Покорение Южного полюса. Гонка лидеров

К этому моменту Йенс Энгебрет вместе с братьями основал собственную компанию, которая занялась морскими грузоперевозками и со временем стала крупнейшей в этой части страны. Но, несмотря на богатство, Йенс Энгебрет, следуя норвежским обычаям того времени, по-прежнему выходил в море, и Густава иногда сопровождала его. Их старший сын Йенс Уле Антонио (его звали Тони) родился в Китае, а остальные дети, все мальчики, – в Томта, доме Йенса Энгебрета в Хвидстене. Второй сын, Густав Салквист, появился на свет в июне 1858 года, а третий, Леон Генри Бенхам, – в сентябре 1870 года.

К концу июля 1872 года Аманда, племянница Йенса Энгебрета, написала своему отцу: «Длинного Джона нет, он в Лондоне… а 16-го тетя Густава родила еще одного сына. Эта женщина крепка и весела, как всегда, и уже на шестой день опять начала работать».

Легкомысленное объявление Аманды о рождении Руаля маскирует то напряжение, которое возникло в семействе Амундсенов. Отсутствовать дома, когда твои дети приходят в мир, – таков, без сомнения, удел всех мореплавателей. Но после девяти лет брака Густава чувствовала, что так и не стала настоящей женой моряка. Ей было не по себе среди просоленных шкиперов торговых судов, составлявших общество Сарпсборга. Будучи дочерью государственного служащего, она придумала прекрасный способ облегчить свою долю. Спустя три месяца после рождения Руаля Йенс Энгебрет без энтузиазма согласился с ее предложением, и Амундсены переехали в Христианию. Так называлась в те времена нынешняя столица страны Осло. Город получил это имя в честь датского короля Кристиана IV, основательно перестроившего его в XVII веке. Оно стало постоянным напоминанием о том, что Норвегия не являлась независимой страной и ею управляли иностранцы. Старое название столице вернули только в ХХ веке в качестве символа восстановленного суверенитета.

Амундсен появился на свет в период надежд и ожиданий. Несмотря на то что Норвегией четыреста лет владели датчане, а в XIX веке она оказалась под властью шведов, страну нельзя было назвать застойным болотом. Ее охватило активное национальное движение. Именно там европейский– национализм– расцвел раньше всего. Она первой получила независимость после победы над Наполеоном. Итог был впечатляющим: не прошло и ста лет, как Норвегия из находившейся в тени могущественных соседей бедной страны превратилась в современное индустриальное государство.

Однако промышленность по-прежнему занимала скромное место в экономике страны. В Норвегии всегда правила ее величество Природа. В течение веков положение человека здесь было неустойчивым. На то существуют веские причины. Три четверти территории страны занимают горы. Там, где море затопило глубочайшие долины, раскинулись знаменитые фьорды. Этот потрясающе красивый ландшафт с резкими контрастами дополняется суровым климатом. Здесь человек даже в городе никогда не забывает о силе Природы. И все это наложило свой отпечаток на национальный характер.

Когда Амундсены переехали в Христианию, они жили в двух шагах от центра, но их дом был самым последним – здесь город заканчивался. Дом стоял на их собственной земле, но не в садике, выдержанном в английском стиле, а на огороженном диком участке леса. Дом Амундсенов представлял собой двухэтажное здание, типичное «добротное жилище» норвежской буржуазии того времени. Его построили на пригорке и назвали «Малый Ураниенборг»[2].

Старый корабельный плотник по имени Эрик (фамилия его не сохранилась), долгие годы плававший с Йенсом Энгебретом, последовал за ним в «Малый Ураниенборг» в качестве управляющего. Штат домашней прислуги состоял из кухарки-горничной и сиделки, что было типично для представителей высшего класса Христиании. Эрик стал детям кем-то вроде второго отца. Переезд не умерил активности Йенса Энгебрета, и он по-прежнему часто уходил в море на своих кораблях.

Похоже, что Йенса Энгебрета любили и сыновья, и матросы. Он оказался прирожденным шкипером, то есть капитаном парусника. Его успех был основан на использовании бесплатного ветра, а не затратного пара в случаях, когда скорость не имела значения. Поэтому он действовал в особой среде. Кроме того, шкипер отличается от капитана любого другого корабля. Поскольку слаженность команды при работе с оснасткой может стать вопросом жизни и смерти, его приказы должны выполняться мгновенно. А хороший шкипер никогда не пойдет против справедливости. Он не может быть капризным деспотом и всегда придерживается строгой дисциплины. Его решение неизменно, его слово – закон. Похоже, что Йенс Энгебрет был именно таким, хорошим шкипером и управлял своим домом, как одним из кораблей: это очень важно для понимания характера Руаля Амундсена. Кроме того, Йенс Энгебрет считался уважаемым членом общества, в котором жил. Успех сопутствовал ему. Сыновья тянулись за ним. На все это следует обратить внимание при сравнении характеров Амундсена и Скотта.

Детство Руаля было шумным и уличным, как у обычного норвежского мальчишки. Он оказался самым младшим в ватаге, носившейся по лесу вокруг Ураниенборгвейн. Один из его друзей, Карстен Борчгревинк, в результате невероятного совпадения тоже стал полярным исследователем.

Братья Амундсены любили подраться. И в этом вопросе совет их отца, без сомнения, помнившего свое собственное драчливое детство, оказался неоднозначным: «Я не хочу, чтобы вы с кем-то дрались. Но если без этого нельзя, бейте первыми – и увидите, что этого будет достаточно».

О Руале вспоминают как о высокомерном и легковозбудимом мальчике. К тому же он был самым младшим среди своих многочисленных приятелей. Все это естественным образом вело к тому, что его дразнили и задирали. Однажды, по словам Борчгревинка, он бросился в сарай и, как безумный берсерк эпохи викингов, возник на пороге, размахивая топором и выкрикивая ужасные угрозы. «После чего, – заключает Борчгревинк, – его оставили в покое».

Это было время, когда в Норвегии стали появляться командные виды спорта с формализованными правилами и особую популярность приобрела гимнастика. Братья Амундсены соорудили у себя во дворе брусья и со временем стали отличными гимнастами. Но национальным спортом по-прежнему считались лыжи – неизменный атрибут детства каждого норвежского ребенка.

Едва научившись ходить, Руаль встал на лыжи. Первую пару лыж ему сделал Эрик. Это была примитивная конструкция: всего лишь бочарная клепка с ивовой петлей в качестве крепления. Ходить на них оказалось трудно. На рынке можно было найти настоящие детские лыжи с современными креплениями, но отец Руаля, хотя и был человеком состоятельным, не желал баловать своих сыновей.

Дети Амундсенов выучились, а точнее научили друг друга, кататься. Это было традиционное норвежское сочетание бега по пересеченной местности, прыжков и катания с горы. В качестве трассы для новичков использовалась дорога, начинавшаяся от ворот их сада.

В целом семья Амундсенов была счастлива. Отец и сыновья были бесконечно преданы друг другу. Один из слуг, работавший в их доме, сказал: «Эти люди знали, как оставаться сплоченными и вместе подниматься над толпой».

Но в чем состояла роль Густавы? Подавленная в Хвидстене близостью многочисленных братьев и сестер мужа (в особенности его незамужних сестер), здесь, в «Малом Ураниенборге», она оттаяла и с головой ушла в ранее недоступные ей заботы и хлопоты. Впервые за все годы брака Густава могла создать собственный дом.

По мере своих сил она смягчала суровость дисциплины, установленной Йенсом Энгебретом в доме. Всячески старалась проникнуться духом игр своих детей (по крайней мере наиболее тихих игр), становясь при этом скорее старшей сестрой, нежели матерью, возможно, даже излишне балуя их. При всем этом она оставалась в тени и, очевидно, была несчастна, мало с кем общаясь вне дома. Совершенно очевидно, что Руаль ощущал недостаток душевного тепла и искал любви вне семьи – у тети Олавы и главным образом у Бетти, своей няни.

Мало кто из норвежцев был прирожденным горожанином. «Малый Ураниенборг» человеку со стороны мог показаться совершенно деревенским, но Йенс Энгебрет в нем чувствовал себя некомфортно, слишком по-городскому. Его корни были там – в сельской местности, у воды. Летом и на рождественские школьные каникулы Амундсены регулярно возвращались в Хвидстен, хотя часто без Густавы, которая предпочитала этим поездкам компанию собственных родственников, разбросанных по всей Южной Норвегии. Йенс Энгебрет продал дом в Хвидстене своему племяннику, но Хвидстен оставался семейным гнездом Амундсенов, а потому для родственников из Христиании там всегда находилось место.

Приморский и тихий Хвидстен, расположенный в судоходном низовье реки Гломма, стал важной частью жизненной школы Руаля. Играя в прятки среди стоящих на якоре кораблей, учась управлять лодкой на мелководье и сопротивляться течению реки, сыновья Амундсенов приобретали первые навыки мореплавания. За рекой была верфь Йенса Энгебрета. Амундсены оставили ее под своим контролем и продолжали всячески развивать ее деятельность.

На этой верфи Руаль научился чувствовать деревянный корпус ко-рабля. Один из мастеров, умудренный опытом старый корабельный плотник, знавший толк и в кораблях, и в детях, дал ему первый урок по особенностям «морской архитектуры». Вспоминают, что мальчик непрерывно задавал своему учителю вопросы, был серьезен и стремился познать законы парусной оснастки и такелажа.

Именно зимой Хвидстен, как и бóльшая часть норвежского ландшафта, наконец становился самим собой. Река замерзала. Сквозь стекло, обрамленное– морозным узором, под ностальгический аккомпанемент треска поленьев в печи Руаль мог видеть мачты поставленных на прикол кораблей, застывших на ветру и ловящих снежинки сетями своих снастей. Пейзаж был тих, бел, холмист, с редкими вкраплениями домов и заплатками деревьев. И лишь фигурка редкого прохожего время от времени нарушала его неподвижность.

Когда становилось совсем холодно и море замерзало, братья проезжали на коньках милю за милей в сторону внутренних островов архипелага Хвалер. Это был типичный скандинавский зимний морской пейзаж, перемежавшийся закругленными силуэтами скал. Под ногами лед, твердая белая поверхность простирается до горизонта – такова она, пограничная страна, где земля и море, лед и вода сливаются воедино, почти смешиваясь друг с другом.

Все это оставило глубокий след в душе Руаля. Он на всегда проникся красотой стремительного бега на лыжах и бесстрашного мореплавания, он вырос человеком моря и скал, воды и льда, леса и снега. Он полюбил наблюдать за природой, став наполовину моряком, наполовину – жителем гор. Это редкая, специфически норвежская комбинация.

Родина воспитала в Руале все качества, необходимые полярному исследователю.

Глава 4

Дух Нансена

Норвежцы – люди побережья, их жизнь пропитана морем. Норвежские города концентрируются у берега, вдоль его длинной, изрезанной линии. Перемещаться по суше сложно из-за гор. В таких условиях море всегда исторически помогало человеку избежать изоляции, становилось окном в мир, дорогой выживания.

Поэтому всякий, чья работа связана с морем, был на виду и вызывал уважение. Но в отличие от других морских держав почетом здесь всегда пользовался торговый, а не военно-морской флот. Это и понятно, ведь речь идет о небольшой стране, где ко времени описываемых событий еще не сложилась современная военная традиция, да и война означала не легкое заграничное приключение, а национальную катастрофу.

Торговля же, напротив, олицетворяла богатство и престиж нации. Успех в море гарантировал уважение на берегу. Перед торговыми шкиперами преклонялись, звание «капитан» значило очень много. Судовладелец считался больше чем обычным предпринимателем. Быть судовладельцем и капитаном означало находиться на вершине социальной иерархии.

Норвежское общество XIX века в общем и целом представляло собой общество равных возможностей, ведь социальный статус человека зависел от его способностей. Так повелось с древности – верхушку общественной иерархии занимали лучшие охотники и члены их семей. Значение имела функция, а не принадлежность к классу. Род значил многое, но не все. Каждое поколение должно было проявить себя на деле.

В отличие от Англии торговля здесь никогда не считалась чем-то позорным. Да и социальное положение любого из норвежских мореплавателей было выше, чем у их английских коллег. Поэтому Руаль Амундсен имел все преимущества человека благородного происхождения.

Но для абсолютной респектабельности его отцу не хватало одной детали: «шапки студента» – похожей на офицерскую серой заостренной шляпы с кисточкой. Ее носили все сдавшие examen artium – вступительный экзамен в высшее учебное заведение. Эта шляпа была таким же социальным символом, как и само высшее образование. Практически посвящением в средний класс. Дети, имевшие эти шляпы, не только сами получали преимущество в жизни, но и обеспечивали почет своим родителям, повышая их социальный статус.

Йенс Энгебрет с ранней юности начал ходить в море, а потому окончил лишь начальную школу. Но все же он тщательно изучил навигацию и добился успеха. Тем не менее, как и многие люди, добившиеся всего в жизни собственным трудом, он страдал от недостатка формального образования и считал, что у его детей не должно быть такого пробела. Их определили в частную школу, и студенческая шапка с кисточкой стала их первоочередной целью.

Судьба часто распоряжалась так, что дни многих важных событий Йенс Энгебрет встречал в плавании. Так случилось и в тот раз, в 1886 году. Он находился во Франции, когда его сын Густав получил свою заветную шапку. В этом же плавании уже по дороге домой Йенс Энгебрет заболел и умер. Руалю было тогда четырнадцать. В естественном порыве он обратился к своим кузинам из Хвидстена, написав Карен Анне Амундсен, которую любил больше всех:

В дом пришли печальные времена. Раньше я не знал, что такое скорбь, но теперь понимаю. Можешь представить, как это тяжело – потерять такого отца, как наш. Но на то была воля Божья, и значит, это должно было случиться. Нам есть за что благодарить Господа. Он сделал так, чтобы папа вернулся домой, пусть и мертвый, ведь его тело могло быть похоронено в море, выброшено за борт – насколько бы нам сейчас было тяжелее. А так у нас есть утешение – мы можем пойти и еще раз увидеть его в часовне. Он не изменился, он в точности такой же, каким был, когда сидел с нами. Он лежит в гробу такой красивый, укрытый белым саваном и усыпанный цветами. Вчера в восемь вечера мы были там, чтобы в последний раз увидеть его и попрощаться. Было тяжело на душе, когда мы покинули его, но так нужно. Сегодня мы снова пойдем в часовню – закроют его гроб. Все мы боимся случайно взглянуть на него после того, как у нас осталось такое светлое воспоминание. Ведь никто не знает, не изменилось ли что-то со вчерашнего дня. Мне становилось легче каждый раз, когда я мог хоть чуть-чуть поплакать у его гроба. Сегодня мы были на «Ролло», на котором умер папа, чтобы немного вознаградить стюарда, заботившегося о нем. Он был рядом день и ночь, пока не пробил последний час. Всю субботу отец был не в себе, но не в том смысле, что бредил, нет, – он все время вел себя довольно спокойно, но говорил так, что стюард не мог его понять. В последние полчаса жизни он не узнавал никого из тех, кто за ним ухаживал, а когда пришел его час – умер без боли и скорби на лице. Надеюсь, ты приедешь на похороны. Передавай всем привет! Любящие вас Амундсены и любящий вас особенно Руаль.

В этом письме многое продиктовано норвежским этикетом, но призыв к Богу очень искренний и эмоциональный. Такого Амундсен раньше не испытывал. Вряд ли это имело отношение к тому, что его крестили в официальной норвежской лютеранской церкви. Конечно, он был атеистом и жил в атмосфере естественной, а не показной религии, которая игнорировала культ и формальные признаки. Именно такая вера, напоминающая примитивный монотеизм, обычный для норвежцев, в моменты глубоких эмоциональных переживаний проявляется непроизвольно, словно поднимаясь из глубин подсознания. И вот теперь Руаль Амундсен сам пережил подобное религиозное чувство.

Письмо Карен Анне было его прощанием с детством.

Вскоре после смерти Йенса Энгебрета три старших брата начали самостоятельную, взрослую жизнь. Но не вполне оправдали ожидания родителей. Только Густав, второй сын, стал студентом, но почти сразу после этого ушел в море. Руаль, самый младший, пока оставался дома. Согласно планам Густавы, он должен был получить медицинское образование. Но сам Руаль совершенно не разделял ее устремлений.

Много лет спустя Амундсен понял, чтó оказалось поворотным моментом в его жизни. В пятнадцать лет ему на глаза попалась книга о сэре Джоне Франклине, и после этого он решил стать полярным исследователем.

Довольно странно, что больше всего в повествовании меня привлекали страдания, через которые пришлось пройти сэру Джону и его спутникам. Охваченный необъяснимым порывом, я желал тоже однажды испытать все это. Возможно, юношеский идеализм, часто принимающий форму мученичества, заставлял меня видеть себя крестоносцем арктических исследований.

Эти слова Амундсена относятся не к последней морской экспедиции Франклина, в которой он погиб, а к его походам в арктические районы Канады в 1819 и 1825 годах, после которых он поведал жуткие истории о лишениях, убийствах и каннибализме. Позже Амундсен стал смотреть на испытания, с которыми столкнулся Франклин, более трезво. Романтическое юношеское желание «пострадать» осталось позади.

За мелодраматической версией о юношеском идеализме скрывается чувствительность натуры молодого Амундсена. Он понимал, в каких условиях Франклин боролся за жизнь: от прогулки на лыжах, которую Руаль собирался сейчас совершить, они отличались лишь температурой. Он уже тогда мог оценить героизм людей, выживавших в холодном климате. Но ирония судьбы заключалась в том, что вдохновил его человек, оказавшийся в бесстрастном свете истории одним из худших полярных исследователей. И еще может показаться странным, что норвежскому подростку приходилось равняться на англичанина. Но в Норвегии своих героев-полярников тогда еще не было. Первый из них в это время только готовился сообщить миру о себе.

Одним из мифических норвежских персонажей, пожалуй, даже главным, является Аскеладден. Это существо наподобие Золушки, но в мужском варианте: гадкий утенок со скрытой силой, наконец начавший ее использовать – и достигший успеха. И что особенно важно – любимец фортуны. В одном норвежском комментарии говорится о том, что миф об Аскеладдене символизирует

жизнь норвежского народа, сагу о вновь обретенной силе. В нем показано то, как внезапно высвобождается долго сдерживаемая сила. В этой саге проявляются элементы самой природы, когда препятствия громоздятся одно на другое, но в нужный момент история разворачивается, словно гигантский маятник – и начинает свое движение в другую сторону… Долгой зимой страна спит, укрытая снежным покрывалом, потом приходит поздняя своевольная весна, а затем вдруг начинают шуметь водопады, потоки воды устремляются с гор, а березы расправляют свои листочки-вымпелы.

Это удачная характеристика духа эпохи, на которую пришлось взросление Амундсена. Аскеладден – один из тех мифических персонажей, в которых целая нация способна видеть себя. В 1887 году он сыграл критически важную роль в жизни Амундсена.

Как раз в тот год, когда, по словам Амундсена, его вдохновил Франклин, в норвежском ежегодном детском альманахе была напечатана статья под названием «Через Гренландию?».

Все вы, конечно, знаете историю о принцессе, которая сидела на вершине стеклянной горы, держа на коленях три яблока [так начиналась статья]. Рыцари приезжали издалека с намерением подняться к ней и заполучить эти яблоки. Ведь король в награду герою пообещал руку принцессы– и половину– королевства! Поэтому благородные рыцари все скакали и скакали, но никак не могли продвинуться дальше подножия горы. Чем сильнее они разгонялись, тем больнее падали, поскольку стеклянная гора была твердой и гладкой, как кремень, так что никто не мог на нее взобраться. И вот в один прекрасный день у подножия горы появился Аскеладден. Он поднялся на гору, забрал яблоки, после чего получил и принцессу, и половину королевства в придачу, – примерно такой была эта история. Но какое отношение она имеет к Гренландии? В сущности, только одно: Гренландия – это что-то вроде огромной стеклянной горы, которую многие хотели покорить, но среди них не было Аскеладдена… Увы, не появился пока Аскеладден, способный взять да и пересечь Гренландию от края до края.

Возможно, вы слышали, что я собираюсь пройти по этой земле, но вот смогу ли, вернусь ли домой с принцессой – здесь мы должны поставить большой вопросительный знак.

Писатель, использовавший этот миф (всего лишь миф) для описания экспедиции, был необычным человеком. Фритьоф Нансен – именно так звали автора – стал одним из великих полярных исследователей. Его жизнь удивительным образом переплелась с жизнью Амундсена. Экспедиция, о которой он писал, тоже оказалась необычной. Она подтолкнула Норвегию к полярным исследованиям: впервые люди пересекли Гренландию.

Многие, как сказал Нансен, безуспешно атаковали ледяную шапку Гренландии. Среди них были Эдвард Уимпер, Роберт Пири и Адольф Эрик Норденшельд. Уимпер – знаменитый английский альпинист, покоритель Маттерхорна; Пири – офицер военно-морского флота США. Норденшельд – прославленный исследователь, который в конце прошлого десятилетия стал первым человеком в истории, преодолевшим весь Северо-Восточный морской путь. Кроме того, он был бароном, шведом и, как следствие, представителем одной из стран – сюзеренов Норвегии.

Летом 1888 года Нансен вместе с пятью соратниками (среди которых было два норвежских саама) впервые в истории географических исследований пересек ледяную шапку Гренландии от Умвика до Годтааба. Заслуженная награда досталась неизвестному человеку из небольшой страны. Использовав образ Аскеладдена для обращения к читателям, Нансен оказался прав.

Так родились современные методы полярных исследований. А перечисление достижений Нансена повсюду сопровождалось монотонным рефреном «впервые…». Это вдохновило Амундсена не меньше, чем рассказ о злоключениях Франклина.

Помимо прочего, Нансен использовал новую потрясающую концепцию полярных исследований. Он преднамеренно отрезал себе пути к отступлению. Его маршрут проходил с пустынного восточного берега на западный, обитаемый. Это было не бравадой, а сознательной эксплуатацией инстинкта самосохранения, который и толкал Нансена вперед – возможность повернуть назад отсутствовала.

Нансен сделал прорыв в полярных исследованиях: тяжелые сани с узкими полозьями, обычные в прежних экспедициях, он заменил новыми, легкими и гибкими, установленными на лыжи. Это была модификация традиционных норвежских саней. Они стали прототипом современных экспедиционных санок. Кроме того, Нансен убедительно доказал, что нужно разрабатывать специальную одежду, палатки и средства для приготовления пищи, а также придумал особую посуду («кастрюлю Нансена»), сохранявшую тепло и экономившую горючее. Он стал первым полярным исследователем, разработавшим научно обоснованный рацион питания, который базировался на фундаментальных медицинских принципах, и на собственном горьком опыте доказал необходимость жиров для полярной диеты.

Так было положено начало норвежской школе полярных исследований. Школе, которая в течение короткого, насыщенного яркими победами и открытиями периода превзошла британскую и стала доминировать в мире. Главной особенностью этой школы и самым заметным достижением Нансена стало использование лыж для полярных переходов. Это случилось как раз в тот момент, когда в Норвегии создали современную технику катания на лыжах. Полярные исследования норвежцев и лыжный спорт развивались рука об руку, порой благодаря одним и тем же первооткрывателям.

Каждый лыжник знает, каким капризным и разнообразным бывает снег, и понимает, что лучшая стратегия – не рассчитывать на легкую победу. Хотя лыжи хорошо зарекомендовали себя в субарктическом климате Скандинавского полуострова, у исследователей не было никакой уверенности, что они будут столь же эффективны на высотах ледяной шапки Гренландии и в ее суровых погодных условиях. Однако Нансен наглядно продемонстрировал преимущества их использования, совершив первый серьезный полярный переход на лыжах. Тем самым он привлек к ним внимание всего мира и положил начало горнолыжному спорту.

Первое преодоление просторов Гренландии одновременно стало и первой конкретной целью, достигнутой в высоких широтах после открытия Северо-Западного прохода за сорок лет до этого. Возвращение первопроходцев– было триумфальным. Когда корабль Нансена вошел во фьорд Христиания (30 мая 1889 года), его встречала настоящая армада украшенных цветами лодок с развевающимися флагами и музыкальными оркестрами на борту. На берегу Нансена и членов его экспедиции приветствовали ликующие толпы, все улицы города оказались буквально запруженными людьми. Настоящее триумфальное возвращение Аскеладдена!

Но это было больше, чем личный триумф. Победа Нансена имела огромное значение, поскольку стала проявлением национального духа. Как и пьесы Ибсена, начиная с «Кукольного дома», экспедиция Нансена вывела Норвегию из мглы вечных туманов и создала стране достойную репутацию в мире. Был сделан большой шаг к национальной самоидентификации. Норвежский поэт и пылкий патриот Бьёрнстерн Бьёрнсон писал Нансену, что

каждый подвиг вроде Вашего означает громадное достижение. Он укрепляет национальное мужество и чувство чести, а также пробуждает симпатию иностранцев…

В той толпе, приветствовавшей героев, стоял и Амундсен, впечатлительный семнадцатилетний юноша. Спустя годы он написал, что это был

знаменательный день в жизни многих юных норвежцев. И, конечно же, в моей. В тот день Фритьоф Нансен, молодой норвежский лыжник, вернулся домой из своей гренландской экспедиции. Нансен вошел на своем корабле во фьорд Христиания. Казалось, что его высокая фигура светилась, вбирая в себя обожание целого мира, восхищавшегося его подвигом: «Невероятно! Он просто безумец!»… Целый день с сильно бьющимся сердцем я бродил в толпе, видел плакаты, слышал радостные возгласы, и все детские мечты вновь пробудились к жизни. Так впервые мелькнула сокровенная мысль, и четкий настойчивый голос словно произнес: «Вот бы мне пройти Северо-Западным морским путем!»

Последняя мысль принадлежит самому Амундсену. Все остальное – набор клише. Они часто проявляются в воспоминаниях о том времени и лучше помогают понять суть достижений Нансена. В отличие от большинства других полярных исследователей, отправлявшихся на поединок с враждебными стихиями, Нансен остался в своем собственном мире. Полярное окружение было хорошо знакомо ему. На родине он считался одним из пионеров горнолыжного спорта и в 1884 году предпринял один из первых зимних переходов по маршруту Берген – Христиания. Пересечение Гренландии отличалось лишь температурой воздуха. Оно ошеломило– мир, казалось героическим, почти сверхчеловеческим свершением. Соотечественники Нансена тоже воспринимали его как свершение, хотя в сущности ничего странного в этом не было: они прославляли то, что и сами вполне могли совершить, – лыжный поход, только очень далекий. Мир поклонялся Нансену, а норвежцы отождествляли себя со своим героем. Он открыл соотечественникам обширное поле для деятельности, к которому они приспособились естественным образом.

На первой странице столичной газеты так писали о подвиге Нансена:

Норвегия находится ближе к полярной области, чем любая другая страна, и по роду занятий многие наши сограждане углубляются в северные воды.

Шкиперы из Тромсё и Хаммерфеста ежегодно ходят в такие широты Арктики, которые не увидишь на картах других мореплавателей…

Мы могли бы обеспечить любую норвежскую полярную экспедицию уникальной командой опытных и сильных людей, привыкших передвигаться по снегу и льду на лыжах или снегоступах. В таком деле у нас очевидное преимущество перед англичанами, датчанами, австрийцами и представителями других национальностей, которые ставят перед собой похожие задачи.

У нас давным-давно есть люди, специально подготовленные к участию в такой экспедиции, и до недавнего времени нам недоставало лишь лидера.

Однако теперь я верю – у нас есть такой человек: он прошел арктическое крещение в походе, который привлек внимание всего цивилизованного мира.

Автором статьи был химик из Христиании по имени Людвиг Шмелк, друг Нансена, помогавший ему в подготовке перехода через Гренландию. Урок, который преподал Нансен миру, по мнению Шмелка, состоял в том, что его успех

был обеспечен благодаря новому методу, который можно назвать «спортивным» и использование которого в экспедиции к Северному полюсу, возможно, позволило бы достичь цели.

В прежних иностранных экспедициях участвовало множество людей разной степени подготовленности, а подходы в целом были неуклюжими и затратными.

Принцип нового метода состоит в ограничении числа участников и подборе небольшой группы исключительно физически выносливых людей: немногочисленной тренированной команды, ни один из членов которой, столкнувшись с грядущими испытаниями, не отстанет от группы.

Это хорошее определение норвежской школы полярных исследований и провидческое объяснение ее успехов.

Первое пересечение Гренландии вдохновило Амундсена и трех его школьных друзей на длинный лыжный поход в январе 1889 года. Он состоялся в окрестностях Христиании, среди сосновых лесов, холмов и начинавшегося на окраине города озера, огромного, как целое графство Англии. В наши дни оно превратилось в излюбленное место отдыха жителей современного Осло. Область к северу от него называется Нордмарк; это слово во всем мире известно как марка норвежских лыж. В данном случае Амундсен выбрал ее западный район под названием Крогскоген.

Тот поход стал маленькой экспедицией, длившейся двадцать часов без сна. Друзья прошли пятьдесят миль по нехоженой местности, давно ждавшей пионеров лыжного спорта. Снаряжение во многом оказалось обузой, а не подмогой. Лыжи были тяжелыми, сделанными из твердого дерева, скользили плохо. Понимание тонкостей вощения (процесса подготовки лыж к скольжению вперед без отката назад) находилось на зачаточном уровне: состояние снега могло быть разным, и в большинстве случаев вощение не помогало. Крепления представляли собой неуклюжую конструкцию из камыша и ивовых прутьев[3]. Отработанной технике скольжения еще не научились. Вместо двух палок, которые еще только ожидали своего часа, использовалась одна, как в старину. Одежда была жесткая, тяжелая и неудобная. Особенно выделялся своим фиолетовым жилетом Амундсен.

Они хотели покорить очень трудный склон под названием Крокклейва – и несколько часов шли вверх ради удовольствия стремительно съехать вниз. Даже в наши дни этот склон вызывает уважение. Товарищи Амундсена спускались по нему, присев и используя палку, зажатую между ног, для торможения[4].

Амундсен попытался скатиться по прямой, не тормозя и не наклоняясь. Но это было слишком рискованно для техники и снаряжения того времени. Он поплатился страшным падением, после которого, однако, встал целым и невредимым. Поход затянулся глубоко за полночь. Рано утром они оказались на замерзшем озере, над ними переливалось прекрасное полярное сияние.

Эта юношеская прогулка произвела на Амундсена глубокое впечатление. С того дня он регулярно ходил в долгие лыжные походы, в основном по Нордмарку. Трудно сказать, насколько они помогли в подготовке к карьере полярного исследователя, а насколько предпринимались ради удовольствия. Одно, конечно же, не исключает другого.

В школе Амундсена, похоже, запомнили не столько за энтузиазм в учебе, сколько за упрямство и непоколебимую честность. Как-то ему пришлось защищать своего одноклассника от учителя, попытавшегося опорочить его происхождение; в другой раз – заступаться за учителя из-за несправедливого обвинения, пока в защиту этого учителя не выступил директор школы-.

А вот учился Руаль Амундсен стабильно плохо. Настолько плохо, что директор школы отказал ему в сдаче выпускного экзамена из страха быть опозоренным фатально неуспевающим учеником. Амундсен не особенно стремился получить свидетельство об окончании школы, но еще меньше хотел слышать упреки в его отсутствии. Лишь из упрямства он записался на экзамен как независимый кандидат, чтобы не бросить тень на школу. И в июле 1890 года сдал экзамен, с большим трудом, но сдал. Он добился своего – и директор школы, как полагали многие, – тоже.

Спустя некоторое время после обретения долгожданной студенческой шапки Амундсен, которому уже исполнилось восемнадцать, поступил на медицинский факультет университета Христиании[5]. Он не стремился к этому, но так хотела мать. Оправдание было только одно: все расходы контролировала она.

По закону наследство отца в итоге следовало разделить поровну между всеми братьями. Но вначале оно полностью перешло к Густаве, ставшей обладательницей больших доходов. Руаль, конечно, понимал, что ему следует учитывать мнение матери по поводу его учебы как минимум для того, чтобы наслаждаться ощутимыми суммами, выделяемыми на карманные расходы, и избегать ненужных конфликтов. Несмотря на нежелание учиться (или отсутствие способностей), он совсем не возражал против студенческой жизни, по крайней мере, временно.

Вскоре после поступления в университет он переехал в отдельную удобную квартиру, забрав с собой в качестве служанки свою старую няню Бетти-. Густава продала «Малый Ураниенборг» и переехала в пансион. Она так и не вышла замуж во второй раз. По-видимому, эмоционально она была привязана только к членам собственной семьи.

Отношение Амундсена к ней лучше всего характеризует одно точное слово – жалость. Немалую роль в их взаимоотношениях играло четкое соблюдение договора. В обмен на независимость и финансовую поддержку он учился тому, что выбрала Густава. Достигнув совершеннолетия, он мог чувствовать себя морально свободным от этих обязательств.

Но Руаль не обольщался – это казалось очевидным. По складу своего ума он не был приспособлен к формальному обучению и сдаче строгих экзаменов. Свое мастерство в другой области он доказал самым исчерпывающим образом, а здесь ему не помогала никакая мотивация. Трудно сказать, насколько неприязнь к медицине гнездилась в неприятии предмета, а насколько – в уверенности, что, как бы сильно он ни пытался, это не поможет ему сдать экзамены. Руалю нужно было найти себя – как раз то состояние, в котором (иногда) есть единственный разумный ответ: не делать ничего особенного.