Искатели сокровищ

— Г. О. виноват ничуть не меньше, чем я. Почему бы и ему не заплатить?

Освальд заплатил бы за эти чертовы ножницы, не жалко, но должна же быть хоть какая-то справедливость.

— Но он же еще маленький! — вступился Дикки, а Г. О. заявил, что он уже не ребенок и они чуть было не поцапались, но Освальд всегда готов поступить благородно, поэтому он предложил:

— Слушайте! Я заплачу шесть пенсов, а остальное заплатит Г. О., и пусть приучается к аккуратности.

Г. О. согласился, он, на самом деле, совсем не плохой парень, только потом я выяснил, что на самом деле два пенса за него внесла Алиса.

Потом нам понадобились краски, а Ноэлю нужен был карандаш и еще на полпенни бумаги, чтобы писать стихи, и без яблок тоже, знаете ли, жить скучновато. Так вот мы извели почти что все деньги, и пришлось нам отложить это объявление на потом.

— Надеюсь, — заметила по этому поводу Алиса, — что у них не наберется чересчур много леди и джентльменов к тому времени, когда мы снова скопим деньги, чтобы попросить у них образцы и инструкции.

И я тоже этого побаивался: уж очень выгодным казалось мне это предложение, и мы каждый день заглядывали в свежую газету, но объявление по-прежнему было на месте, так что мы решили, что все в порядке.

Потом мы попробовали быть сыщиками, только никакого толку из этого не вышло, и тут, когда у нас кончились почти все деньги, кроме моего полупенса и двух пенсов у Ноэля, трех у Дикки и еще двух-трех у девочек, мы снова собрали военный совет.

Дора пришивала пуговицы к выходному костюму Г. О. На свои денежки он купил складной нож и аккуратненько срезал все пуговицы со своего костюма. Если б вы только знали, сколько там было пуговиц, — Дора считала каждую, пока пришивала. Всего оказалось двадцать четыре, считая те маленькие на рукаве и те, которые на самом деле не расстегиваются.

Алиса тем временем учила Пинчера делать стойку, но он не такой дурак, чтобы слушаться, когда ему ничего не предлагают взамен, а все остальные тем временем пекли в камине картофель. На улице по-прежнему было жарко, но мы специально для этого развели огонь. Печеный картофель — отличная вещь, если срезать то, что обгорело, но Дора все равно сперва заставляет мыть картошку, а то обзовет грязнулей.

— Что же нам делать?! — спросил Дикки. — Ты всегда говоришь «Давайте что-нибудь сделаем!», а что сделаем — и сама не знаешь.

— Объявлением мы пока заняться не можем. Давайте попробуем кого-нибудь спасти, — предложил Освальд. Как вы помните, это была его собственная идея, но он никогда на ней не настаивал, поскольку он и сам знает, что нехорошо заставлять людей делать то, что нравится тебе, но не им.

— А Ноэль что предлагал? — спохватилась Алиса.

— Я издам книгу стихов и женюсь на принцессе, — мечтательно произнес Ноэль. Он развалился на диване, глядя в потолок и дрыгая ногами. — Только Принцессу я буду искать для меня одного. Но я познакомлю вас с ней, когда мы поженимся.

— А хватит ли у тебя стихов на книжку? — поинтересовался Дикки и хорошо сделал, потому что когда Ноэль показал нам свои запасы, то нашлось всего-навсего семь стихотворений, которые мы с грехом пополам могли разобрать. Там была «Гибель Малабара» и тот стишок, который он написал после того, как Элайза сводила нас на какую-то проповедь, где все плакали и папа сказал, что все дело в красноречии проповедника. Вот Ноэль и написал:

О красноречье, что ж ты такое? Что ж ты такое, если мы плакали? Все от души горько мы плакали. Выйдя, мы красных глаз не прятали. И папа сказал: «Это все от тебя».

Но как сам признался Алисе, первые полторы строчки он позаимствовал у одного мальчика в школе, который тоже собирается написать книжку, когда у него будет свободное время. Еще он показал нам «Балладу на смерть Черного Жука, который умер от яда»:

О жук, как горестно узреть, Как ты лежишь на страждущей спине! Жучок! Хоть словом мне ответь. Ты ярче солнца был в окне, Ты лучше снова будь живым. Но вот Элайза говорит, Что все мои желанья глупости и стыд.

Очень сильный был яд, и повсюду валялись сотни этих черных жуков, но Ноэль почему-то написал стихи на смерть только одного жука. Он сказал, что на всех жуков у него попросту времени не хватит. К тому же он не помнил, какому именно жуку он посвятил эти строки, так что Алисе пришлось отказаться от идеи похоронить этого жука и написать эти строки на его могиле.

Стало быть, целая книга стихов у него никак не набиралась.

— Придется подождать пару лет, — вздохнул Ноэль. — Я постепенно напишу еще. Как раз сегодня я подумывал написать вирши о мухе, которая знала, что сгущенное молоко слишком липкое.

— Но ведь деньги нам нужны сейчас, — возразил Дикки. — Но ты пока что пиши. Рано или поздно и это пригодится.

— Можно напечатать стихи в газете, — подсказала Алиса. — Отстань, Пинчер! Ты никогда ничему не научишься — даже и стараться не стоит.

— А они за стихи платят? — спросил Дикки. Он никогда не забывает о важных вещах, даже если кому-то они и кажутся скучноватыми.

— Понятия не имею. Но ведь если бы они не платили, никто бы не стал им давать свои стихи. Во всяком случае, я бы им ничего не дала, — это сказала Дора, но Ноэль ответил, что он согласен и бесплатно, лишь бы увидеть в газете свои стихи, и чтобы в конце стояло его имя.

— Попробовать-то стоит, — сказал Освальд. Как честный человек, он никогда не отказывается попробовать и чужую идею.

Мы очень красиво переписали «Гибель Малабара» и шесть других стихотворений на мелованную бумагу — это сделала Дора, поскольку у нее хороший почерк, а Освальд нарисовал тонущий Малабар со всеми парусами. Это был хорошо оснащенный корабль, и Освальд правильно изобразил все канаты и паруса и снасти, поскольку мой двоюродный брат служит на флоте, и он показывал мне, как это все должно выглядеть.

Потом мы обсудили, следует ли нам сложить все это в конверт и послать по почте, как предлагала сделать Дора, но Ноэль сказал, что он не вынесет, если не будет знать сразу, напечатает ли газета его стихи или нет, и поэтому мы решили, что он должен сам отнести свои стихи в газету.

Я поехал вместе с Ноэлем, поскольку я самый старший, а он еще слишком маленький, чтобы отпускать его одного в Лондон. Дикки сказал, что все эти стихи никуда не годятся, и что он рад, что ему не придется ехать вместе с нами и выставлять себя на посмешище, но это он потому, что у нас не хватило денег на билет для него. Зато Г. О., хотя и ему билета не досталось, пошел вместе с нами на станцию и проводил нас и помахал нам кепочкой и, когда поезд тронулся, крикнул нам вслед: «Счастливой охоты!»

В углу купе сидела леди в очках. Она держала в руках какие-то длинные полосы бумаги и что-то исправляла в них остро отточенным карандашом.

Когда поезд тронулся она спросила:

— Что сказал этот мальчик?

И Освальд ответил ей:

— Он сказал «Счастливой охоты», — это из «Маугли».

— Очень приятно, — сказала Леди, — я очень рада познакомиться с людьми, которые хорошо помнят историю Маугли. Куда же вы сейчас направляетесь? В зоологический сад — на встречу с Багирой?

Мы тоже обрадовались, потому что и нам было приятно познакомиться с человеком, который хорошо помнит Книгу Джунглей.

И Освальд сказал ей:

— Мы намерены восстановить пришедший в упадок Дом Бэстейблов. Мы обсудили уже разные способы и хотим испробовать все, что нам удалось придумать. Ноэль хочет попробовать издать свои стихи. Как вы думаете, хорошие поэты получают много денег?

Леди рассмеялась — она вообще была очень веселая — и сказала, что она тоже что-то вроде поэта, а эти длинные полосы бумаги — гранки ее нового сборника рассказов. Прежде, чем книжка станет настоящей книжкой, ее печатают на таких длинных полосках, а писатель может делать там всякие исправления, чтобы те, кто печатал, поняли, какие они идиоты, раз они не могут сразу напечатать так, как имел в виду писатель.

А мы рассказали ей все о поисках сокровища и о дальнейших планах. Потом она попросила посмотреть стихи Ноэля, но он закапризничал, и тогда она сказала: Давай сделаем вот что: ты покажешь мне свои стихи, а я покажу тебе свои, — и он согласился.

Веселая леди прочла «Гибель Малабара» и сказала, что ей очень понравилось, и картинка тоже. А потом она сказала: «Я тоже, как и вы, обычно пишу серьезные стихи, но тут у меня есть один стишок, который может вам понравиться, потому что он про мальчишку». Она отдала его нам, и поэтому я могу его переписать, и я вставляю его здесь в книгу, чтобы вы знали, что даже взрослые леди бывают иногда вполне разумными. Мне это понравилось даже больше, чем стихи Ноэля, хотя ему-то, я конечно, сказал, что его стихи мне нравятся куда больше, а то у него был такой вид, как будто он вот-вот заплачет. Это, конечно, неправильно, потому что надо всегда говорить только правду, даже если кому-нибудь это неприятно, но не мог же я допустить, чтобы он разревелся прямо в купе лондонского поезда.

Вот какие стихи написала эта леди:

Когда просыпаюсь я сказочным утром, Мне красное солнце смеется в окно. Я радуюсь новому дню, и как будто Все новые игры приносит оно. Всех дел и не счесть, что надо мне сделать, Побед настоящих, мужских совершить. Вот только бы взрослые так не сердились: Что, изверг, решил я опять учудить. Я как-то о взрослых подумал: неужто Они не играли, как мы, никогда, И были примерные, были послушные И жили как велено? — вот ерунда! Не знают они ничего о любимых Игрушках и играх, как я погляжу. Приносят уродцев своих магазинных И думают, будто спасибо скажу. «С огнем не играй, а скушай конфетку, Зачем обмотал ты сестренку жгутом?» Им жалко поднос! Барабанная спета Песнь. «Что ты сделал с котом?» Они не одобрят рыбалку. Конечно, Ведь можно в воде измочалить костюм. «Хлопушка сухая!» — но выбросят спешно И в детской запрут, и не пустят к гостям. Они ведь не знают, как с толком проходит Обычный, приличный, короче, правильный день. Что им мое брюхо, когда его сводит: С обеда до чая забудь о еде! А вечером, стоит со мной распрощаться, Забудут манеры папа и мама, За дверью вздохнут и закружатся в танце: «Ура! На сегодня закончен кошмар!»

Она нам и другие стихи показывала, но я не мог всего запомнить, и она всю дорогу с нами болтала, и когда мы подъезжали к станции Кэнон-стрит, она сказала:

— У меня тут есть два новеньких блестящих шиллинга. Как вы думаете, не помогут ли они вам на пути к Славе?

Ноэль сказал спасибо и уже протянул руку, но Освальд, который всегда помнит, чему учили его старшие, сказал:

— Большое вам спасибо, но папа говорил нам, чтобы мы не смели брать деньги у чужих людей!

— Тьфу ты! — воскликнула леди (она, как я уже говорил, была очень веселая и больше похожа на мальчишку, чем на настоящую леди). — Тьфу ты! Однако, раз мы с Ноэлем оба поэты, мы же все равно что родственники. Разве ты никогда не слышал о собратьях-поэтах? Будем считать, что мы с Ноэлем вроде как тетя и племянник-поэты или что-нибудь в этом роде.

Я растерялся, а она гнула свое:

— Ты, конечно, молодец, что во всем слушаешься папу, но вот что мы можем сделать: бери мой шиллинг и мою визитную карточку в придачу. Приедешь домой — спросишь папу, если он скажет, что эти деньги брать нельзя, ты можешь вернуть их мне.

Мы взяли у нее шиллинги и она пожала руку каждому из нас и, выходя, сказала:

— Счастливо! Доброй охоты!

Вечером мы все рассказали папе, и он согласился, что тут все в порядке, а когда прочел ее имя на карточке, он сказал, что нам дико повезло: эта леди пишет стихи лучше, чем кто-либо в Англии. Правда, мы ее имени никогда не слышали, и на мой взгляд для поэта она чересчур веселая. Вот так старина Киплинг! Мало того, что он написал отличную книгу — благодаря ему мы еще получили по шиллингу!

Глава пятая. Разговор издателя с поэтом

Вообще-то это здорово — так вот, самим по себе, побывать в Лондоне. Мы спросили, как добраться до Флит-стрит (папа убежденно говорил нам, что все газеты печатаются там). Нам сказали, что надо идти прямо от Лудгейт-стрит, только это оказалось вовсе не прямо — во всяком случае, мы шли не так уж прямо.

По пути мы зашли в собор святого Павла. Ноэль непременно хотел видеть могилу Гордона, и нам пришлось осмотреть его памятник; так вот, по-моему, для великого человека он маловат.

Потом мы шли, шли и наконец решили посоветоваться с полисменом, а тот сказал, что нам надо вернуться и пройти через Смитфилд. Так мы и сделали — в нынешние времена там уже людей не жгут, так что ничего интересного там нет, а идти долго, и Ноэль совсем выбился из сил. Он у нас слабенький — я думаю это оттого, что он поэт. Мы купили булочку в одном магазине, потом еще одну в другом, разменяв наши шиллинги, и до Флит-стрит добрались только после обеда. Там уже горел газ и электричество, и бежала эта забавная реклама, которая складывается из множества цветных лампочек. Мы зашли в контору «Дейли Рекордер» и сказали, что нам надо видеть Главного Редактора. Это была очень большая контора, ярко освещенная, вся отделанная блестящей медью и слоновой костью.

Нам ответили, что Редактора надо искать не здесь, а в другой конторе. Мы прошли по какой-то грязной улочке и попали в очень скучное место. Там в стеклянной коробочке, словно он мумия из музея, сидел какой-то человек, который велел нам записать наши имена и суть дела. Освальд написал:

Освальд Бэстейбл

Ноэль Бэстейбл

По личному и частному делу.

Потом мы ждали в вестибюле и нас основательно прохватило сквозняком, а тот человек за стеклом таращился на нас так, словно это мы были мумией в музее, а вовсе не он. Ждали мы ждали, и наконец сверху пришел какой-то мальчишка и сказал:

— Главный редактор не может вас сейчас принять. Будьте так любезны, напишите, в чем же все-таки дело? — и он ухмылялся так, что я чуть его не стукнул.

Ноэль ответил:

— Хорошо, я напишу — дайте мне ручку и чернила, конверт и бумагу.

Тут этот мальчишка говорит, лучше бы мы послали письмо по почте. Но Ноэль у нас такой упрямый (это его главный недостаток), что все равно стоял на своем:

— Нет, я напишу ему прямо сейчас.

И я решил поддержать его и сказал:

— К тому же марки по полпенни сильно подорожали после забастовки шахтеров!

Тот мальчишка ухмыльнулся, а человек за стеклом дал нам и ручку, и бумагу, и Ноэль принялся писать. Вообще-то у Освальда почерк гораздо лучше, но тут Ноэль хотел все сделать только сам, и это заняло у него много времени, причем он весь перемазался в чернилах.

«Уважаемый мистер Главный Редактор, я хочу, чтобы вы напечатали мои стихи и заплатили бы мне, я друг миссис Лесли, а она тоже поэт.

Ваш дорогой друг

Ноэль Бэстейбл».

Он принялся лизать конверт и заклеил его так, чтобы этот мальчишка ничего не мог подглядеть по дороге, после чего он написал на конверте «Лично» и только тогда отдал его посыльному. Я-то думал, из этой затеи все равно ничего не выйдет, но через минуту тот мальчишка вернулся — он все еще ухмылялся — и сказал нам:

— Редактор просил вас зайти.

Мы зашли. Нам пришлось куда-то идти по лестнице, по коридору, снова по лестнице, и мы слышали, как внутри этого здания что-то урчит и гремит, а еще очень странно пахло. Мальчишка стал теперь просто сама любезность и сказал, что так пахнут чернила, а урчат и стучат печатающие машины.

Мы прошли несколько коридоров (очень холодных) и добрались до двери Главного редактора, мальчишка отворил ее и пропустил нас вовнутрь. Большая комната была застелена широким и мягким ковром, синим с красным, камин пылал вовсю, хотя едва наступил октябрь. Здоровенный стол со множеством ящиков был завален бумагами, точь-в-точь как у папы. По ту сторону стола сидел джентльмен с небольшими усиками и веселыми глазами. Мне показалось, что он слишком молод для главного редактора — намного моложе нашего папы. Вид у него был усталый, даже сонный, как будто ему все время приходится рано вставать, но глаза у него были добрые, и нам он сразу понравился. Освальд даже отметил про себя, что редактор, скорее всего, умен, а ведь Освальд хорошо разбирается в людях.

— Так, — сказал Редактор. — Значит, вы друзья миссис Лесли?

— Я думаю, мы друзья, — ответил ему Ноэль. — Она дала каждому из нас по шиллингу и пожелала нам счастливой охоты.

— Вот как, счастливой охоты? Который же из вас поэт?

Странный вопрос! Все говорят, что Освальд на редкость крепкий и мужественно выглядящий мальчик для своего возраста. Ну да ладно, обижаться на него не стоило, поэтому я сказал:

— Вот мой брат Ноэль. Это он — поэт.

Ноэль побледнел. Иногда он ведет себя совсем как девчонка, прямо с души воротит. Редактор попросил нас сесть и взял у Ноэля стихи, и начал их читать, а Ноэль становился все бледнее, так что я уже испугался, как бы он не упал в обморок, как уже однажды было, когда я сунул его руку под кран, после того как он порезался стамеской, которая была у меня. Редактор прочел первое стихотворение (про мертвого жука), он встал и повернулся к нам спиной. По-моему, хорошо воспитанные люди так не делают, однако Ноэль решил, что он пытался «скрыть свои чувства», как это бывает в книгах.

Он прочел все стихи подряд и сказал:

— Мне очень нравятся ваши стихи, молодой человек. Я заплачу вам — посмотрим, посмотрим — сколько же я должен заплатить вам за них?

— Как можно больше, — подсказал ему Ноэль. — Мне нужно много денег, чтобы восстановить пришедший в упадок дом Бэстейблов.

Тут редактор водрузил на нос очки и снова уставился на нас. Наконец, он уселся и сказал:

— Неплохая идея. Расскажите-ка, как вы до этого додумались. Вы ведь не откажетесь выпить со мной чаю? Сейчас самое время.

Он позвонил, и тот мальчик вернулся с подносом, на котором стоял чайник и большая чашка, молочник и много еды, и редактор велел ему принести еще один поднос для нас. Мы пили чай с Редактором «Дейли Рекордер», и я думаю, что для Ноэля это было замечательное приключение, хотя я только потом понял, как для него это было важно. Редактор прямо-таки засыпал нас вопросами и мы много чего порассказали ему, хотя, само собой, я не стал излагать постороннему человеку те признаки, по которым можно догадаться об упадке семейного благосостояния. Мы провели у него примерно полчаса и, когда мы уже собирались уходить, он сказал:

— Я напечатаю ваши стихи все до единого — сколько, по-вашему, они стоят?

— Я не знаю, — сказал ему Ноэль, — видите ли, я писал их не на продажу.

— А зачем же? — спросил тот.

Ноэль опять сказал, что сам не знает, просто ему захотелось.

— Искусство для искусства, так… — сказал редактор и вид у него был предовольный, словно Ноэль сказал очень умную вещь.

— Гинея вас устроит? — спросил он.

Случалось мне читать в книге о человеке, утратившем дар слова, онемевшем под наплывом чувств, и о тех, кто окаменел от изумления, восторга или чего-нибудь в этом роде, но я и и не подозревал, как глупо это выглядит, пока не увидел: Ноэль вытаращил глаза, уставился на издателя, и у него и в самом деле отвисла челюсть. Он то бледнел, то краснел, то становился совершенно розовым, и он так и не сумел вымолвить ни слова, поэтому пришлось вмешаться Освальду:

— Я полагаю, это будет здорово.

Издатель вручил Ноэлю гинею и шиллинг и подал руку каждому из нас, но Ноэля он вдобавок похлопал по спине и сказал:

— Веселей, старина! Это первая гинея в твоей жизни, но далеко не последняя. Теперь марш домой, а лет через десять можешь принести мне новые стихи. Только не раньше, ясно? Я беру эти стихи, потому что они мне очень понравились. Но в нашей газете мы стихи не печатаем, и мне придется отдать в другую газету — я уж знаю, в какую.

— А что же вы печатаете в этой газете? — спросил я, поскольку папа обычно читает «Дейли Кроникл», и я понятия не имел, что из себя представляет «Рекордер», мы выбрали его только потому, что у него была такая большая и ярко освещенная контора, и даже часы над дверью.

— Новости, — ответил он, — всякие скучные статьи, заметки о разных Знаменитостях. Разве вы не знаете каких-нибудь Знаменитостей?.

Ноэль спросил его, а кто такие знаменитости.

— Королева и Принцы, и все титулованные люди, и те, кто пишет, поет или играет в театре, и все самые умные, а еще преступники.