11/22/63

Он меня проигнорировал.

— В таком случае, возможно, и Симбиотической освободительной армии[79] не появится. Нет СОА - нет и похищения Патриции Херст. Нет похищения Патти Херст — есть небольшое, тем не менее, возможно, знаковое снижение страха перед черными среди белых американцев среднего класса.

— Ты меня теряешь. Припомни, у меня диплом всего лишь по языку и литературе.

— Я теряю тебя потому, что ты больше знаешь о Гражданской войне в девятнадцатом столетии, чем о той, которая раздирала нашу страну после убийства Кеннеди в Далласе. Если бы я спросил у тебя, кто играл главную роль в «Выпускнике» [80], уверен, ты бы мне ответил. Тем не менее, если я попрошу тебя сказать, на кого совершил покушение Ли Освальд всего за несколько месяцев до того, как он застрелил Кеннеди, ты только переспросишь: «А?» Так как вся эта история где-то почему-то потерялась.

— Освальд пытался убить кого-то еще до Кеннеди?

Для меня это было новостью, но большинство моих знаний об убийстве Кеннеди были взяты из фильма Оливера Стоуна[81]. Но что бы там ни было, Эл все равно не ответил.

— А что касается Вьетнама? Именно Джонсон начал ту сумасшедшую эскалацию. Кеннеди был холоднокровным бойцом, тут нет сомнений, а вот Джонсон перевел все на другой уровень. Он имел тот самый комплекс мои-яйца-больше-чем-ваши, который потом продемонстрировал и Дюбуа, объявив перед камерами: «А ну-ка, постарайтесь»[82]. Кеннеди был способен понять, что ошибся, и передумать. Ни Джонсон, ни Никсон на такое не были способны. Благодаря ним мы потеряли почти шестьдесят тысяч американских солдат в Наме. А вьетнамцы, северные и южные, потеряли миллионы людей. Разве был бы таким большим счет этой мясорубки, если бы Кеннеди не был убит в Далласе?

— Я не знаю этого. И ты тоже, Эл.

— Это да, но я теперь стал настоящим исследователем недавней американской истории, и думаю, что шансы на улучшение многих вещей, если его спасти, очень большие. И главное, что не светит ни одного фиаско. Если дела пойдут дерьмово, ты просто все изменишь назад. Легко, как матюг стереть с классной доски.

— Если я не смогу вернуться, в случае чего ни о чем не узнаю.

— Ерунда. Ты молод. Если тебя не переедет таксист, не хватит инфаркт, ты проживешь достаточно долго, чтобы узнать, каким боком все обернулось.

Я сидел молча, смотрел себе на колени и думал. Эл мне не мешал. В конце концов, я вновь поднял голову.

— Ты, наверное, много прочитал о том покушение и о самом Освальде.

— Все, до чего могли достать мои руки, дружище.

— Насколько ты уверен, что президента застрелил именно он? Так как существует не менее тысячи разных теорий заговора. Даже я об этом знаю. Что, если я вернусь в прошлое и остановлю его, а кто-то совсем другой хлопнет Кеннеди из-за Травянистого холма, или как там тот носит название?

— Травяная Купель[83]. И я почти полностью уверен, что стрелял сам Освальд. Все те теории заговоров, во-первых, довольно бессмысленны, да и большинство из них были опровергнуты на протяжении прошлых годов. Эта идея, например, что стрельцом был не Освальд, а кто-то похожий на него. Его тело подвергали эксгумации в 1981 году и провели тесты ДНК. Это он, без сомнений. Мелкий, ядовитый долбодятел. — Он сделал паузу, а потом прибавил: — Я с ним встречался, знаешь ли.

Я вытаращился на Эла:

— Ерунда!

— Да нет, правда. Он со мной говорил. Это было в Форт-Уорте[84]. Они с Мариной, его женой, она русская, наведывали брата Освальда в Форт-Уорте. Если Ли любил какого-то человека, то тем человеком был его брат Боб. Я стоял за штакетным забором возле двора Боба Освальда, прислонившись к телефонному столбу, курил сигарету и прикидывался, что читаю газету. Сердце у меня колотилось, по ощущениям, делало около двухсот ударов в минуту. Ли с Мариной вышли вместе. Она несла их дочь, Джун. Совсем кроха, меньше годика ей было. Ребенок спал. Оззи был в штанах хаки и в рубашке «Лиги плюща»[85] на пуговицах до самого низа, но с напрочь протертым воротником. Штаны были наутюжены, с острыми стрелочками, но грязные. С морпеховской прической он уже расстался, но волосы на голове у него все еще было короткие, не схватить. Марина - святой Боже, это была женщина полный отпад! Темные волосы, яркие синие глаза, безупречная кожа. Кинозвезда, да и только. Если отважишься на это дело, сам увидишь. Она что-то сказала ему по-русски, и они пошли по тротуару. Он ей что-то ответил. Улыбаясь при этом, но тут же ее толкнул. Она едва не упала. Ребенок проснулся и начала плакать. И все это время Освальд не переставал улыбаться.

— Ты это видел. На самом деле видел. Ты видел его. — Вопреки моему собственному путешествию в прошлое, я оставался, по крайней мере, наполовину уверенным, что это была или иллюзия, или безоговорочное вранье.

— Видел. Она вышла из калитки и прошла мимо меня со склоненной головой, прижимая ребенка к груди. Прошла так, будто меня там совсем не было. Ну а он подошел прямо ко мне, едва ли не вплотную, я почувствовал его парфюм «Олд Спайс»[86], которым он старался забить запах своего пота. Нос у него был усеян черными угрями. Взглянешь на его одежду и обувь — туфли были изношенные, с затоптанными каблуками — и становится понятно, что у него нет ни горшка, куда помочиться, ни собственного окна, из которого бы это выплеснуть, тем не менее, посмотрев ему в глаза, ты понимал, что все это не имеет ни малейшего значения. Для него, то есть. Он считал себя большой шишкой.

Эл на минутку задумался, а потом покачал головой.

— Нет, беру свои слова назад. Он знал, что он большая шишка. Остальной мир просто должен был немного подождать, чтобы разделить с ним это знание. Итак, таким он и предстал передо мной — рядом, хоть хватай его и души — и не думай, что такая идея не посетила мою голову...

— Почему же ты этого не сделал? Или еще проще, не застрелил его?

— На глазах у его жены и дочки? Ты смог бы такое сделать, Джейк?

Мне не надо было долго размышлять.

— Думаю, нет.

— Вот и я тоже. Кроме того, у меня были еще и другие причины. Одна из них - отвращение к штатной тюрьме... или электрическому стулу. Мы же стояли на улице, помнишь?

— А.

— Твое «а» здесь уместно. У него на лице так и держалась та полуусмешка, когда он приблизился ко мне. Напыщенная, и вместе с тем обманная. Эту самую улыбку он воспроизводит едва ли не на каждой фотографии, которые кто-нибудь когда- нибудь делал с него. Он воспроизводит ее в полицейском участке Далласа после того, как его арестовали за убийство президента и патрульного, что стоял на пути Освальда, когда тот пытался смыться. Вот он мне и говорит: «Что вы здесь глазеете, сэр?» Я говорю: «Ничего, дружище». А он мне: «Так не суй нос туда, где не твое дело».

— Марина ждала его в футах двадцати дальше на тротуаре, стараясь успокоить ребенка, убаюкать. Тогда знойный день был, хуже ада, но на голове у нее был платочек, в те времена много восточноевропеек такие носили. Он подошел к ней и схватил за локоть — словно коп какой-то, а не ее муж — и говорит: «Походу! Походу!» То есть: пошли, пошли. Она ему что-то сказала, возможно, спросила, не понес ли бы он ребенка немного. Но он ее лишь оттолкнул и гаркнул: «Походу, сука!» Иди, сука, то есть. Она и пошла. Они направились в сторону автобусной остановки. Это и все.

— Ты говоришь по-русски?

— Нет, у меня хороший слух и есть компьютер. Тут, в нашем времени, есть.

— Ты видел его еще когда-нибудь?

— Только издалека. К тому времени я уже был серьезно болен. — Он улыбнулся. — Нет в Техасе лучшего барбекю, чем барбекю в Форт-Уорте, а я его не мог есть. Этот мир жесток иногда. Я сходил к врачу, получил диагноз, который мог уже и сам себе установить к тому времени, и возвратился в двадцать первое столетие. В сущности, там уже не было больше на что смотреть. Просто костлявый, мелкий мучитель собственной жены, который жаждет славы.

Он наклонился вперед.

— Знаешь, на что был похож человек, который изменил американскую историю? Он был как тот мальчик, который бросается камнями в других ребят, и тут же убегает прочь. К тому времени, когда он вступил в морскую пехоту — чтобы стать, как Боб, он идеализировал Боба, — он уже успел пожить почти в двух дюжинах разных городов, от Нью-Орлеана до Нью-Йорка. Он лелеял грандиозные идеи и не мог понять, почему люди к нему не прислушиваются. Его это бесило, он бесился, тем не менее, он никогда не терял той своей стервозно-блудливой усмешки. Знаешь, как называл его Вильям Манчестер?

— Нет, — ответил я. — Я не знаю даже, кто такой Вильям Манчестер[87].

— Жалким приблудой. Манчестер описывает все те теории заговоров, которые расцвели потом, после убийства президента... и после того, как был застрелен и сам Освальд. Надеюсь, ты об этом знаешь?

— Конечно, — кивнул я немного раздраженно. — Парень по имени Джек Руби это сделал. — Но, учитывая провалы в моих знаниях, которые я уже успел продемонстрировать, я решил, что Эл имеет право на сомнения.

— Манчестер пишет: если поставить убитого президента на одну чашку весов, а Освальда — жалкого приблуду — на другую, они не уравновесятся. Нет оснований для баланса. Если кто-то хочет прибавить большего смысла гибели Кеннеди, тот должен прибавить что-то более весомое. Что и объясняет распространение всяких теорий заговора. Типа, это работа мафии — Карлос Марчелло[88] приказал застрелить. Или: это сделали КГБ-шники. Или Кастро, чтобы отплатить ЦРУ за то, что те старались подложить ему отравленные сигары. До наших дней есть люди, которые верят, что это сделал Линдон Джонсон, только бы стать президентом. Но наконец…— Эл встряхнул головой. — Это почти наверняка был Освальд. Ты слышал о бритве Оккама, не так ли?

Приятно было услышать о том, что сам точно знаешь.

— Это базовый трюизм, также известный как принцип бережливости. «При всех других равных условиях простейшее объяснение обыкновенно является правильным». Так почему же ты его не убил, когда он не был на улице со своей женой и ребенком? Ты же и сам когда-то был морпехом. Когда ты уже о себе знал, что смертельно болен, почему ты сам не убил этого мелкого долбодятла?

— Так как девяностопятипроцентная уверенность — это не 100 %. Так как, каким бы он не был придурком, но имел семью. Так как, когда его арестовали, Освальд сказал, что он лишь козел отпущения, а я желал быть уверенным, что он врет. Не думаю, чтобы хоть кто-то мог быть уверенным, пусть в чем-то на сто процентов в этом злом мире, но я желал поднять ставку до девяносто восьми. А, тем не менее, я не собирался ждать до 22 ноября, чтобы остановить его в Техасском книгохранилище школьных учебников — такой результат был бы слишком малым, и мне нужно объяснить тебе, в чем здесь заключается большая угроза—.

Глаза его больше не имели того блеска, и борозды на его лице углубились вновь. Меня пугало то, что запасы силы у Эла теперь так уменьшились.

— Я все записал. И хочу, чтобы ты это прочитал. Фактически, я хочу, что бы ты все это вызубрил, как сукин сын, наизусть. Глянь-ка, вон там, на телевизоре, дружище. Ты сделаешь это? — он подарил мне изнуренную улыбку и добавил: — Прошу по-домашнему, так как, как это говорят в Техасе, сам уже не вылезаю из пижамных штанов.

Там лежала толстая голубая тетрадь. Штамп на обложке указывал ее цену: двадцать пять центов. Бренд для меня выглядел каким-то чужеродным:

— Что такое Кресги?

— Сеть супермаркетов, известная теперь как «Кей-Март»[89]. Не смотри на обложку, обращай внимание только на то, что внутри. Это хроника Освальда, плюс все факты, которые были против него собраны... которые тебе не так уж и необходимо перечитывать, если ты полагаешься на меня, так как тебе нужно остановить этого мелкого хорька в апреле 1963- го, более чем за полгода до приезда Кеннеди в Даллас.

— А почему в апреле?

— Так как именно тогда кто-то пытался убить генерала Эдвина Уокера…хотя к тому времени генералом он уже не был. Он был разжалован в 1961, это сделал лично ДжФК. Генерал Эдди распространял среди своих подчиненных сегрегационистскую литературу и приказывал им ее читать[90].

— Это Освальд пытался его убить?

— Вот в этом - то тебе и нужно удостовериться. Винтовка та же самая, тут нет сомнений, баллистическая экспертиза это доказала. Я ожидал увидеть, как он стреляет. Я мог разрешить себе не вмешиваться, так как в тот раз Освальд промазал. Пуля отклонилась благодаря деревянной вставке посреди кухонного окна Уокера. Не очень, но достаточно. Пуля буквально прочесала ему через волосы, а занозами от той планки ему немного посекло руку. Единственное его ранение. Я не говорю, что этот человек заслуживал смерти — очень мало есть людей настолько плохих, чтобы их следовало бы застрелить из засады, — но я обменял бы Уокера на Кеннеди в любую минуту.

Я почти не обращал внимания на его последние слова. Я листал «Книгу Освальда» Эла, плотно исписанные страницы, одну за другой. Они были вполне читабельны в начале, немного меньше в конце. Несколько последних страниц заполняли закарлючки очень больного человека. Я захлопнул тетрадь и спросил:

— Если бы ты мог убедиться, что в покушении на генерала Уокера стрелком был Освальд, это развеяло бы твои сомнения?

— Да. Мне надо убедиться, что он на такое способен. Джейк, Оззи человек плохой — паршивец, как таких называли в пятидесятых, — тем не менее, избивание собственной жены, содержание ее фактически в заключении, так как она не говорит на здешнем языке, еще не доказывает способности к убийству. И еще кое-что. Если бы меня даже не подкосило то, что носит название большое Р., я понимал, что могу не получить второго шанса исправить дело, если убью Освальда, а кто-то другой все равно застрелит президента. Когда человек пересек шестидесятилетнюю границу, его гарантийный срок уже исчерпан, если ты понимаешь, что я имею ввиду.

— А должно ли это быть убийством? Разве ты не мог просто... ну, не знаю... заманить его в какую-то ловушку или еще что-то?

— Возможно, но к тому времени я уже не был силен. Я не знаю, смог ли, даже будучи здоровым. И вообще, мне казалось более простым просто порешить его, как только я во всем убежусь. Это как прибить осу, прежде чем она тебя ужалит.

Я молчал, думал. Часы на стене показывал десять тридцать. Эл начал этот разговор, заметив, что выдержит до полночи, но мне достаточно было взглянуть на него, чтобы понять, что его ожидания были безответственно оптимистичными.

Я взял наши стаканы, отнес на кухню, помыл и поставил на сушилку для посуды. В моей голове гулял торнадо. Вместо засасывания коров, дров и кусков бумаги, этот торнадо бурлил именами: Ли Освальд, Боб Освальд, Марина Освальд, Эдвин Уокер, Фред Хемптон, Патти Херст. Выделялись в том водовороте акронимы: ДжФК, РФК, МЛК, СВА. Этот круговорот имел даже звуковое сопровождение, два русских слова, приговариваемые вновь и вновь по-северному низко и тягуче: «Походу, сука» .

5

— Сколько времени на принятие решения? — спросил я.

— Недолго. Харчевня просуществует до конца месяца. Я говорил с юристом, думал выторговать еще немного времени — связать их каким-то иском или еще как-нибудь, — но юрист не видит в этом возможности. Видел когда-нибудь объявление в мебельных магазинах: «ЗАКАНЧИВАЕТСЯ АРЕНДА. ЗАКРЫВАЕМСЯ. РАСПРОДАЖА»?

— Конечно.

— В девяти случаях из десяти это всего лишь маркетинговый трюк, но тут как раз десятый вариант. И тут речь идет не о какой-то дешевой лавочке с долларовыми скидками, которая желает меня подвинуть. Я говорю о «Бин», а если взять розничную торговлю, то «Л.Л.Бин» — самая большая обезьяна в джунглях Мэна. Придешь первого июля, а харчевня пропала, как тот «Энрон»[91]. Да и это не самое страшное. До первого июля я могу уже пропасть. Могу подхватить простуду и в течение трех дней умру. Могу получить инфаркт или инсульт. Или убью себя этим проклятым оксиконтином случайно. Патронажная медсестра, которая посещает меня, каждый день спрашивает, осторожен ли я, не превышаю ли дозы, и я действительно осторожен, тем не менее, вижу, как она боится, что войдет какого-то утром и найдет меня мертвым, вероятно, благодаря тому, что я в обобдолбанном состоянии сбился со счета. Кроме того, эти пилюли ослабляют дыхание, а легкие у меня ни к черту. А напоследок я еще и похудел сильно.

— В самом деле? Я и не заметил.

— Никто не любит хитрожопых, дружище…когда доживешь до моего возраста, сам узнаешь. И чтобы не говорили, я хочу, чтобы ты вместе с тетрадью взял и это, — он подал мне ключ. — Это от харчевни. Если позвонишь по телефону мне завтра и услышишь от медсестрички, что ночью я отошел, тебе нужно действовать быстро. То есть, учитывая то, что ты вообще решишь действовать.

— Эл, ты же не планируешь…

— Только стараюсь обезопаситься. Так как это важно, Джейк. На мое усмотрение, это весит больше, чем что-нибудь другое. Если тебе когда-нибудь хотелось изменить этот мир, это твой шанс. Спасти Кеннеди, спасти его брата. Спасти Мартина Лютера Кинга. Остановить расовые бунты. Остановить Вьетнамскую войну, возможно. — Он наклонился ближе. — Лишишься одного подонка, друг, и ты спасешь миллионы жизней.

— Это, к черту, крутой маркетинговый ход, — сказал я, — но ключ мне не нужен. Когда завтра утром взойдет солнце, ты так же будешь находиться в нашем большом голубом автобусе[92].

— Вероятность девяносто пять процентов. Но это мало. Возьми этот чертов ключ.

Я взял тот чертов ключ, и положил себе в карман.

— Разрешу тебе немного отдохнуть.

— Еще одно, прежде чем ты уйдешь. Мне надо тебе рассказать о Каролин Пулен и Энди Каллеме. Садись вновь, Джейк. Это займет всего лишь несколько минут.

Я остался стоять.

— Нет-нет. Ты измучен. Тебе надо поспать.

— Высплюсь, когда умру. Садись.

6

После того, как он нашел то, что сам для себя назвал «кроличьей норой», начал Эл, он сначала собирался пользоваться ей для закупки продуктов, делая небольшие ставки у одного букмекера, которого он надыбал в Льюистоне[93], чтобы таким образом пополнять свой запас денежной наличности из пятидесятых. И еще он изредка, среди недели, устраивал себе пикники на озере Себаго[94], кишащем рыбой, которая была и вкусной, и полностью безопасной для употребления. Люди боялись осадков после испытаний атомных бомб, сказал он, но страх отравиться ртутью из-за зараженной рыбы все еще прятался где-то в будущем. Он называл эти вылазки (обычно во вторник на среду, хотя иногда он оставался там и до пятницы) своими мини-отпусками. Погода всегда была хорошей (так как всегда была той же самой) а рыбалка фантастической (вероятно, он вылавливал вновь и вновь одну и ту же рыбину).

— Я точно знаю, что ты сейчас чувствуешь, Джейк, так как и сам находился в таком же волнении первые несколько лет. Знаешь, что на самом деле шокирует? Спуститься по тем ступенькам посреди января, когда дует северо-восточный ветер, и выйти на яркое сентябрьское солнце. Погода подкатанных рукавов, я прав?

Я кивнул и попросил его продолжать. И бледный румянец, который был у него на щеках, когда я пришел, теперь совсем исчез, он вновь постоянно кашлял.

— Но дай человеку немного времени и он привыкнет к чему угодно, итак, когда потрясение наконец начало выцветать, я начал думать, что нашел ту кроличью нору не случайно. Вот тогда-то мои мысли и перешли на Кеннеди. А тут и знаменитый вопросик высунул свою безобразную головку: возможно ли изменить будущее? Я не задумывался о последствиях — по крайней мере, не сразу, — а лишь вообще, можно ли это сделать. Во время одного из моих путешествий на Себаго я достал нож и вырезал на дереве возле домика, в котором останавливался, слова: Эл Т., из 2007. Вернувшись сюда, я моментально прыгнул за руль и помчался на озеро Себаго. Домиков, где я тогда отдыхал, больше нет; там теперь какой-то отель для туристов. А вот дерево на месте. И слова также, те, которые я на нем когда-то вырезал. Старые, сглаженные, но все еще видные: Эл Т, из 2007. Итак, я понял, что все можно поменять. Вот тогда я и начал думать об эффекте бабочки.

— В том времени в Фолсе выходит газета, «Лисбон уикли энтерпрайз», в нашей библиотеке в 2005 году отсканировали и загрузили в компьютер все ее старые микропленки. Это очень ускорило пользование ими. Я искал сообщение об одном инциденте, который случился осенью или в начале зимы 1958. Особого рода инцидент. Я дорылся бы, по потребности до начала 1959 года, но нашел, что искал, пятнадцатого ноября 58-го. Двенадцатилетняя девочка по имени Каролин Пулен была со своим отцом на охоте за рекой, в той части Дарама[95], которая носит название Бови-Хилл. Около двух часов в тот день — тогда была суббота — один охотник из Дарама по имени Эндрю Каллем в той же части леса выстрелил в оленя. В оленя он промазал, но попал в девочку. Хотя она и находилась за четверть мили оттуда, но он в нее попал. Я все время думаю об этом, сам понимаешь. Когда Освальд стрелял в генерала Уокера, дистанция была меньше тридцати ярдов. Но пуля зацепила деревянную планку посреди окна и он промахнулся. Пуля, которая парализовала юную Пулен, пролетела более четырех сотен ярдов — намного более длинный путь, чем та, что убила Кеннеди, — и не зацепила ни одного ствола или ветки на своем пути. Если бы она даже слегка чиркнула о какую-нибудь веточку, в девушку бы не попала. Ясно, почему я об этом думаю.

Тогда фраза «монетка жизни оборачивается мельком» вынырнула в моем мозгу впервые. Но не в последний раз. Эл схватил очередную макси-прокладку, выкашлялся, отплевался, смял ее и выбросил в корзину. Тогда он издал что-то похожее на глубокий, как только смог, вдох, и принялся повествовать дальше. Я его не останавливал. Я вновь попал под его чары.

— Я ввел ее имя в поисковике по базе данных «Энтерпрайз» и нашел еще несколько историй о ней. Она закончила ЛСШ в 1965 году — на год позже своего класса, но смогла же — и поступила в Мэнский университет. Специальность — бизнес. Стала бухгалтершей. Она живет в Грее[96], меньше чем за десять миль от озера Себаго, где я любил проводить свои мини-отпуска, и до сих пор она работает на фрилансе. Желаешь угадать, кто один из ее самых больших клиентов?

Я покачал головой.

— Автосалон Джона Крафтса, здешний, в Фолсе, один из его продавцов, Сквиги Витон, регулярно посещает мою харчевню, и вот когда однажды он сказал мне, что они делают годовую инвентаризацию и «леди счеты» сидит сейчас у них над гроссбухами, я представил себе возможность сразу же туда подъехать, увидеть ее собственными глазами. Ей теперь шестьдесят пять, и... ты знаешь, как в таком возрасте некоторые женщины бывают на самом деле красивыми?

— Да, — кивнул я. А сам вспомнил мать Кристи, которая полностью не расцвела, пока ей не перевалило за пятьдесят.

— Вот такая и Каролин Пулен. У нее классическое лицо, того типа, которые любили художники двести-триста лет тому назад, также у нее серебряные волосы, очень длинные, прямо до низа спины.

— Ты говоришь так, как говорят влюбленные, Эл.

Какой не обессиленный, а он еще осилил ткнуть мне «птицу».

— Она также в замечательной физической форме…ну, этого и можно было ожидать, не замужняя женщина, которая каждый день поднимает себя в тележку и из тележки, сама пересаживается за руль специально переоборудованного «вена», которым она управляет. Не говоря уже о том, чтобы лечь и встать с кровати, залезть и вылезти из ванны и всякое такое. А она это делает — Сквиги говорит, что она вполне самостоятельная. Я был поражен.

— И ты решил спасти ее. Так сказать, сделать тест.

— Я возвратился к кроличьей норе, только на этот раз оставался в доме на Себаго более двух месяцев. Сказал хозяину, что мне подкатили кое-какие деньги после смерти дяди. Тебе нужно об этом помнить, дружище: тема богатого дяденьки испытана и правдива. Каждый в это верит, так как каждый желает и сам иметь такого. Итак, настал тот день: 15 ноября 1958. Я не заморачивался с Пуленами. Переполненный мыслями о том, как остановить Освальда, я больше интересовался Каллемом, стрелком. В отношении него я также сделал исследование и выяснил, что он живет приблизительно за милю от Бови-Хилл, возле старого местного Грейндж-хола[97] в Дарами. Я планировал добраться туда до того, как он отправится в лес. Но не так все произошло, как задумывалось. Я покинул домик на Себаго очень рано, и это пошло мне на пользу, так как не проехал я и мили по дороге, как моя арендованная у «Герца» машина захромала, спустило колесо. Я достал запаску, поставил, и хотя та на вид была абсолютно прекрасной, не проехал я и второй мили, как и это колесо тоже спустило. Я проголосовал, и меня подбросили до заправки «Эссо» в Нэйплсе[98], где парень из автосервиса рассказал мне, что у него и без меня до черта работы, чтобы еще ехать куда-то, ставить новую шину на какой-то там герцевский драндулет. Думаю, он так духарился, так как сам пропускал субботнюю охоту. Двадцатка от меня помогла ему изменить ход своих мыслей, но все’вно я добрался до Дарама только после полудня. Я выбрал старую Окружную озерную дорогу, так как это кратчайший путь, и знаешь что? Оказалось, что мост через Смешливый ручей провалился, к черту, в воду. Большие бело-красные козлы; дымогоны; большой оранжевый щит с надписью ДОРОГА ПЕРЕКРЫТА[99]. На тот момент у меня уже сформировалась интересная мысль о том, что происходит, родилось трусливое чувство, что я не способен сделать то, что я утром представлял себе сделать. Учитывай, просто чтобы иметь запас времени, я выехал в восемь утра, а понадобились четыре часа, чтобы преодолеть восемнадцать миль. Но я не сдался. Я поехал в объезд, по той дороге, которая ведет мимо Методистской церкви, убивая ту арендованную таратайку так, как она и заслуживала, петушиный хвост пыли тянулся позади меня — все тамошние дороги были тогда грунтовыми проселками. Хорошо, вижу я уже автомобили и грузовики там и тут, припаркованные на обочинах и вначале лесных просек, вижу также и охотников, которые ходят со своими открытыми, переломанными через локоть ружьями. Каждый из них, без исключения, помахал мне рукой — люди тогда, в 58-м, были более дружественны, тут никаких сомнений. Я им тоже махал в ответ, но чего я на самом деле ожидал, так это то, что вновь начнут спускать колеса. Или лопаться. В таком случае меня вероятнее всего просто выбросило бы с дороги прямо в канаву, так как мчался я со скоростью не менее чем шестьдесят миль. Помню, один из охотников погладил в воздухе ладонями, как вот делаешь, когда хочешь кому-то показать, чтобы сбавил скорость, но я не обратил на это внимания. Я вылетел на Бови-Хилл, мимо старого Дома собраний друзей[100], и увидел припаркованный возле кладбища пикап. На дверце надпись: ПУЛЕН: СТРОИТЕЛЬНЫЕ И СТОЛЯРНЫЕ РАБОТЫ. Машина пустая. Пулен с девочкой уже в лесу, наверное, сидят на какой-то прогалине, едят свой ленч и говорят, как подобает отцу и дочери. Или я так себе воображаю, так как собственной никогда не имел...

Новая серия приступов кашля закончилась ужасным звуком отрыгивавания слизи.

— Ох, дерьмо, как же болит, — простонал он.

Предыдущая глава

7

Следующая глава