У Нелли Моррисон, дочери редактора крупной провинциальной газеты, было всё, что могло составить счастье советского ребёнка: шкаф, полный кукол, лучшие книги, путёвки в санаторий. Всё в одночасье рухнуло, когда отца обвинили в шпионаже: девочка едва не попала в детдом, и даже фамилия её с тех пор стала другой. Таких интеллигентских семейных хроник в России было написано немало, лучшие - книга Морозовой из их числа - не просто фиксировали происходящее, но беспощадно разбирали его причины. Жертву от палача отделяла зыбкая, едва уловимая грань, пропаганда работала на славу, и одним из главных противовесов ей были романы Диккенса, которые давали детям яркие, внятные образцы благородства и милосердия. И хотя в душе Нелли Морозовой жила покаянная память о грехах и соблазнах, с которыми не всегда удавалось совладать, русские крестьянские корни и британский писатель-гуманист помогли не утратить достоинство даже во времена страха.
ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
Ирмгард Койн. Девочка, с которой детям не разрешали водиться . - М.: Махаон, 2012. - 160 с. - 7000 экз.
Вероятно, в детстве мы встречали ребят, с которыми, по мнению старших, лучше было не водиться, - а может, мы и были такими детьми и сохранили терпимость к проказам, которые сами по себе менее опасны, чем ханжеские пересуды о них. Во всяком случае, пример идеального ребёнка не вдохновляет ни детей, ни писателей, а вот сложные, живые, переменчивые дети вошли в литературу, и теперь их оттуда палкой не выгонишь. В книгах, а и иногда в жизни "трудные дети" не такие, какими кажутся: они мягкосердечные, а не жестокие, честные, а не лживые, смышлёные, а не балбесы. Родителям хочется в это верить. А детям есть чему поучиться у неидеальных героев - в первую очередь мягкому юмору в отношении к себе и к миру. Книга Ирмгард Койн переиздана впервые за долгое время; в ней есть главное, за что мы любим хорошую детскую литературу: живая, непосредственная, обаятельная и добрая героиня, взрослые, которые когда-то сами были детьми и ещё не совсем об этом забыли, - и полное отсутствие лицемерия.
Книги предоставлены магазином "Фаланстер"
Татьяна ШАБАЕВА
Молочный день и чёрная река
Молочный день и чёрная река
КНИЖНЫЙ
РЯД
Наталья Полякова. Клюква слов . - СПб.: Любавич, 2011. - 52 с. - Тираж не указан.
Наверно, поэт всегда идёт против жизни, чтобы достигнуть равновесия между собой и окружающим миром, чтобы добиться звука правды, пусть даже ценой погружения в повседневность. Такая последовательность может сделать его неким эталоном правильности, придать лицу "необщее выраженье", а написанному - узнаваемость. Тридцать пять стихотворений Натальи Поляковой развёрнуты хронологично, и движется она не к прямому высказыванию актуальной поэзии, но к мейнстриму и преемственности - как бы подхватывая эстафетную палочку из рук старших товарищей.
Половина текстов - дань ранним стихам, но вот где-то с 2008 года поэтическая речь крепнет, слова становятся ёмкими, подгоняемы ритмическим камертоном. Казалось бы, личные детали (землемер, бородинский хлеб с солью, слепой гармонист, воздухоплаватели, багульник) - перекликаются с интонацией А. Тарковского, С. Кековой, раннего "Московского времени". Само название "Клюква слов" выхвачено из стихотворения:
Мы собирали клюкву слов
в глухих болотах.
Там воздух был упруг и нов
и небо в звёздах.
И где-то пели соловьи
на ветвях вислых.
А ты мой рот легко ловил,
от ягод кислый.
В книге есть лирика, однако это никоим образом не "женская поэзия", но опыт самопознания:
Женщина выключает компьютер и
руку кладёт на живот,
который начал расти.
("Поэма о женщине".)
Вообще Наталья Полякова - поэт, находящийся как бы между двух берегов: это и тема движения от провинции в мегаполис, и само состояние эстетической неопределённости смутного сегодняшнего времени, где, чтобы не стать похожим, важно делать свои шаги. Этим, вероятно, объяснимы потребность самоидентификации, бережность к домашним предметам и этот терпкий ягодный привкус сборника:
К семи уже всё тонет в темноте.
Но терпкий мир с застольем и юдолью -
само опроверженье пустоте,
как сущный хлеб, как бородинский с солью.
Хочется пожелать книге удачи, а автору - верности выбранному пути.
Герман ВЛАСОВ
Какую сонату играл наизусть Александр Герцевич?
Какую сонату играл наизусть Александр Герцевич?
КНИЖНЫЙ
РЯД
Черашняя Д.И. Лирика Осипа Мандельштама : проблема чтения и прочтения. - Ижевск: Изд-во "Удмуртский университет", 2011. - 288 с. - Тираж не указан.
Тончайшая это наука - мандельштамоведение. Осип Эмильевич, у которого "не слова, а тени слов" (Ю. Тынянов), - один из авторов, исследование которых в корне невозможно без большой доли творческой интуиции и даже озарения учёного. Здесь важно максимально бережное приближение к поэзии и личности автора при максимальном почтительном отдалении. К тому же книги, написанные научно и при этом читаемо, встречаются, к сожалению, очень редко.
Мандельштамовед Дора Черашняя умеет писать такие книги. Она словно взвешивает каждое слово на золотых чашечках весов. Внимательна к логике движения мысли: её тексты продуманы, нередко разбиты подзаголовками на тематические блоки.
Рецензируемая книга, как скромно написано в аннотации к ней, включает в себя "разрозненные публикации 2003-2011 гг.". Это статьи по изучению отдельных стихотворений Мандельштама или их "лирического соседства" (термин В. Грехнева). В начале каждого раздела следует стихотворение или группа стихотворений и затем - их поэтапное глубинное прочтение. Прочтение без излишеств - здесь только то, что знает сам текст и его контекст. Д. Черашняя деликатно преподносит известные науке трактовки стихотворений, сохраняя зёрна, годные для новой интерпретации.
Воссоздать, соткать заново "эстетическую личность" Мандельштама, выбрать которого для исследования просто "опасно", ведь "слишком многое становится рядом с ним невозможно" (С. Аверинцев)[?] Дора Черашняя ставит перед собой эту сверхзадачу, решая задачи конкретные, осязаемые и, на беглый взгляд, просто невыполнимые. В чём нетождественность замыслов мандельштамовского и тютчевского "Silentium!"? Что за "золотая забота" у лирического героя в стихотворении "Сёстры - тяжесть и нежность[?]"? Какую сонату играл наизусть Александр Герцевич? Почему художник и картина в стихотворении "Импрессионизм" не имеют отношения к импрессионизму? Построчно, пословно расшифровывает Д. Черашняя тайнопись поэта.
Читая эту книгу о Мандельштаме, понимаешь, что именно порождает чудо его поэзии. "Древние уважали молчащего поэта, как уважают женщину, готовящуюся стать матерью" (Н. Гумилёв). Мандельштам давал своему слову доспеть, избегая ситуаций говорения вместо молчания (И. Анненский, "Недоспелым поле сжато[?]"). Его "Silentium" о том, как не высказаться, пока слово ещё не тождественно звучащему внутреннему слепку формы, в то время как тютчевское "Silentium!" - о том, "как сердцу высказать себя". Молчание у Мандельштама - одна из стадий создания поэтического произведения, умение ждать: ведь живое слово, по мнению поэта, "не обозначает предметы, а свободно выбирает, как бы для жилья, ту или иную предметную значимость, вещность, милое тело" ("Слово и культура"). Слово становится плотью, для того чтобы поэт не унёс с собой звучащий внутренний образ, предваряющий написанное стихотворение. Ни одного слова ещё нет, а стихотворение уже звучит. Это звучит внутренний образ. Уже не морская пена, но ещё не Афродита.
Она ещё не родилась,
Она - и музыка, и слово[?]
Тютчевское "Silentium!" с императивным восклицательным знаком - это приказ себе. Название у Мандельштама задано как предмет размышления. Уже в составе книги "Камень" "Silentium" обратило на себя внимание ведущих критиков и поэтов того времени: М. Волошина, Н. Гумилёва, В. Ходасевича, А. Дейча, Н. Лернера и др. В свете этого созвездия современному литературоведу удаётся по-своему решить проблему мандельштамовского молчания, чьё дыхание и в других текстах, "золотая забота" лирического героя которых - тяжесть духовной работы, вынашивания, вызревания поэтического слова. Жизнь зарождается и возрождается в "тяжести и нежности".
Дора Черашняя читает Мандельштама через других поэтов.
И всласть, с утра до вечера,
Заученную вхруст,
Одну сонату вечную
Играл он наизусть[?]
В этих стихах угадывается лермонтовское: "Одну молитву чудную / Твержу я наизусть[?]". "Лермонтовский эпитет "чудная" неизбежно участвует в семантике образа сонаты, несмотря на своё отсутствие". Образ Александра Герцевича-Сердцевича отражается и в произведении Маяковского "Юбилейное" ("Александр Сергеевич, разрешите представиться[?]").
Александр Герцевич, по мнению Д. Черашней, играет одну из трёх последних сонат Шуберта - си-бемоль мажор. В ней душа композитора достигла высоты, с которой "в его 31 год будет не страшно умирать". Ритмическая организация стихотворения Мандельштама "Жил Александр Герцевич[?]", по М. Гаспарову, - "чередование неправильного ямба и неправильного хорея". Источник неправильности Д. Черашняя обнаруживает в своеобразии финала шубертовской сонаты, демонстрируя свою гипотезу наглядно, на нотах. Многие люди обострённо воспринимают мир либо слухом, либо зрением, в зависимости от этого предпочитая музыку или живопись. Но, находя композиционное соответствие музыкального и поэтического текстов, в другом случае автор книги с не меньшим знанием предмета сравнивает колористическое решение и композиционное движение сверху вниз у Моне ("Сирень на солнце") и Мандельштама ("Импрессионизм"). По-иному, чем французский художник, решая проблему светотени, изображая предметы жёсткими и тяжёлыми, поэт методом импрессионизма "не только скрывает в этом стихотворении чудовища доставшейся ему эпохи, но и вскрывает их суть".
В книге немало удивляющих и веских наблюдений над психологией творчества и поэтикой Мандельштама, будь то понимание им процесса рождения текста или "заклинательность" его синтаксической конструкции, а также над поэтикой вообще ("отсутствие названия - знак повышенного лиризма текста" и др.) М. Волошин говорил о Мандельштаме, что тот "не хочет разговаривать стихом - это прирождённый певец". Говорить о таком поэте научной прозой, и говорить хорошо, - дар особый.
Попытка прочтения Д. Черашней Мандельштама - уже литературоведение, но ещё литература, от тепла которой не остыли страницы.
Елена ЗЕЙФЕРТ, доктор филологических наук
Куда плывёт балкон над садом?
Куда плывёт балкон над садом?
КНИЖНЫЙ
РЯД
Знаменская И. Портрет куста : Стихотворения. - Санкт-Петербург: Геликон плюс, 2011. -144 с. - Тираж не указан.
В стихи Ирины Знаменской я влюбился, если можно так сказать, с первого взгляда. В далёком-далёком 1982 году я жил в Караганде, ответствовал за отопление трёхсоттысячного жилого массива и был "чистым технарём". Если бы кто-нибудь мне тогда сказал, что я сам буду стихи писать, я бы со смеху помер. Но стихи тем не менее я любил. И вот однажды со мной случилось нечто, ну прямо как в стихотворении Ирины:
Из русского языка,
Летящего в стратосфере,
Выпрастывает рука
Слова о любви и вере.
В одном из книжных магазинов города моя рука безошибочно "выпростала" из великого множества небольшую, изданную в Ленинградском отделении "Советского писателя" тоненькую книжку стихов "Долгий свет". С обложки на меня с затаённой усмешкой глядела девушка-женщина, и что-то в ней было такое необъяснимое[?]
Я пришёл домой и прочитал:
[?]Мне бывший муж
случайно повстречался:
С него текла забвения вода.
И стихи Ирины зажили во мне своей особой, тайной жизнью[?] Я много чего, уезжая, оставил в Казахстане, а вот книжку Ирины взял с собой.
17 лет спустя, уже членом СП Казахстана и России, я волею судеб оказался уже в Санкт-Петербурге, где на одном из многочисленных литературных мероприятий некая литературная дама, которой я как-то сказал, что люблю стихи Ирины Знаменской и считаю её поэтом от Бога, не скрывая раздражения, процедила сквозь зубы: "Вон твоя Знаменская сидит[?]" Я тогда не решился к Ирине подойти - она думала о чём-то своём, а всё литературное действо обтекало её и уносилось куда-то в пространство. Но служанка-память тут же подсказала мне её строчки:
Ничья, ничья, ничья! -
Не ваша и не ваша:
Фамилия моя
Как именная чаша[?]
И вот на одном из Пушкинских праздников в Михайловском мы с ней оказались в группе санкт-петербургских писателей. Ирина тогда курила только сигареты с ментолом, а они у неё закончились[?] Вот тут (а говорят, что курение вредно) и настал мой "звёздный час": я тоже всегда курил сигареты с ментолом, и они у меня, к счастью, были[?] Пользуясь случаем, я рассказал ей, что давно люблю её стихи и даже многие прочитал наизусть. Так состоялось наше знакомство. Она и оказалась в дальнейшем такой, какой я её себе представлял и как она о себе сама сказала:
Ничья. Какая есть.
Одна со всеми вместе.
А в родственники лезть -
Лишь к совести и чести.
А потом (во времена, когда "ЛГ" приглашала поэтов в Москву для чтения стихов у памятника В. Маяковскому) мы с Ириной были приглашены для участия в празднике поэзии. Нас поселили в гостиницу "Россия" (ту самую, вместо которой сейчас в центре Москвы руины), а вечером гуляли вокруг Кремля. И я рискнул (мужчина не должен быть трусом) подарить ей свою только что вышедшую книгу стихов. Она как-то по-детски беспомощно поглядела на меня и сказала: "Ну зачем ты это делаешь? Я вечером приду в номер и прочитаю её[?] Не знаю, как буду к тебе после этого относиться[?] Я уже испытала столько разочарований[?]" О, как мне теперь понятна эта стихобоязнь!
Я вернулся в номер, а в голове всё звучали её строчки:
[?]Как нежная рождается
из пены -
И волосы, и волны -
по колена[?]
И как сосед выходит
на крыльцо,
До морды сконцентрировав
лицо!
Ночь была ещё та[?] Я, ворочаясь с боку на бок, вспомнил, как на одном из поэтических мероприятий читал стихи человек (не без искры Божьей) и некая литдама встала и стала "разбирать" в буквальном смысле этого слова услышанное с видом величайшего знатока. Но ей не удалось закончить свою пламенную речь[?] Ирина резко (её голубые глаза стали цвета холодной стали) и негромко сказала: "Немедленно замолчите. Вы не имеете права ЗДЕСЬ говорить[?]"
