- Это окончательно? - спросила я, не глядя на роботеску.

- У него же скафандр порван! - заскулила Туня. - И энергоресурса всего на 26 часов. Даже на обогреве экономит.

- Тихо! - прервала я. И к оператору: - Не могли бы вы срочно соединить меня с Антоном Николаевичем?

- Что случилось? - всполошился папа. Он вошел на цыпочках и не слыхал нашего с Тунсй разговора. - Ты же знаешь, Алена, как он занят. Только и дел у него - по два раза на дню беседами с тобой развлекаться!

Тетя Кима вскочила, руки перед грудью в кулаки сжала - и обратно на диван осела. Мне некогда никому ничего объяснять. Настаиваю просто так:

- Нет, соедините! А если нельзя с Антоном Николаевичем, то хотя бы с Читтамахьей!

- Не надо с Читтамахьей, девочка, я уже здесь! - раздался от порога медленный голос, и ко мне неторопливо подошел Антуан-Хозе. Сейчас, когда надо было куда-нибудь бежать, звонить, рвать на себе волосы от скорби, его застывшее смуглое лицо вызывало неприязнь. Он привычно-ловко присел на корточки, с секунду смотрел на меня без слов и едва заметно раскачивался. Потом положил руку на спину зависшей возле нас Туне: - Я вижу, ты все знаешь, Аленушка. Мне трудно было бы рассказать. Мы бессильны...

Я оценила, как по-взрослому он выговорил мое имя, немножко затягивая его посредине, так что получилось "Алеунушка"... А бедная Тупя, уловившая только смысл фразы, затряслась, словно раненая.

- И ничего-ничего? - замирая, спросила я уже без всякой надежды и сама знала: пи-че-го! Иначе бы Главный ТФ-конструктор здесь не рассиживал!

Читтамахья встал, по-восточному сложил руки ладонями вместе, наклонил голову. Но он меня больше не интересовал.

Я смотрела, как кровь отливает от лица тети Кимы, как красная капелька выступает у нее из прокушенной губы.

Я с силой отерла щеки. Включила оун. Нащупала дядю Исмаила. И, стараясь выглядеть беззаботной, сказала:

- Дядя Май, мы с Остапкой сыграем тебе сказочку...

Выставила его перед собой, нарочно держу так, чтобы он

зевал и причитал жалобным голосом: "Кормить, голодный!"

Раньше дядю Исмаила забавляла кукольная электроника и ее маленькие домашние возможности. Но сейчас я сразу поняла, что взяла фальшивый тон.

- Погоди, Олененок. - Он жестом отстранил меня и уставился через мое плечо на неподвижную фигуру АнтуанаХозе.

Читтамахья, не мигая, выдержал его взгляд. Тишина такая наступила слышно было, как внутри кукольного туловища что-то тихо тикает. Дядя Исмаил все понял, на секунду потемнел, будто тень на него пала, но тут же выпрямился, расправил лицо, покосился на шкалу ресурсов у себя на рукаве:

- Осталось чуть больше суток. Точнее, двадцать пять с половиной часов.

"Ой, как много! - подумала я. - Это же еще целхю ночь и целый день мучиться! Не смогу я..."

Подумала - и ужаснулась. Какие ж гадкие мысли могут прийти в голову? Себя пожалела! Как же, бедняжка, спать тебе не придется! Глазами и ушами ему до самого конца служить! Да чем же еще ты можешь помочь? О нем, не о себе думай! Если не о спасении, так хоть о спокойствии человека позаботься!

Обругала я себя мысленно и сама же себя остановила:

надо думать о нейтральном, о легком, о приятном... Ведь на прямом контакте он любые мысли улавливает. В том числе и эти, о нем... Вроде бы пока не заметил моего предательства, с Читтамахьей занят...

- Давно догадался? - спросил Антуан-Хозе.

- Давно. Когда спутники мои, бродяги межпланетные, начали расползаться. Ты же знаешь, в каменном рое осколки по параллельным орбитам следуют... А у меня - полюбуйся, как вокруг вычистило! Сгусток Пространства?

Читтамахья кивнхл. А я прислушивалась, не дрогнет ли у дяди голос.

- То-то я вижу, забеспокоились метеоритики, прочь побежали... В точном соответствии с законом кубов!

Молодец. Справился. Говорит таким тоном, будто,разбегайся они по другому закону, они бы ему личную обиду нанесли.

Повел дядя Исмаил браслетом. Действительно, камни и глыбы, которыми он вначале хвастался, теперь вдали мелькают. Только одна скала с размазанным по поверхности к"ском капс"лы не покинула потерпевшего аварию космонавта.

Дядя Исмаил прислонился к ней, ласково похлопал по шершавому боку:

- В обнимку с этой скалой из ТФ-контура выцарапывались...

Он сел на краешек, свесил ноги в пустоту. Точно жук, наколотый на острый каменный выступ.

- Сколько времени это может длиться?

Дяде не хотелось выглядеть трусом, и он избегал говорить о Пространстве вслух.

Читтамахья с трудом заставил себя ответить. Я физически ощутила тяжесть этого ответа:

- Дней пятьдесят. Если б не Аленушкин оун, даже локатором тебя не достать...

Дался ему мой оун! Да, может, не понадейся он на связь со мной, никакого бы несчастья не случилось! Может, это я виновата, что его занесло в Пояс Астероидов!

И, к своему стыду, я повалилась на диван и немножко заплакала. Ведь вот сейчас 28 миллиардов зрителей смотрят, как у них на глазах погибает хороший человек, и никто не в силах помочь. Ни отважные спасатели. Ни сверхмудрые преданные разведчики. Сто кораблей к нему в эту минуту ломятся. Мчат изо всех сил, а всё на месте: не могут заколдованного пути одолеть. На миллионы километров перед ними пустая пустота расстилается. А в самой середке этой пустоты человек на астероиде примостился, ногами вакуум месит, старается о страшном не думать. Пока еще полон сил и здоровья. Но и тепло, и воздух, и живой дух иссякают в скафандре. Через несколько часов вздохнет последний раз - и ледяным сделается. Отберет его Пространство. Потому что без энергии наедине с космосом - хуже, чем на трескучем морозе голышом очутиться. На Земле всегда есть надежда на помощь. А в космосе ничего нет. Ни воздуха. Ни надежды.

Подошла мама, наклонилась надо мной, тихонько мою руку гладит. Глаза сухие, а подбородок чуть дрожит, выдает ее. У нее одно на уме: как собой меня заслонить, как в Пространстве вместо брата оказаться? Но каждому свое выпадает.

На всю жизнь

Я еще крепче вжалась в диванную подушку. Жалко мне маму. И тетю Киму жалко. И папу. И Читтамахью, которому теперь до смерш виной своей казниться. И хотя я никого не вижу и никого не виню, но всем телом чувствую, кто чем дышит и кто о чем думает. Прожигают меня насквозь прозрачные дядины мысли, дают мне силу и необыкновенное прозрение...

- Олененок! - окликнул дядя Исмаил. Я слезы вытерла, обернулась к экрану. - Ты, Олененок, брось это дело. Не повышай влажности в атмосфере.

Хлюпнула я носом в последний раз, попыталась улыбнуться:

- Больше не буду, дядя Май. Распылено и забыто!

- Тебе спать не хочется? Вытерпишь до утра?

- Ах, ну что ты такую ерунду спрашиваешь? Ты сейчас на пхстяки слов не трать. Ты важное говори.

Важное? - Он покачал головой. - А что, брат АнтуанХозе, девочка дельное предлагает. Перед смертью люди о главном думать обязаны. Беда только - до главного не достать.

Уголком рта он сильно потянул в себя воздух и поежился:

- О небо! Пальцы отмерзают. Слушай, к черту экономию, а? Хочу последние часы забыть о теле. Как известно, лучший способ для этого - не давать ему о себе напоминать!

Он исчез с экрана, видимо, наклонился - показались тяжелые ботинки, выбивающие дробь на скале. Потом рука в тонкой перчатке выламывала с пультика скафандра ограничитель: мелькали кнопки, колпачки-фиксаторы, забеспокоившиеся стрелки на шкале ресурсов. Наконец дядя Исмаил вернулся в кадр, блаженно улыбаясь и крякая:

- Уф, приятно! Тепло по ногам ударило. Как в парилке.

Банька не банька напоследок, а все отогреюсь. Нет, Антуан, тысячу раз правы древние: держи голову в холоде, живот в голоде, а ноги в тепле!

Читтамахья присел возле меня на диван, обнял за плечи.

Туня тотчас привалилась с другой стороны. В эфире стояла удивительная тишина. Я потом поняла, что все это время не была снята тревога номер один. Ни один корабль, кроме поисковых и дальних, не бороздил космос. Ни одна посторонняя передача не засоряла эфир - все каналы прислушивались к голосу дяди Исмаила.

Дядя Нсмаил говорил громко, быстро, словно должен был успеть сказать мне как можно больше.

- Ну, Алена, пришла пора нам по душам поговорить. Ты ведь в такое время живешь, когда люди привыкли, что все вокруг разумно устроено, все удобно. Одно запомни накрепко: пусть твой личный мир, твое личное удобство не заслонит от тебя остального. Пусть тебе будет неуютно всякий раз, когда кто-нибудь в тебе нуждается, и до тех пор - пока ты не поможешь... Это, по-моему, и есть в жизни самое главное.

Он потянул губами из трубки - обжегся, кашлянул и сладко зажмурился:

- Горячий... Черный... Мариночка, даже у тебя такого не пивал... Может, тоже потому...

Он не договорил. Я оглянулась: мама привалилась к косяку и в упор, не видя, смотрела на экран.

- Ты пустил полные обороты? - спросил Читтамахья.

- На оптимум, Антуан. На оптимум. - Дядя Исмаил хитро прищурился. - Это значит, всё по первому сорту. Ну посуди сам: зачем мне резерв? Время играет против меня... - Он оставил шутовской тон, на миг посерьезнел: - Между прочим, вашей вычислительной технике я тоже работку подкинул:

датчики-регистраторы ведут передачу сведений о скрученном Пространстве. Так сказать, изнутри, глазами очевидца. Кое в чем, я полагаю, это должно вам помочь...

Вам! Он уже отделил себя от остальных людей.

- Но ведь синхронная передача отнимает дополнительную энергию! воскликнул Читтамахья.

- Антуан! - укоризненно протянул дядя Исмаил. - Пять часов или пятнадцать - уже не имеет значения...

- Да-да, понимаю, - Главный конструктор смешался

В комнату откуда-то набивался народ. Становилось тесно.

Вдруг люди расступились, ко мне быстрым шагом подошли Антон Николаевич и два незнакомца Председатель Всемирного Совета отрешенно потрепал меня по плечу и сразу же повернулся к экрану:

- Как чувствуешь себя, Улаев?

- Прекрасно. Вы погодите чуток, мне еще несколько слов для племянницы осталось.

Сегодня, видимо, у него было право-выбирать, что важнее. Особое право человека, смотрящего сквозь всех нас в глаза смерти. Он не нуждался в утешении. Наоборот, пытался утешшь нас. Меня. И вместе со мной - всех, сидящих у экранов Антон Николаевич понял это, стал в сторону рядом с подставленным ему стулом и тихо ждал своей очереди.

Дядя Исмаил выпрямился, сделал строгое лицо и из центра экрана обвел взглядом комнату:

- Я, кажется, начал бахвалиться? Ты прости. Это от растерянности. Впервые приходится говорить перед вечностью...

Он обращался только ко мне. У каждого наступает порой момент, когда все человечество сосредоточивается в одном человеке.

- Страшно, дядя Май?

- Да нет. Теперь нет. Когда было холодно, было страшно.

А теперь все в порядке...

По глазам его и еще обостренностью оун-контакта я чувствовала его искренность. А у меня все больше замирало сердце.

- Не смей расстраиваться! - загремел дядя Исмаил. - Ты уже взрослая, держи глаза сухими. И не расстраивайся! - Он понял, что повторяется, и сразу переменил тон:- Странно, знаешь, но я успел в жизни все, что собирался.

Семь лет отлетал на "Муравье" - нет, скажу тебе, лучшей доли, чем доля разведчика! Мне удалось даже спасти корабль - согласись, далеко не каждому выпадает такое счастье!

Сына вот не успел завести... - Он задержал взгляд на тете Киме и тотчас снова повернулся ко мне: - Ну да ладно, поздно жалеть. Вырастешь сделаешь это за меня.

Туня по привычке высунулась было у меня из подмышки, но промолчала.

- Не сердись, бабуля! - Дядя Исмаил озорно подмигнул ей. - Сегодня мне все разрешается. Сегодня я именинник.

Хотя никто не заставлял меня дарить себе астероид...

Он топнул ногой о скалу. Глотнул кофе. Посмотрел на шкалу ресурсов. Нахмурился:

- Прошу тебя, Олененок, об одном: не плачь. Пойми - и не плачь. Считай меня в дальнем межзвездном рейсе. До "Гало" ведь так оно и было, не правда ли? Пилоты три века летят к иным мирам, чтобы вернуться на Землю через тысячи лет. Уходят не только от своего Солнца, но и из своего времени.

Давай условимся, что я был последним из них - я временно убыл из твоей биографии.

Он еще раз беспокойно посмотрел на шкалу:

- А теперь я бы хотел, чтобы ты отключилась.

- Нет!

- Но я уже все сказал. Попрощаемся - и, пожалуйста, уходи.

- Не надо! - крикнула я.

- Надо, Аленушка, милая, надо! Зачем тебе видеть остальное? Поверь мне, это неинтересно...

Он будто бы надвинулся на меня одними глазами. И прибавил мысленно: "Передай Киме... Впрочем, что же теперь?

Бесполезно..."

Наверно, ют холод, который подстерегал за скафандром дядю Исмаила, каким-то образом добрался и до меня. Я внезапно озябла, вздрогнула, охватила себя руками за плечи и закричала:

- Я не хочу! Не хочу-у!

Кто-то подошел спереди, властно взял меня за подбородок, загородил собой экран. Я пыталась увернуться, заглянуть за него, куснула пахнущую лекарством ладонь. Но он приподнял мое лицо, уставился в глаза бездонными черными зрачками. Я зевнула. Откачнулась. И мягко завалилась на спинку дивана.

"Зачем здесь врач-гипнотизер? - успела подумать я прежде, чем все поплыло передо мной и комната накренилась. - Очень приятно будет дяде Исмаилу моей сонной физиономией любоваться. И дурные мысли слушать..."

Я еще раз, борясь с непослушным телом, судорожно зевнула и погрузилась в вязкий, тревожный сон...