проводил красавца-поэта до его дома на Авентине, Тибулл пригласил его зайти, еще в атриуме принялся целовать в шею и в губы…

Тут Вардий влажно поцеловал меня в шею и одновременно распустил на мне пояс.

— А потом, как пушинку, подхватил на руки, принес к себе в спальню, уронил на постель…

Отпрянув от меня, Вардий резким движением задрал мне тунику. Я в ужасе оттолкнул его руки, вскочил и отдернул тунику вновь на колени.

А Вардий захохотал, захлопал в ладоши, на несколько шагов отступил в сторону и, насмешливо меня разглядывая, ласково сообщил:

— Не знаю, чем у них кончилось дело. Мотылек мне до конца никогда не рассказывал. А когда я приставал к нему с вопросами, поворачивался и уходил.

Вардий повернулся, направился к двери и вышел из экседры.

Я поднял с пола пояс, привел себя в порядок и сел в кресло.

Через некоторое время вошел старый слуга и объявил, что его хозяин в настоящий момент так занят, что не может выйти ко мне попрощаться, что он весьма сожалеет об этом и о дне следующего визита непременно меня известит.

Рассказ о Фанете и Мотыльке на этом завершился.

Свасория шестая

Фламин Пелигна

I. Гней Эдий Вардий, как ты понял, внешне был малопривлекательным человеком. К тому же он часто потел, у него на губах иногда пузырилась слюна, изо рта шел неприятный запах, особенно когда он приближал свое лицо к лицу своего собеседника, а он любил это делать.

Но в своем восхищении Пелигном, в той нежности и в том пиете, с которыми он о нем рассказывал, Вардий был поистине великолепен! Порой он казался чересчур выспренным, иногда — слишком откровенным, подчас — чуть ли не безумным. Но его выспренность, откровенность и безумие передавались тебе, охватывали и заражали. И ты забывал о том, что он кругленький, толстенький и потный. И слушал его как замечательного оратора, нет, как жреца, творящего славословия герою, демону, божеству.

Я знаю, у тебя, Луций, такие люди вызывают раздражение и брезгливость. Я сам часто ощущал к Вардию не то чтобы брезгливость, а скорее испытывал неудобство, иногда беспокойство и даже досаду оттого, что рядом с ним нахожусь, что он меня своими влажными глазками ощупывает и своими горячими пальцами ко мне прикасается.

Но стоило ему заговорить, начать рассказывать, воспевать своего ненаглядного…

Прости, Луций, мысль у меня сейчас скачет. И я, с твоего позволения, отпущу поводья, чтобы немного передохнуть от последовательности…

II. На шее Гней Эдий носил золотой медальон с изображением Амура. У медальона была потайная пружина, и когда на нее нажимали, крышка с изображением Амура откидывалась, а под ней в углублении оказывался портрет Пелигна. Вардий иногда проделывал эту операцию у меня на глазах и, с обожанием глядя на портрет, беззвучно шевелил губами, словно молился…

У Вардия было множество перстней и колец с драгоценными камнями. Он их все время менял. Но на безымянном пальце левой руки — том самом, про который медики говорят, что он ближе других к сердцу, — на этом пальце Вардий носил простенькую, дешевую медную печатку со стершимися инициалами, которую никогда не снимал. И однажды, заметив, что я с удивлением эту безвкусицу разглядываю — представь себе, справа от печатки сверкал на солнце массивный перстень из желтого аравийского золота, а слева притягивал взор и заманивал в свою таинственную глубь величественный парфянский или индийский изумруд! — заметив мое недоумение, Вардий бережно погладил медяшку и, сладко сощурившись, прочел стихи. Вот эти:

Если б своим волшебством в тот перстень меня обратила Дева Ээи, иль ты, старец Карпафских пучин, Стоило б мне пожелать коснуться грудей у любимой Или под платье ее левой проникнуть рукой…

Во второй раз, вроде бы совсем не к месту, посреди рассказа он вдруг стал жадно целовать этот перстенек и следом за этим продекламировал:

Или печатью служа для писем ее потаенных, — Чтобы с табличек не стал к камешку воск приставать, — Я прижимался б сперва к губам красавицы влажным…

А в третий раз, брезгливо свинтив с пальцев два драгоценных кольца, принялся задумчиво оглаживать медную печатку и сказал: «Это сокровище мне досталось в наследство от Пелигна. Он некогда воспел его во второй книге своих элегий»…

III. У Вардия была богатая библиотека. Но в ней не было ни одного сочинения На… — прости, чуть не проговорился и не выдал тебе его природного имени. Все его произведения, роскошно оформленные, хранились в отдельном помещении, которое Вардий именовал «святилищем Пелигна». Гней Эдий утверждал, что владеет полным собранием его сочинений, что его новые элегии и послания, которые он создает в Гетии, прежде чем они попадают в Рим, доставляются ему, Вардию.

На самом видном месте среди книг красовался серебряный футляр, в котором на тончайшем фиатирском пергаменте, расшитом мельчайшим бисером, были каллиграфическим почерком начертаны стихи. Вардий на моей памяти лишь однажды к нему притронулся, извлек и развернул пергамент со жреческим благоговением и с осторожностью ювелира, долго его созерцал, затем прослезился и шепотом вслух прочел:

Другу, которого знал чуть ни с мальчишеских лет И через всю череду годов, прожитых бок о бок, Я, как брата брат, преданным сердцем любил. Сверстник мой, поощрял ты меня, как добрый вожатый, Только я робкой рукой новые взял повода…

«Боги! — воскликнул Вардий, смахивая слезы. — И он меня называет вожатым! Как же он любит меня! Как же его я люблю!»… Не думаю, что Вардий заранее приготовил для меня это восклицание. Но получилось, однако, стихами…

Помимо книг в святилище Пелигна на высоком мраморном постаменте стоял бюст поэта с обозначением его личного, родового и семейного имени.

Слева горел факел. Справа висели лук и колчан со стрелами.

Когда мы входили в святилище, Вардий непременно воскурял ладан.

IV. В тринадцатый день до апрельских календ Гней Эдий торжественно отмечал день рождения Пелигна, день его гения. Я был приглашен на дневную трапезу, потому как вечером собирались знатные люди города, и мне среди них было не место. Вардий извлек из подвалов бутылку формийского вина и обратил мое внимание на печать. «Видишь, Гирса и Панса, — сказал он. — Они были консулами того великого года, когда на свет появился Пелигн. Мы пьем вино ему современное…»

V. Вот, снова скакнула мысль, и я подумал: он знал наизусть все стихи Пелигна. Но, как я скоро заметил, не считал его великим поэтом, предпочитая его стихам Вергилия, Горация, Тибулла и даже Проперция, которых, кстати сказать, тоже свободно цитировал, в пергаменты и папирусы не заглядывая.

Пелигн был для него — нет, не поэтом, а великим Любовником, чуть ли не самим Амуром. Вернее, неким почти демоническим человеком, в которого в разные года, на разных станциях вселялся то Фатум, то Фанет, то Приап, то Протей…