К каверзным вопросам и чужому остроумию Юрий Петрович относился без восторга. Обработка издалека чаще всего кончается весьма прозаически. А понятия обычного и необычного редко дают право вспоминать о фантастике. Даже если бы вдруг Юрий Петрович начисто потерял здравый смысл и воспылал страстью к выдумкам, в самом Шабалове не было ничего невероятного. Кроме, может быть, висящего на шее вогнутого диска на массивной цепочке. Максимум, что мог отвести гостю в своей памяти Свидерский, так это командированный из Москвы.

-- У меня мало времени, товарищ. Не знаю, простите, вашего имени-отчества...

-- Арт. Называйте меня Арт.

-- Просто Арт? Да. Так какое у вас ко мне дело?

-- Я инспектор из будущего.

Свидерский с тоской посмотрел за окно. Везет же ему, черт возьми! Не просто инспектор, а прямо-таки из самого-самого будущего... Думай теперь, как поспособнее выпроводить. Разве что в охрану звякнуть?

Он нажал кнопку.

-- Лия Константиновна!

Шабалов твердо смотрел в глаза. Свидерский смешался и сказал совсем не то, что хотел сказать:

-- По винту люди еще не собрались?

-- Один Бармин, -- послышалось из динамика.

-- Подойдут -- пропускайте сразу, без задержки.

-- Хорошо, Юрий Петрович.

Свидерский с сожалением снял палец с кнопки. Нет, нужен условный сигнал. А то из-за своей тактичности вляпаешься в историю. Сиди вот теперь наедине с психом! Завтра кадровикам голову отверну: куда охрана смотрит? Полный завод посторонних, а они себе дрыхнут на постах!

Юрий Петрович счел нужным разъяснить незваному гостю обстановку -вдруг, на счастье, тот окажется догадливым?

-- У нас ЧП, товарищ Шабалов, ходовой винт не держит...

-- Разрешите присесть?

Свидерский в душе смутился и едва заметно побагровел. Деликатным этим вопросом гость сразу дал понять, что признает законность колебаний главного инженера, но уходить не собирается. Похоже, и мысли не допускает, что другим некогда... Оставалось предложить незваному гостю стул и вновь принять вопросительное выражение лица.

Шабалов сел, тронул край диска:

-- Не возражаете, если я запишу нашу беседу?

-- Но... Для меня, поверьте, все еще несколько туманна... э... цель.

-- Да-да, момент!

Шабалов отстегнул диск и установил на шкафу за спиной Свидерского. Когда вернулся, на груди его горел точно такой же. Юрий Петрович ощутил странное жжение под ложечкой.

-- Я считаюсь экспертом по вашему времени, -- пояснил Шабалов. -- Как вы, надеюсь, понимаете, оно интересует не только историков, но и психологов, литераторов, художников. К сожалению, нам неясны некоторые тенденции двадцатого века. В частности, как зарождаются в ваших современниках ростки будущего. Задача настолько важная, что некоторым моим коллегам разрешено в отдельных случаях выходить на прямую связь. Если, разумеется, есть стопроцентная гарантия сохранения тайны.

При этом Шабалов так выразительно посмотрел на Свидерского, что тот почти машинально ответил: "Да-да, что за вопрос?" -- и этим окончательно подчеркнул свое доверие тому, кого сначала посчитал психом и проходимцем. Помимо всего прочего, Юрий Петрович все-таки совсем не случайно занимал свой пост, да и в технике разбирался. Он сразу оценил: бесплотные на вид, слабо вогнутые объективы-диски несомненно относятся к достижениям более или менее отдаленного будущего. Это, пожалуй, скорее, чем любые слова, заставило безоговорочно поверить Шабалову.

-- Решено выборочно побеседовать с вашими современниками, -- продолжал Арт. -- Несколько человек, знаете ли. Наугад. Ну там, деятели искусства. Производственники. Даже тунеядцы. А также случайные встречные... Принимаются, конечно, меры строгой маскировки, но с вами, как видите, без обмана: естественная реакция нас тоже интересует...

Жжение под ложечкой усилилось, к нему прибавилась какая-то тягость. Юрий Петрович чувствовал себя как под рентгеном: его рассматривают на экране со всеми печенками-селезенками, а ему не заглянуть в собственное нутро, и все, что он сейчас подумает или скажет, послужит приговором целому поколению. Ответственность не для главного инженера. Может быть, даже не для начальника главка... Интересно, с кем-нибудь согласованы эти эксперименты или налицо нездоровая самодеятельность?

-- Что вам там, в будущем, делать больше нечего? Это ведь бестактно -подсматривать! -- вслух проворчал Свидерский, а про себя добавил: "Мне-то еще краснеть нет причины. Завод на хорошем счету. Да и лично я, чего уж перед собой стесняться, не из последних. Кто еще из главных инженеров может похвастаться умением летать?!"

Он зацепился носками полуботинок за нижнюю перекладину стола и плотнее вдвинулся в кресло, ощутив, как незаметно воспарил над сиденьем. Чтобы успокоиться, вынул пачку сигарет, закурил.

-- Вот что, Арт... э... Отчества у вас нет?

-- Нет, не буду лгать. Но если вам так неудобно, я придумаю.

-- Ладно, привыкну. Видите ли, сейчас люди соберутся. Я не смогу уделить вам... э...

-- Да вы не обращайте на меня внимания, ведите свои дела. Это даже хорошо, рабочая обстановка... Вы ведь не будете возражать, если я здесь в уголочке посижу?

-- Но мне бы не хотелось, чтобы вас застали... -- Свидерский занервничал. -- Не могли бы вы как-нибудь... Ну, вы понимаете?

-- Сделаться невидимым? Нет ничего проще. Хотя, честно говоря, надоело исчезать по пустякам...

Мгновенная пелена прошла перед глазами Свидерского, и Шабалов, внезапно уменьшившись, оказался на столе главного инженера, на подставке Знака качества. Сделал он это совершенно вовремя, потому что в кабинет вошли участники совещания.

Рассаживались в соответствии с привычками и характерами. Бармин, заместитель начальника цеха, -- ближе к столу. Главный технолог и замглав-ного конструктора -- вместе у двери: так им сподручнее шептаться о рыбалке. Главный металлург -- вполоборота у окна. Механик с кипой бумаг на коленях -- напротив хозяина кабинета. Начальник тех-бюро, как всегда, за протокольным столиком.

Свидерский по-иному, с некоторой долей опаски посмотрел на собравшихся. Кто из них способен сболтнуть лишнее? Такое, что навеки опозорит наше время, уронит наш престиж перед будущим? Почти за всех можно ручаться. Кроме, пожалуй, Бармина...

В свое время, когда решался вопрос о главном механике, директор горой стоял за Бармина: молодой, дескать, растущий, перспективный, хватит практикам штаны протирать, засиделись, нужно смелее выдвигать молодежь, пора давать им дорогу. Юрий Петрович настоял тогда на иной кандидатуре. И не раскаивается. Бармина только допусти -- работать станет невозможно, покоя не даст, свары разведет. Пришел в цех с тихой непыльной работы, привыкай, кажется, спрашивай совета добрых опытных людей. Так нет. Через неделю ему, главному инженеру, заявляет, сопляк этакий: "Вас, мол, с механиком за такое содержание оборудования надо под суд отдавать!" Видали? Будто главный инженер самолично должен станками заниматься. На это, между прочим, службы есть. Юрий Петрович не забыл этого разговора. И глаз с Бармина не спускает. Посоветовал кому следует, перебросили парня на подготовку производства. А там не разгуляешься. И оборудование, и энергетика, и инструмент, и тепло, и мусор, и тараканы -- ого! За все теперь голубчик отвечает. Как ни старайся, огрехи найдутся. А недоработки всегда виднее заслуг. Ни одна комиссия не забывает отметить. И отсюда нет-нет да и взбодришь приказом. Глядь, закатилась слава реформатора, закрепилось негативное мненьице. Позавчера директор на декадке выступает, и уже другая песня: "Есть, говорит, в механическом цехе молодой энергичный инженер Бармин. Не только сам ничего организовать не умеет, но и то, что до него существовало, ухитрился развалить..." Вот так-то. Руководить, граждане, -- это политика. Дурной молвой человека вернее заслонить, чем просто выгнать, сделать из него мученика. Ты вот теперь попробуй попрыгай. Да где уж! Сиди себе тихо и не рыпайся. Ишь, елозит честными глазами по дутому блестящему карнизу, по лепной розетке в углу потолка, по верхушке волосатой пальмы. Наверняка догадывается о роли главного инженера в своей судьбе. А только ничего, голубчик, не поделаешь, пока Свидерский на посту. Юрий Петрович нахмурился, увидев, как крохотный Арт нацеливает из-за пятиугольника свой булавочный блиц. Чуть не забыл этого... репортера-инспектора... Позору не оберешься, чего он тут за короткий миг передумал! Да и подчиненным сейчас в души загляни -- не обрадуешься. Перемывают мысленно ему косточки. Вот, мол, старый перец, дела у него дома нет, коль в семь вечера совещания созывает, ни дна б ему, ни покрышки! А главному инженеру и правда торопиться некуда и незачем, вся жизнь тут. Детей нет. Телевизор не привлекает. С женой особенно не разговоришься, отвык. Зато уж и вы посидите. За компанию.

Свидерский нарочно не торопясь раскурил потухшую сигарету, пустил струйку дыма, отчего Арт посинел, скорчился и ушел с головой в воротник. Юрий Петрович выпрямился, постучал костяшками пальцев по стеклу:

-- Что ж, дорогие помощники, совсем работать разучились или как? Три недели винт то на сборку возим, то снова ставим на станок. Как же вы, Эльдар Антонович, такой энергичный и грамотный, допускаете, что винт из цеха уйти не может? Технология ведь непосредственно по вашей части, не так ли?

-- Винтом у нас лично начальник цеха занялся, никого не подпускает, -отпарировал Бармин. -- Сам график расписывает, сам команды рабочему подает, сам режим на станке устанавливает. Стиль руководства такой: не головой, а ногами.

-- Ну вот, видите? Значит, он больше вашего о программе болеет. Не доверяет вам.

-- Просто по-другому не умеет. А я считаю, если я помощник, то или не мешай мне в моих вопросах, полную власть предоставь, или выгоняй к чертовой матери! Кстати, больше пользы будет.

Свидерский удовлетворенно и едва заметно хмыкнул. Закипает юноша. Не ляпнул бы чего с досады, да вряд ли: кое-что все-таки сумели ему внушить. Огрызается, не без того, ну да если чуток и погорячится, то пусть там, в будущем, знают, с какой публикой работать приходится!

Юрий Петрович деликатно кашлянул в кулачок и со всей мягкостью заметил:

-- Ваш начальник до восьми, до девяти вечера здесь сидит!

-- Лишнее доказательство моей правоты. Можно и на раскладушке в цехе ночевать, а дело с места не сдвинется.

"Ах, язва, на меня намекает! Все знают, что я раньше десяти с завода не ухожу".

Свидерский покосился на Арта. Мотает на диск слова и выражение лиц, а потом где-нибудь исторические хроники расклеит. Ткни сейчас пальцем -мокрого места не останется. Окунуть шмакодявку в мраморную чернильницу, придавить железной крышкой -- и никто никогда не вспомнит о горе-исследователе... Ростки ему понадобились! Да тут их сроду ни в ком не было! Крутимся изо всех сил, дальше носа заглянуть некогда. Не до будущего -- с настоящим бы как-нибудь справиться...

Юрий Петрович начинал злиться, а это пагубно для репутации выдержанного, безукоризненно вежливого руководителя. Не стоит из-за пустяков подрывать свой авторитет перед потомками. Он смял сигарету, швырнул в урну и почти подавил раздражение.

-- Вам, Эльдар Антонович, как плохому танцору, всегда шнурки ботинок мешают...

-- Я полагаю, Юрий Петрович, мозги мне вправлять можно и в рабочее время. А если вас интересует истина, то я уже докладывал: цех не виноват, мы неделями прикатываем, драим пастой, а сборщики раз нагрузят -- на винте такие надиры, хоть целиком его выбрасывай. Мы четырежды переделывали. Сколько можно?

Бармин впервые посмотрел в глаза главному инженеру, и Свидерский ясно прочел в этом осуждающем взоре: "Тратим время попусту, играем в никому не нужные игры, совещаемся, делаем вид, будто так и надо. И как ты по инерции занимаешь здесь кресло, ничегошеньки не знача, так и мы все по твоей милости абсолютно ни к чему. Заявить вслух ни у кого не хватает смелости, за места свои дрожим. И выйдем отсюда как и пришли: не нацеленные, а пустые и оскорбленные..."

Свидерский внутренне поежился от этого невысказанного монолога и поторопился перевести разговор в другое русло:

-- Может, станок виноват?

-- Проверка на точность отклонений не выявила! -- опередил ответ Бармина механик, тренированным жестом выхватывая из папки бумажку и потрясая ею перед собой.

Бармин опять поднял голову и ухмыльнулся, потому что знал цену таким вот актам, сам не раз их организовывал. Но в данном случае не в точности дело. И не в том даже, что винт и гайку к нему делают на разных станках, хотя это и не положено: начальник цеха слушать ничего не желает, приказывает нарушать технологию, лишь бы поскорее разделаться. И это тоже знают все, здесь сидящие. Но молчат.

-- Ваше мнение? -- обратился Свидерский к металлургу.

-- Визжит, как поросенок! -- бодро ответил тот, отворачиваясь от окна.

-- В таком виде ставить нельзя, -- сказал заместитель главного конструктора, чувствуя, что дошла и до него очередь. -- Вы же знаете, Юрий Петрович, в Ильичевске один кран опрокинулся.

-- Но ведь не нашей конструкции? И не из-за винта?

-- Все равно, -- стоял на своем замглавного.

-- Простите, Юрий Петрович. -- Бармин сунул в зубы незажженную сигарету и пожевал ее, не решаясь чиркнуть спичку. -- Я консультировался в Доме техники, у нас неудачная пара: винт плохо принимает закалку, материал гайки на него наволакивается, вот и идут надиры...

-- Вы в нашу работу не лезьте! -- закричал металлург.-- Такие нам по кооперации отковали. Целиком в печь не влезают, из-за того и не закалить.

-- Зачем же вы заложили этот металл, если знали, что так получится?

-- А я не знал! -- Металлург обезоруживающе улыбнулся.

Арт на столе беззвучно захохотал.

-- Имейте в виду, Эльдар Антонович, -- поспешил завершить совещание Свидерский, -- никто не позволит выбрасывать на ветер государственные средства. Чертежи изменены, в дальнейшем такие винты не пойдут, но эти придется делать, в них слишком много вложено.

-- Мы только ближние копейки учитываем, Юрий

Петрович, а рубли хороним. Посчитайте, во сколько нам уже обошлись трехнедельная работа уникального станка, простой двух бригад сборщиков, штраф за непоставку? Может, дешевле все-таки отправить заготовки в шихту?

-- Новых нам не дадут, и я прошу принять меры...

-- Зря беспокоитесь, Эльдар Антонович, -- добродушно и громко сказал главный технолог. -- Я только что из цеха, через пару часов винт будет как стеклышко.

-- В пятый раз, -- горько заметил Бармин.

-- Ничего. Ты с женой каждую ночь спишь -- и не надоедает! -- грубо пошутил главный технолог.

-- Значит, я могу надеяться, завтра утром винт будет на сборке? -уточнил Свидерский. Бармин кивнул.

-- Но вообще-то безобразие, Юрий Петрович. -- Молчавший до сих пор начальник техбюро оторвался от протокола. -- Металлурги поумничали, поставили не тот металл и не удосужились хотя бы предупредить. Не дело так.

-- Хорошо-хорошо, учтем. -- Свидерский успокаивающе поднял руки. -- Все свободны.

Ему уже порядком надоело это сборище. Парадокс современности. С Барминым ругаешься, так он хоть аргументы какие ни на есть выставляет. Умел бы входить в положение руководства, цены б ему не было. А остальным лишь бы спихнуть с себя -- и трава не расти!

Свидерский поморщился, видя, что Бармин со всеми вместе не удалился, и поторопился задать вопрос, пока Арт, обманутый тишиной, не возвратился в естественный облик:

-- Вы что-нибудь хотели добавить, Эльдар Антонович?

-- По винту ничего. Но я еще раз прошу отпустить меня из цеха. Не могу больше ходить под начальником, который сам вопросов не решает и другим не дает.

-- Я уважаю ваше мнение, Эльдар Антонович, но не могу оголить цех. И вообще -- последнее время начальник вроде вас хвалит?

-- Однако на декадке за меня не вступился... Да и цена этим похвалам! Спорить я с ним перестал, в ущерб делу, вот и удостоился. Поймите, я ведь не повышения прошу. Я могу делать в три раза больше, пусть только никто не мешает.

-- Высокое мнение у вас о своей персоне. Ну-ну, не кипятитесь, я еще раз подумаю.

-- Вы и раньше то же самое обещали.

-- Пока не было такой возможности.

-- Да вы даже и не вспомнили ни разу о своем обещании. Вы забыли его, едва произнесли!

Бармин вдруг совсем успокоился, сел, закинул ногу на ногу, закурил.

-- Послушайте, Юрий Петрович, а вы никогда не задумывались, что вы -вот такой, какой есть, -- доживаете свой век? Как тип руководителя? Как человек? Вы отдали жизнь заводу. Ни времени, ни сил не жалели. Все, что есть у нас хорошего, это ваша заслуга. Но недаром говорят, недостатки -продолжение наших достоинств. В этом смысле все, что только есть на заводе дурное, тоже создано вашими трудами... Оглянитесь же наконец! Неужели вам невдомек, что вы стали организатором круговой поруки бездельников? Стоит зацепить одного, поднимают вой все. Ваши поистине героические усилия по выполнению программы -- чистая фикция: вы надрываете пуп там, где люди давно уже научились брать умом. Вы безнадежно отстали от века. Потому что организация производства -- не правда ли, вы кое-что слышали о ней и даже внедрили у себя на заводе? -- так вот, она вам нужна не для работы, не для повседневного пользования, нет, вы создаете ее на бумаге для рапорта инстанциям. Вы ведь передовой, вы на виду, пусть вам лишний раз воздадут!

Бармин сделал несколько быстрых затяжек, плюнул на сигарету, подождал, пока она дошипит, без сожаления посмотрел на съежившегося за своим бесконечным столом Свидерского.

-- О, разумеется, Юрий Петрович, вы незаменимы. Вы создали искусственный организм, который держится на вашем таланте -- на вашем не по назначению потраченном таланте. Вы скрепили сие создание своей недюжинной волей, подобрали бестелесных помощников, которые не мешают проводить единственно вашу позицию. Пока искусственный организм работает, дышит, дает продукцию, никого не интересует, что там у него внутри. Политика ваша, Юрий Петрович, на нервах, на жилах, любой ценой. Вот почему вы незаменимы: с вами уйдет целая система. Никто вашу линию не продолжит. Она сама отомрет. И остатки ее надо будет тщательно выпалывать, вытаптывать, разгонять всех тех, кого вы с великим тщанием выращивали. О вас никто не вспомнит с благодарностью, несмотря на все ваши заслуги и награды. Не обольщайтесь. Вы пережили себя, свой талант!

-- Что вы от меня хотите? -- враждебно спросил Свидерский.

Ему не нравилась эта внезапная перемена в Бармине. Он лихорадочно рылся в памяти, но не мог ничего там найти для возражения. Талант, талант! Заладили про талант. Да что вы знаете о моем таланте? Вы, которые никогда не летали, которые если и отрывались от земли, то только в лифте?

-- От вас? -- Бармин рассмеялся. -- От вас, Юрий Петрович, я уже ничего не хочу. Я счастлив тем, что не так уж много у нас таких. Вы ведь понимаете, раз я все это вам говорю, значит, подыскал себе место. К сожалению, это тоже ваш стиль: правду вам можно сказать только имея в запасе другую работу.

Свидерский встал -- маленький, ссохшийся, вежливый, не очень-то задетый словами Бармина, защищенный от всего мира привычной обстановкой. Он любил громоздкие вещи -- свой огромный, беспорядочно заваленный бумагами стол, шкафы с кубками и памятными призами заводу, просторный, как аэродром, кабинет с закругленными поверху окнами на двух стенах и стульями по периметру, любил потому, что этот кабинет служил ему уже тридцать лет, половину жизни! Волосатая пальма и тяжелые шторы лишь подчеркивали рабочий аскетизм главного инженера и не мешали сосредоточиться.

Бармин тоже встал, покачался с носка на пятку, пошел к двери, но обернулся:

-- Мне обидно покидать завод из-за того, что пришелся не ко двору. И что еще обиднее -- покидать, осознавая себя правым -- и бессильным!

Он хлопнул дверью.

Юрий Петрович свирепо выдохнул, стараясь вместе с воздухом выплеснуть из себя злость. Злость не проходила. Он сел. Закрыл глаза. Расслабился. Дал себе полный покой. И сразу почувствовал, как тело благодатно всплывает над сиденьем.