Танковые засады. «Бронебойным, огонь!»

Обратно из инспекционной поездки Гейнц Гудериан ехал в еще более глубокой задумчивости. Солдаты, как всегда, не подведут. Все, что им нужно знать — без них не будет победы! А без победы не будет и славы. Вот только не подведет ли их командование.

Стрелы на карте — это те люди на плацу. Совершенно разные: из Киля, Гамбурга, Дрездена, Берлина, Дюссельдорфа, Рура… Из Богемии и Моравии, Судет, Норвегии, Австрии. Третий рейх гораздо больше просто Германии, и фатерланд огромен… И вместе с тем все те, кто строевым шагом расплескивал вязкую русскую грязь, были похожи в одном. В их глазах горела жажда победы, а в нем, генерал-полковнике Гудериане, они видели символ этой победы…

Размышления генерал-полковника прервал резкий толчок — бронированный «Хорьх» резко затормозил. Раздались выстрелы. Что?! Партизаны?.. Гудериан распахнул бронированную дверцу вездехода и, сжимая в руке «парабеллум», бросился в придорожную канаву. Но это были не партизаны.

Кортеж генерал-полковника попал под удар русских штурмовиков. Тройка «Иль-цво»[18] внезапно появилась из-за зубчатой стены ближайшего леса. Русская авиация применяла сейчас преимущественно оборонительную тактику. Ударные самолеты с красными звездами на фюзеляжах редко показывались за линией фронта, ведя «свободную охоту». Но уж если они поднимались в воздух — то редко кто уходил от них живым… Советские штурмовики обладали отменной живучестью, которую обеспечивали совершенная броневая защита и мощное вооружение. Это были настоящие «летающие танки» — бронированные, неуязвимые, с мощным вооружением. Подобраться к ним сзади и сбить тоже было проблематично: хвост прикрывал кормовой стрелок с крупнокалиберным пулеметом. А посередине в крыльях, стояла целая батарея из двух 20-миллиметровых пушек, пары скорострельных пулеметов и четырех ракет!

Для асов Люфтваффе русский штурмовик Ил-2 стал тем же самым, что и «тридцатьчетверка» для солдат Панцерваффе. Советские инженеры и конструкторы в тяжелейших условиях создавали, совершенствовали и модернизировали поистине уникальные образцы вооружений!

Сверкнули огненные стрелы ракет из-под широких плоскостей. Идущая по рокаде[19] навстречу эскорту Гудериана колонна танков Pz.Kpfw.III и самоходок StuG.III «Артштурм» была обречена. Рукотворные реактивные кометы врезались в бронированные коробки, пробивая верхнюю, самую тонкую броню. А потом взрывался боекомплект! Огненные столбы разрывов, разлетающиеся куски тел вперемешку с искореженными обломками техники… Das ist Schreck! — Ужас!

На выходе из пикирования «илы» сыпанули бомбы, подняв новые фонтаны грязи и дыма. Взрывы накрыли немецкую колонну сплошным «ковром». Вот одна из бомб попала прямо в грузовик с солдатами. Кургузый «Опель-Блитц» разлетелся на куски: обломки кузова с клочьями горящего тента посыпались на соседние машины. Тела двух десятков мотопехотинцев разбросало по грязи…

Гейнц Гудериан поднялся, намереваясь перебежать обратно к «Хорьху», но в этот самый момент перед глазами полыхнуло, и генерал-полковник потерял сознание…

Очнулся он от резкого запаха, настырно лезшего в ноздри. Зрение расплывалось, и генерал-полковнику пришлось сделать над собой усилие, чтобы рассмотреть склонившееся над ним лицо.

— Где я?..

— Вы в полевом госпитале, господин генерал, — ответила средних лет женщина в сером платье с повязкой ДРК-херфеле. — Вас контузило, но несильно.

— Мне срочно нужно прибыть в штаб…

— Не беспокойтесь, мы уже сообщили, и за вами уже выехал усиленный эскорт. Полежите пока здесь.

— Я понял. Данке.

— Битте, господин генерал.

Гудериан огляделся. То, что он увидел здесь, было платой за амбиции штабных офицеров. Генерал-полковник очень ценил простых солдат, старался заботиться о них. Но здесь, в госпитале, он впервые понял, насколько тяжело приходится обычному рядовому-schutze[20] на передовой.

Раненные в грудь бредили. У многих из них начинался перикардит или плеврит — тяжелое инфекционное поражение тканей, окружающих сердце, или инфекция грудной полости, вызванная попаданием внутрь осколков. Шансы выжить у таких раненых были просто мизерные, даже несмотря на действительно лучшие в мире немецкие сульфаниламиды.[21]

Раненные в живот испытывали поистине танталовы муки[22] — просили пить, но для них это было равносильно смерти. Тяжелый запах формалина, йода, гноя и пота, казалось, пропитал атмосферу полевого госпиталя. Очень много было солдат с ампутированными ногами. После дневного марша по раскисшим дорогам и снегу в сырости и грязи микробы буквально сжирали распухшие воспаленные ступни. Было много обмороженных, а ведь настоящие холода пока не наступили!.. Но уже чувствовался катастрофический недостаток теплого обмундирования.

Врачи и медсестры выбивались из сил, но и они уже мало что могли сделать, кроме ампутации. Это был настоящий адский конвейер «мороженого мяса»…

Здесь, в госпитале Deutchen Roten Kreutz — Немецкого Красного Креста, Гейнц Гудериан получил наглядное подтверждение своим словам:

«Каждый немецкий солдат знает, что во время войны он обязан жертвовать своей жизнью для фатерланда, и наши солдаты на практике доказали, что они к этому готовы, однако такие жертвы нужно требовать от своих солдат лишь тогда, когда это оправдывается необходимостью.

Полученные мною указания неизбежно приведут к таким потерям, которые никак не могут быть оправданы требованиями обстановки. Лишь на предлагаемом мною рубеже рек Зуша, Ока войска найдут оборудованные еще осенью позиции, где можно найти защиту от зимнего холода. Я прошу обратить внимание на тот факт, что большую часть наших потерь мы несем не от противника, а в результате исключительного холода и что потери от обморожения вдвое превышают потери от огня противника. Тот, кто сам побывал в госпиталях, где находятся обмороженные, отлично знает, что это означает» — так говорил он, ведя бесполезный спор с фон Клюге и остальными офицерами командования.

Слова Гудериана оказались пророческими, теперь он мог убедиться в этом воочию. Однако трагизм ситуации заключался в том, что ничего уже изменить было нельзя…

Оставалось лишь сражаться. Но бои становились все более кровопролитными, а достигнутый результат — все менее обнадеживал. Вместо стремительных прорывов — медленное «продавливание», как в окопах Первой мировой. Растянутые линии снабжения, уязвимые к действиям партизан и диверсантов, тоже оптимизма не прибавляли.

От этих тяжких мыслей генерал-полковник Гудериан не избавился даже в тепле и уюте штабного блиндажа, когда вернулся из госпиталя. На столе под мертвенно-белым светом походного карбидного фонаря лежала штабная карта, вся исчерченная стрелами ударов и контрударов. «Быстроходный Гейнц» убедился сегодня, что стрелы эти вычерчены солдатской кровью…

Глава 5

Стоять насмерть!

Небольшая передышка 7 и 8 октября позволила солдатам отдохнуть и отремонтировать боевую технику, а командованию — перегруппировать силы. Эти дни для бригады Катукова стали своеобразной наградой за упорство и мужество ее бойцов.

В редкие минуты затишья танкисты собрались в просторной землянке. От буржуйки шли волны жара, на столе была собрана нехитрая армейская снедь: черный хлеб, сало, тушенка, вареная картошка в казане. У хозяйственного старшины Стеценко нашлась для боевых товарищей и фляга медицинского спирта. Как раз хватило на всех по маленькой. Тост был один: «За Победу!»

В землянке было тесно, но уютно. Это летчики, в особенности истребители — индивидуалисты и задаваки. Оно и понятно: в небе, когда управляешь самолетом, от тебя одного зависит жизнь и успех боя. А вот на грешной нашей земле-матушке да в бронированной коробке успех схватки с врагом зависит от всего экипажа, его взаимодействия и взаимопонимания. Танковый бой — труд коллективный.

Кто-то писал письма домой, кто спал, кто играл в шахматы. Остальные солдаты вместе со старшим лейтенантом Гореловым собрались у стола и читали в «Красной звезде» стихотворение Александра Твардовского «Танк»:

Взвоют гусеницы люто, Надрезая снег с землей, Снег с землей завьется круто Вслед за свежей колеей. И как будто первопуток Открывая за собой, В сталь одетый и обутый Танк идет с исходной в бой. И уже за взгорьем где-то Путь прокладывает свой, Где в дыму взвилась ракета, Где рубеж земли, Край света — Бой!..

— Ты гляди, как про нашу машину. Про моего «Климушку»! — подивился старшина Стеценко.

— Это, Степан Никифорович, про все наши машины, — ответствовал старший сержант со следами ожогов на лице и двумя орденами боевого Красного Знамени на груди.

— Скоро фриц снова попрет… — задумчиво сказал кто-то из танкистов.

— Ничего, немецкие танки тоже горят! — сказал Дмитрий Лавриненко.

Этот тихий и скромный парень из кубанской станицы Бесстрашная был настоящим танковым асом, легендой 4-й бригады Катукова. Он по натуре своей был очень мягким и добродушным человеком. В первые дни войны Дмитрию не повезло — его танк вышел из строя. При отступлении мы хотели уничтожить неисправные танки. И тут вдруг наш тихий Лавриненко встал на дыбы: «Не отдам машину на смерть! Она после ремонта еще пригодится». И добился-таки своего. Как ни тяжело было, отбуксировал танк и сдал в ремонт.[23]

Воевавший там же, под Дубно и Бродами, старший лейтенант Николай Горелов эту историю тоже слыхал, да вот только не знал того танкиста-героя. А теперь вот познакомились и даже подружились. Только вот Николай на тяжелом КВ-1 воюет, а Дмитрий — на верткой и быстроходной «тридцатьчетверке».

Когда же в Сталинграде Дмитрий Лавриненко получал новую машину — «тридцатьчетверку», то сказал: «Ну, теперь я с Гитлером рассчитаюсь!»

— Попрет… Супротив нас цельный Гудериан стоит, тот, что Орел захватил, сука. А у меня там семья осталась да мать старенькая. Так что пусть прет-у меня с ним свои счеты! — сказал старший сержант с ожогом на лице.

Здесь у многих были свои счеты к немецким захватчикам. У кого семья в оккупации, у кого — в эвакуации, а у кого — родные погибли под бомбами. Да и сейчас после каждого боя ребята хоронили своих боевых товарищей. Но чем сильнее напирал неприятель — тем сильнее и ожесточеннее сопротивлялись советские танкисты. Поливали своей кровью каждую пядь родной земли, но без боя не уходили.

Эх, хорошо было так сидеть у натопленной печки-буржуйки и смолить казенную махорочку!.. Да не время рассиживаться.

* * *

Девятого октября передышка закончилась — ожесточенные бои возобновились с новой силой. Как и ожидалось, Гудериан бросил против 1-го гвардейского корпуса крупные силы. Он намеревался несколькими фланговыми ударами взять его в клещи, окружить и уничтожить. И снова катуковцы встали нерушимой стеной на пути вражеских танковых колонн.

С самого утра над передовыми позициями 4-й танковой бригады повисли «юнкерсы». Бомбардировщики шли волна за волной, небо скрылось в облаках разрывов. Бомбежка длилась примерно четверть часа, нашей же авиации было не видать. Правда, пока основная часть смертоносного груза немецких бомб ложилась на ложные окопы.

Это была одна из тактических уловок, придуманных лично полковником Катуковым. Бои на Украине заставляли комбрига вновь обратиться к тактике оборонительных боев и использованию танков в засадах. Иного выхода он не видел. Противник по-прежнему обладал преимуществом в бронетехнике и авиации. Здесь нужно было перехитрить врага, навязать ему собственные условия боя. Гитлеровцы атаковали в основном шаблонно, и эту приверженность одним и тем же тактическим схемам и решил использовать блестящий танковый командир.

Часами просиживал Катуков со своими помощниками — начальником штаба майором Кульвинским и комиссаром Бойко над разработкой своеобразной тактической схемы действий бригады в полевых условиях.

В полосе обороны бронетанковой бригады отрываются окопы настоящие и ложные. В ложных окопах ставятся макеты пушек и пулеметов. Противник атакует. Его встречает из ложных окопов небольшая группа бойцов — «актеров» с пулеметами, как называл их сам Катуков. Их задача — инсценировать передний край, а после затем они отходят на настоящую линию обороны.

В итоге снаряды и бомбы гитлеровцев посыплются на ложные окопы, где уже никого не будет. И вот противник бросает танки, они подходят на двести-триста метров. И в бою наступает самый, пожалуй, критический момент. Стрелки, минометчики и артиллеристы расстреливают вражескую пехоту в упор, а из засад выходят наши танки и бьют в борта вражеских машин. Огонь с разных позиций будет фланговый — самый опасный, не оставляющий гитлеровским танкам никаких шансов!

* * *

Бытует мнение, что такой тяжелый и неповоротливый танк, как «Клим Ворошилов», в первые годы войны и не нужен был. Что бронирование его было избыточным, а сам он — неповоротлив. Но, думается, танкистам, сидящим внутри стальной громадины, бронирование как раз таки и не казалось избыточным!.. Комментарии по этому поводу, как говорится, излишни. К тому же в оборонительных боях живучесть боевой машины как раз имеет решающее значение. Советский танк «Клим Ворошилов» зачастую выдерживал десятки попаданий из немецких пушек практически в упор, а в результате — не только не выходил из строя, а смог продолжать атаку, громя целые колонны немецких танков и бронированной техники. Например, как это было в героическом бою старшего лейтенанта Зиновия Колобанова и танкистов его роты.

Или бой «Клима Ворошилова» под командованием лейтенанта Каххара Хушвакова из 1-го тяжелотанкового батальона 19-го танкового полка 10-й танковой дивизии. После того как вышла из строя коробка переключения передач, танк по желанию экипажа был оставлен как замаскированная огневая точка под Старо-Константиновом на Юго-Западном фронте. Танкисты двое суток сражались с врагом. Они подожгли два немецких танка, три цистерны с горючим, истребили много гитлеровцев. Гитлеровцы облили тела погибших танкистов-героев бензином и сожгли.

Или сражение одного танка «Клим Ворошилов» близ города Расейняй в Литве 24 июня 1941 года. Тогда он в течение суток сдерживал «кампфгруппу Раус» 6-й танковой дивизии Вернера Кемпфа.

Во всех этих случаях советские тяжелые танки представляли своеобразные «подвижные форты», которые ставились в узловых точках обороны, на самых важных направлениях. «Клим Ворошилов» практически идеально подходил для излюбленной полковником Катуковым тактики танковых засад.

Примечательно, что и самые тяжелые танки Великой Отечественной войны — немецкие супертяжеловесы боевой массой 188 тонн «Маус» планировалось использовать именно как «подвижные форты». Эти мегатанки были вооружены 128-миллиметровой и 75-миллиметровой пушками в одной чудовищной башне. А бронирование было под стать вооружению: лобовая броня — 200 миллиметров, борт — 180, а башня — 240.

Так что гитлеровцы в 1945 году в известной степени копировали тактику советских войск 1941-го…

* * *

Но это все еще будет. А пока «Клим Ворошилов» старшего лейтенанта Горелова содрогался от близких взрывов. Николай вместе с экипажем вызвался добровольцем для смертельно опасного задания. Его танк специально выдвинулся вперед, на линию ложных укреплений 4-й бронетанковой бригады полковника Катукова. «Клим Ворошилов» надежно замаскировали, саперы работали всю ночь напролет, но соорудили относительно надежный танковый капонир. КВ-1 прятал свою лобастую угловатую башню, прикрытую разнесенным бронированием, за импровизированным завалом из бревен.

В самый ответственный момент боя, когда ударят «тридцатьчетверки» старшего лейтенанта Дмитрия Лавриненко, с тыла по гитлеровским танкам должен был ударить и старший лейтенант Горелов.

— Садят, сволочи, в белый свет как в копеечку, бомб и снарядов не жалеют! — сквозь зубы выругался Николай.

«Лаптежники» Ju-87 пикировали на окопы один за другим. Зенитчики майора Афанасенко, прикрывающие позиции бригады, тоже в долгу не остались. Они уже сбили шесть гитлеровских пикировщиков.

Но вот показались танки. Они шли с разных направлений. Гитлеровцы на этот раз изменили свою шаблонную тактику, не осмелились направить танковые колонны по одной дороге и предпочли пробиваться к селам Ильково и Шеино отдельными группами по пятнадцать — двадцать, а то и полусотне «панцеров». А на основном участке, занимаемом 4-й танковой бригадой, Гудериан бросил до ста танков!

Полковник Катуков правильно раскрыл замысел противника: ударом на Шеино гитлеровские танкисты и мотопехота планировали прорваться к Мценску и захватить его. Но, развивая наступление, они натолкнулись на упорное сопротивление на огневом рубеже бригады.

* * *

Угловатые силуэты с широкими башнями и рублеными формами бронированных корпусов наступали на окопы мотострелков, поддерживающих действия танков 4-й бригады Катукова. С ходу гитлеровские танки открыли беглый огонь по первой линии ложных траншей. Но пулеметчики-«актеры» уже успели отойти на основной рубеж обороны. Вместо них за дело принялись «заигрывающие» батареи противотанковых орудий. Это было смертельное «заигрывание»: бело-серые угловатые механические исчадия с черными крестами на башнях вели убийственно-точный огонь. А кроме того, в боевых порядках немецких танков были и самоходные орудия «Артштурм-III». Их осколочно-фугасные снаряды обладали повышенным могуществом заряда. Взрывы разметывали орудийную прислугу, рвали и коверкали пушки.

Однако и артиллеристы свое дело знали: уже с десяток «панцеров» и «штурмгешютце» превратились в погребальные костры.

Но гитлеровцы не ослабляли накал танковой атаки, Гудериан вводил в бой все новые и новые силы, не считаясь с потерями. И тогда навстречу гитлеровским «панцерам» устремились танковые засады «тридцатьчетверок»! Вместе с ними в единых боевых порядках воевали и скоростные танки БТ-7. Они вырывались вперед, используя преимущество в скорости, и отвлекали на себя часть атакующих танковых сил Вермахта. Огнем из 45-миллиметровых пушек и пулеметов легкие «бэтэшки» косили вражескую пехоту, отсекали ее от танков.

Относительно легкие и маневренные «тридцатьчетверки» обошли гитлеровские машины с флангов и открыли беглый огонь по их бортам. Старший лейтенант Лавриненко постоянно маневрировал, используя складки местности. Его Т-34 то появлялись, то исчезали, каждой атакой подбивая гитлеровские бронированные чудовища.

Гитлеровские танки и штурмовые орудия тоже маневрировали, пытаясь поразить стремительные контратаки русских, но сейчас тактическое преимущество оказалось на стороне защитников Москвы.

Катукову удалось переиграть Гудериана в этом бою. В этом-то и проявилась основная слабость гитлеровской тактики: когда соперник начинал импровизировать, немцы, как правило терялись, им сложно было отойти от заданной схемы, перестроить боевые порядки, по новой наладить взаимодействие между видами и родами войск.

Наступил критический момент боя. Чаши весов тактического превосходства пришли в шаткое равновесие. Никто не хотел уступать: два воина фехтовали сейчас на поле боя клинками танковых соединений. И хоть меч Тевтонского ордена был более массивен, но русский булатный меч гнулся, да не ломался. Сталь звенела о сталь, высекая искры из лезвий калибра 76 миллиметров, закаленная сталь, установленная под рациональными углами наклона, отводила удары врага. Стальные ленты гусениц наращивали темп боя. Еще несколько выпадов, блестяще блокированных русским мечом, и тевтонский рыцарь покачнулся от града ответных ударов!

Уцелевшие немецкие танки и штурмовые отряды, не выдержав натиска и хорошо организованной системы огня противотанковых батарей и танковых засад, начали отходить на свои исходные рубежи.

Да не тут-то было!

Над нашими позициями повисли четыре зеленые ракеты — сигнал лично старшему лейтенанту Горелову: можно начинать атаку!

— Механик-водитель, вперед!

Взревел танковый дизель, заскрежетали стальные гусеницы.

Взвоют гусеницы люто, Надрезая снег с землей, Снег с землей завьется круто Вслед за свежей колеей…

— Экипаж, слушай мою команду: в атаку! Дави и жги немецкую гадину! Ура!

— Ура!!! — отозвалось победным эхом в наушниках танкошлема старшего лейтенанта Горелова.

— Механик, короткая. Наводчик, ориентир № 1, ближний — одиноко стоящее дерево. Дистанция — триста, самоходка противника. Бронебойным огонь!

— Есть огонь!

Громыхнула, наполняя едким пороховым дымом башню, 76-миллиметровая пушка Л-11. Первое же попадание — наповал: удар бронебойного снаряда пришелся в моторно-трансмиссионное отделение. «Артштурм-III» заволокло густым черным дымом.

— Пятьдесят вправо, дистанция четыреста метров. Танк противника. Бортом стоит, бей, пока не развернулся!

— Есть! Ура, горит, паскуда!

— Бронебойным заряжай!

Грохот внутри танка стоял несусветный. Натужно ревел двигатель, грохотала пушка. Уже с полдесятка немецких танков и самоходок подбил непобедимый русский танк. Фактор внезапности был реализован на все сто процентов: гитлеровцы и не знали, что фактически в тылу их наступающих боевых порядков, на линии ложных укреплений объявится беспощадный и неуязвимый противник!

— Огонь!

— Есть пробитие! — Еще один Pz.Kpfw.IV застыл на изрытом воронками поле. А из его люков вырываются жадные языки пламени.

Сухо трещат пулеметы, выкашивая пехоту в серых мышиных шинелях. Широкие гусеницы давят, перемалывают в фарш тех, кого не дострелили. Пушка молотит, как заведенная. Перед боем в «Клим Ворошилов» загрузили двойной боекомплект бронебойных снарядов и совсем немного — осколочно-фугасных.

Внезапно по броне русского танка словно молотом ударили! Попадание!

— Старшина, газуй. Поворачивай левее, за пригорок!

— Есть!

Ответный огонь немецких танков и самоходок не наносил «Климу Ворошилову» серьезного урона. Во-первых, даже 75-миллиметровые пушки гитлеровских танков могли уверенно поражать «Клим Ворошилов» только лишь метров с трехсот, да и то — если повезет! А во-вторых, на руку советским танкистам сыграл тот самый элемент внезапности. Немецкие танковые экипажи попросту растерялись, обнаружив у себя за спиной изрыгающее пламя бронированное чудовище! Положение их и действительно было незавидным: начнешь разворачиваться — получишь снаряд в корму или борт! А это — стопроцентная погибель!

Массированная атака немецких танков, штурмовых орудий и мотопехоты захлебнулась окончательно. Отважный экипаж «Клима Ворошилова» под командованием старшего лейтенанта Горелова записал на свой счет пятнадцать сожженных и подбитых немецких танков и самоходок!

Поле боя «Клим Ворошилов» покидать не спешил. Воспользовавшись паникой среди немцев, Николай Горелов сумел увести танк с глаз гитлеровских наблюдателей. Боевую машину снова замаскировали — в этом бойцы 4-й танковой бригады Катукова были большими мастерами!

— Степан Никифорович, как машина? — спросил Горелов.

— Нормально, мотор работает как надо. Коробка переключения передач только греется, едри ее в корень. Но — работает! Думаю, еще один бой выдержит. Вмятин на броне я больше двух десятков насчитал, но ни одного сквозного пробития!

— Да, «броня крепка, и танки наши быстры»!

— Все, славяне, перекур пока… Скоро фрицы снова в атаку пойдут.

— Только вот сдается мне, что в этот раз они нам спуску не дадут, — сказал наводчик орудия.

— Это точно, — согласился опытный командир танка. — Наверняка пакость какую-нибудь подтянут вроде зенитной пушки.