Дело огня

— Значит, так, — сказал Кондо, выслушав доклады командиров десяток о больных. — Все, кто в силах держаться на ногах, должны быть на месте, одеты в доспех, сыты и вооружены. Все, кто не чувствует себя в силах… пусть остаются в постелях и выздоравливают. Никто не упрекнет их в трусости. А если упрекнет, пусть терпят: лучше претерпеть несправедливый укор, чем в решительный момент свалиться и подвести товарищей. Доведите это до сведения своих людей. Разойтись всем, кроме Яманами, Хидзикаты, Сайто и Окиты.

Когда в комнате остались они впятером, командир в упор посмотрел на Окиту и сказал:

— Сегодня, когда я был у князя Мацудайра, мы чуть не столкнулись в дверях с дайнагоном Аоки. Он жив, здоровехонек и расфуфырен как кукла-хина.

Окита опустил голову.

— Этого не может быть, — сказал он, стиснув кулаки. — Если он жив и здоров — значит… значит, в роще у храма я зарубил не его.

— Похоже на то, — сквозь зубы сказал Кондо. — Словом, нам нечего предъявить дайнагону Аоки. Дело закрыто. Сосредоточимся на мятежниках и лично на Фурутаке. Свободны.

2. Повесть о Запретных Вратах

Ведь и мотыльки,

Сгорающие на свечке,

Чего-то хотят…

Хидзиката Тосидзо, заместитель командира Синсэнгуми

Киото, 1-й год эры Гэндзи (1864), седьмой месяц

Взгляду было непривычно просторно: город выгорел на несколько кварталов окрест. Лишь черные, как женские зубы, опорные столбы домов торчали там и сям. Иногда белый налет золы покрывал их, иногда под дуновением ветра угольные чешуйки наливались красным — но там, где пожарище успели залить водой, все было черно, и черные среди черноты, как жуки, копошились в развалинах молчаливые люди.

Воняло… чем только не воняло. Чем только может вонять в августе в полусгоревшем городе — тем и воняло. Запах этот застрял у Хидзикаты в горле, и уже второй чайник чая не мог его смыть.

— Миура, — он протянул опустевший чайник юноше и принял у того набитую трубку. Тоже дым, но хоть без примесей сгоревшего жилья и спаленной плоти.

Миура Кэйноскэ, поступивший в отряд неделю назад, сделался пажом Кондо, но командир, хоть и начал строить из себя даймё, не очень понимал, зачем нужен паж, и намекнул, что свободным временем Миуры могут располагать и Хидзиката, и Яманами. В пределах разумного, конечно. Эта служба не очень утомляла Миуру: Хидзиката и сам был крестьянским сыном, а Яманами привык к самой скромной жизни, и если бы не болезнь, так может, и вовсе не нуждался бы в услугах Кэйноскэ.

Мальчишку бы, пожалуй, не взяли в отряд, не будь он сыном самого Сакумы Сёдзана[52], убитого на днях хитокири Каваками Гэнсаем прямо на улице, средь бела дня — говорят, в отместку за резню в Икэда-я. Кондо лично ходил выразить соболезнование семье человека, которого почитал величайшим в Японии (после Государя и сёгуна, само собой). Там-то он и встретился с юношей, который тут же, у гроба отца, бухнулся в ноги: хочу-де мстить проклятым мятежникам за батюшку, примите в отряд. А кругом-то люди, сплошь вассалы знатных домов, держащих представительства в столице, посыльные от самого князя Мацудайры, от Сайго Такамори из Сацума… Хидзиката бы устоял, отказал пареньку — а Кондо размяк и пообещал принять. С двумя условиями: во-первых, он должен пройти экзамен на мечах, продержаться против бойца Синсэнгуми, пока не прогорит курительная палочка. Хидзиката надеялся, что парень не пройдет, а он оказался рубакой отменным. Против Окиты или Сайто, пожалуй, не устоял бы — но Окита еще не оправился после Икэда-я, а Сайто подхватил лютый понос, после которого до сих пор отлеживался. Пришлось принимать экзамен Нагакуре, а у Нагакуры, прямо скажем, короткая дыхалка. Вторым условием Кондо поставил перемену имени: в Синсэнгуми-де все рядовые бойцы равны, а имя Сакума… ну, слишком громкое оно. Юноша согласился и назвался Миурой, по имени тетки, которая его усыновила после смерти отца.

Миура был сообразителен, расторопен, получил отличное образование и красотой мог затмить даже, пожалуй, Асахину Тэнкэна. Однако список недостатков, с точки зрения Хидзикаты, оказался подлиннее списка достоинств. Во-первых, мальчишка хоть и переменил имя — но скрывать, кто его отец, не собирался, и вскоре об этом знал весь отряд. Кондо попытался ему сделать выговор, но тот лишь подбородок задрал: с чего это я буду стыдиться имени батюшки? Во-вторых, через этот самый подбородок Миура со всеми в отряде разговаривал. Только ради Кондо сдерживался, да еще Яманами внушал ему почтение — а вот Хидзикате несколько раз пришлось весьма жестко его ставить на место. Нижних же чинов он просто презирал. В общем, юный Миура являл собой тот образчик самурайского сынка, который Хидзикате давно стоял поперек горла. Вот и сейчас — сидит, дуется из-за того, что вынужден вчерашнему крестьянину Хидзикате чай кипятить. Ничего, вскипятишь, не обломишься.

И наконец, парнишка питал склонность к «южному ветру». Устав это не запрещал. Когда Хидзиката с Яманами писали его, они как-то не задумывались, как бойцы распорядятся своими задницами в свободное от службы время — не до того было. А когда в отряде появился Миура — все, кто бегал до того по мальчикам-актерам, начали заискивать перед ним. Наказывать юношу вроде не за что, никого он явно не поощрял, но народец в Синсэнгуми вступал сплошь лихой, достаточно искры — и кто-то непременно плюнет на запрет поединков по личным причинам, а это значило — смерть побежденного и сэппуку для победителя, ну и зачем нам это счастье? Потому Кондо и держал парнишку поближе к себе, и Хидзикате с Яманами сказал, чтобы не стеснялись загружать его поручениями — не бумажный, не развалится. Чем меньше на него глазеют в казармах, тем лучше.

И вот сейчас Миура пригодился. Не будь его, пришлось бы отрывать кого-то от законного отдыха, потому что Кондо, вызванный в резиденцию князя Мацудайра, оставил Хидзикату за старшего, а это значило, что он не может сам пойти на кухню и согреть себе чаю — он должен неотлучно сидеть здесь в ожидании гонца от Харады, посланного тушить пожары — ну или самого Кондо, или, что хуже всего — из дворца со смертным приговором.

Хидзиката затянулся в последний раз и отложил трубку. Он не сожалел почти ни о чем — обидно было только оставлять старого друга Кондо там, куда привела его юношеская мечта, и где он теперь не находил себе места. С ним вот-вот должно было случиться то, что с самим Хидзикатой произошло незадолго до драки в Икэда-я, ему открывалась изнанка мира, пыльная тыльная сторона его расписных декораций, заросшие паутиной коридоры и слепые углы… И понимание того, что — да, именно это тебе придется защищать, именно это ты защищал всегда, как ни горько. Ты сражаешся за дело, которое не просто обречено — а прогнило от начала.

В такие минуты тяжело человеку быть одному — нужно, чтоб рядом находился кто-то, кто тоже понимает.

Хидзикате в свое время помог Сайто. Он был бы и для Кондо хорошей подмогой, он вырос в этих пыльных коридорах. Но Сайто болен, и очень легко может отправиться на тот свет даже раньше, чем Хидзиката по приговору совершит сэппуку. Бедный Сайто, угораздило же его как раз в такие горячие дни…

Кто-то поскребся на энгаве. Содзи.

— Заходи, — пригласил Хидзиката. — Чего не спишь?

— Душно, — Содзи провел рукавом юката по бледному бритому лбу. — И воняет.

— И сёдзи не закроешь, — кивнул Хидзиката.

— Новости есть? — спросил юноша. — Этих… поймали?

— Их догнали, — Хидзиката протянул ему бумажную салфетку, другой сам утер пот. — Сейчас чаю принесут, будешь?

— Врач сказал пить поменьше чаю, от него сердце слишком частит. Они успели покончить с собой?

— Да, — Хидзиката снова усмехнулся. — Я полагаю, что господину Кусаке Гэндзую надобно поставить небольшую часовенку.

— За что? — изумился Окита.

— За избавление Японии от господина Кусаки Гэндзуя, — с самой серьезной миной объяснил Хидзиката. Окита засмеялся. Хидзиката любил смотреть, как он смеется. Завтра шуточку подхватит весь отряд, послезавтра она пойдет гулять по всему городу, и на сей раз погорельцы будут единодушны с «демоном Синсэнгуми».

Жаль только, что господин Кусака не совершил своего подвига до того, как повести отряды Тёсю на Столицу.

Кондо вернулся мрачный, как нынешний городской пейзаж. Неловко слез с седла — не привык еще к верховой езде — и зло одернул хаори. Он часто возвращался от градоначальника злым и мрачным, но сегодня тучи, видать, были особенно черны. На приветствия случившихся по дороге подчиненных Кондо не ответил, вошел в комнату и тяжело упал напротив своего заместителя.

Хидзиката докурил трубку, выбил ее в медную чашечку, отложил. Налил чаю, придвинул чашку командиру.

— Тоси, — без предисловий начал Кондо. — Что ты там натворил с этим паланкином, будь он неладен? Что за дурь, а? Вся это свора и так готова разорвать меня на тряпки, так еще сегодня князю Мацудайре жаловались на тебя прямо из дворца! Из дворца, Тоси! На тебя лично!

— Паланкин заготовили, как я понимаю, для того, чтобы под предлогом опасности для жизни вывезти Государя на гору Хиэй, — спокойно начал разъяснять Хидзиката. — Кроме того, они загородили нам дорогу и требовали, чтобы я отвел отряд и пропустил какого-то там дайнагона.

— Аоки, — мрачно уточнил Кондо. — Дайнагона Аоки. Того самого.

— Ну вот, — Хидзиката пожал плечами, потом продолжил. — Место узкое, если бы я послушался, пришлось бы всем нам пятиться шагов двести, выпуская этого фазана с его слугами — а за их спинами уже маячили знамёна Тёсю. Так что я предложил им самим проваливать.

— А когда они отказались, разрубил государев паланкин!

— Так ведь дайнагон в нем сидел. Стал бы я портить просто так государево имущество.

Кондо набрал воздуха в грудь, но не гаркнул, как можно было ожидать, а длинно выдохнул.

— Тоси, — тихо, устало сказал он. — Ты и вправду веришь, что он нечистая сила?

— Он мятежник, — Хидзиката повел плечами. — Детоубийца и подлец. Целых три причины, чтобы зарубить одного маленького вельможу. Если господин Мацудайра прикажет мне покончить с собой, я это сделаю… без особой радости, конечно, но и без сожаления. Хотя… нет, я буду горько сожалеть о том, что мне не подвернулся под меч заодно и Сандзё Санэтоми.

— Тоси… — Кондо, глядя в чашку, облизнул губы. — Ты его не зарубил. Он жив и требует извинений.

Окита остолбенел при этих словах. Хидзиката повернулся к нему.

— Содзи, я вынужден извиниться — перед тобой. В прошлый раз, когда ты рассказал, что зарубил его в роще, я подумал… нехорошо подумал. А теперь сам попал в такое дурацкое положение, — Хидзиката с облегчением переменил позу и скрестил ноги перед собой. Если дайнагон жив, то и формального повода для сэппуку нет, а неформальные поводы… гори они в этом самом пожаре.

— Господин замести… — на энгаву вскочил и тут же бухнулся на колени Ямадзаки. — То есть, господин командующий. Харада велел передать, что до храма огонь не дойдет и Мибу не тронет.

— С монахов причитается, — усмехнулся Кондо.

— Они обещали нам жилье. Вот и дадут, — пожал плечами Хидзиката.

— Когда? — изумился Кондо.

— Да этим утром.

— Ты что настоятелю пообещал?

— Что мы убережем храм от пожара. Он и согласился.

— Тоси, — проникновенно сказал Кондо. — Мы бы и так тушили огонь!

— Но настоятель-то этого не знает, — невозмутимо сообщил Хидзиката. — Зато разместимся попросторней, а то и сами как суси в коробке, и хозяев стесняем. И неважно все это уже, а вот дайнагон Аоки… Он что, оба раза подсунул вместо себя двойника?

— Тоси! — Кондо скомкал полы хаори в кулаках. — Какая теперь разница! Если этот треклятый дайнагон жив, то уж конечно, он — пособник Тёсю, и чтоб мне провалиться, если я из-за паланкина, хоть трижды императорского, и какого-то слуги-дайко[53] отдам твою золотую голову!

— Как ты сказал? — Хидзиката поднял глаза. — «Какого-то слуги-дайко»? С каких пор слуги для тебя — «какие-то»?

Кондо осекся, услышав голос друга и заместителя. Чуть больше года назад, когда был еще жив головорез и распутник Сэридзава, точно таким голосом Тоси о Сэридзаве и говорил…

— Коль скоро вы здесь, господин командующий, я больше не нужен, — сказал Хидзиката, сменив тон на официальный. — Сохраню я свою голову или нет, в любом случае ее стоит вымыть.

— И что прикажешь докладывать господину Мацудайра? — нахмурился Кондо. — Так, мол, и так, дайнагон Аоки есть нечистая сила?

— Господину Мацудайра не довольно того, что он сторонник Тёсю?

— На этом его не поймали, — строго сказал Кондо. — Можешь идти, Ямадзаки.

Тот исчез почти бесшумно, и Кондо вздохнул с облегчением. Окита был свой. При нем было можно.

— Ты что это, Тоси? Змея тебя укусила, что ли? Чего ты взъелся?

Хидзиката развернулся и вышел.

Дайнагон Аоки в это время дня отдыхал. До сада с прудом и беседкой на островке не доносились запахи и гомон разворошенного муравейника, в который превратилась столица. Вот только небо подернулось пепельной дымкой, и солнце плыло в ней тусклым красным фонарем.

Господин дайнагон сидел с открытыми глазами, но перед его взором был не пруд с красно-золотыми рыбками, а тени прошедшей ночи.

Тени, очерченные призрачным белым пламенем. Божественным пламенем, враждебным всему темному, ночному, вышедшему из преисподней. Господин Аоки навел справки. О да, он приказал узнать все об этом человеке. Об этих людях. Провинциальные самураи низшего ранга, асигару, госи, деревенщина — а то и хуже: бродяги, крестьяне… Сброд, чернь. Убийцы. Как могут они вмещать в себя этот призрачный пламень? Как может этот… Хидзиката гореть таким ярким белым факелом? В расстройстве господин Аоки сминает лист, на котором так и не начато стихотворение.

Защитники города. «Небесная четверка». Цари-демоны на службе добра. Те, кто всегда возвращается, недаром на их знамени начертан знак, смысл которого — верность. В той и этой жизни. И между ними.

Господин дайнагон, сменивший на своем долгом веку много личин и имен, зябко поежился, хотя давно уже забыл, что такое мерзнуть по-настоящему. Он не хотел называть вслух то, что тяжелело и округлялось в его груди, потому что тогда пришлось бы сказать «страх». Месяц назад он положился на своих птенцов — и мерзавцы легко расправились с ними. Он учел ошибку и заручился поддержкой горячих молодых людей из клана Тёсю. Не хотите по-хорошему, господа варвары из Канто — будет по-плохому.

В общем и целом господин дайнагон был доволен итогами этих двух дней: магическую защиту Столицы удалось прорвать, гадания указывали на благоприятный исход дела. Императора Комэя не удалось вывезти на гору Хиэй для отречения — что ж, значит, вина за его смерть ляжет на все того же господина Хидзикату. Он, дайнагон Аоки, хотел как лучше — пусть бы пьяница Комэй отрекся и жил столько, сколько позволит Небо, но раз на то пошло…

— Мужланом ты был, — тихо сказал дайнагон, — мужланом и возродился, Райко[54]…

Вода в колодце не степлилась, несмотря ни на жару, ни на пожар. Хидзиката яростно вымывал из волос бинцукэ-абура[55], растаявший под шлемом и натекший уже за пазуху — воплощение всей вязкой сети прогнивших правил, которую он ненавидел.

Поток воды прервался, стукнуло о край колодца ведро. Потом вода полилась снова — но уже не струйкой, а щедрым потоком. Хидзиката выпрямился и откинул с лица мокрые спутанные пряди. Вместо Миуры ведро держал Кондо.

Они посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, сели рядом на колодезный сруб. Как в прежние времена, когда они называли друг друга Тоси и Кат-тян. Хидзиката натянул спущенный с плеч дзюбан прямо на мокрое тело. С чистых наконец-то волос текла вода, приятно холодила спину.

Поговорить не вышло — во внутренний колодезный двор ввалился Харада. Форменное хаори в нескольких местах прогорело, косодэ под ним — тоже, в прорехах пузырилась и алела обожженная кожа, но на эти ожоги Харада, кажется, не очень обращал внимание.

— Господин Кондо! — крикнул он, подходя к колодцу. — Вы позволите Масе ночевать у нас, пока не отстроимся?

— Конечно, — Кондо вздохнул, видимо, прикидывая, сколько еще человек в отряде женаты и сколько семей остались без крова. — А что, все сгорело?

— Дочиста! — Харада содрал с себя одежду, остался в одном фундоси. — Что за говно… отстроимся, пустяки… — он провел рукой под носом, оставив черные «усы», зачерпнул ведром воды и вылил на свою бритую голову. А потом внезапно упал на колени и зарыдал, уткнувшись головой в колодезный сруб.

— Что случилось, Сано? — Хидзиката подошел, хотел помочь ему подняться — но Харада только головой замотал. — Маса ребенка потеряла?

— Нет, с Масой все хорошо, — Сано сел на пятки, продолжая чуть покачиваться. — У соседки детишки в доме сгорели, мы их под энгавой… нашли… Старшенькая младших собой закрывала.

Харада посмотрел на свои руки, покрытые копотью, ожогами и трещинами, вскочил, схватил первое, что подвернулось под руку — ковшик — и начал бить о сруб, истошно крича:

— Тёсю! Буду убивать! Везде! Где увижу!

— Хватит, Сано, — Хидзиката смог перехватить его за запястья и выкрутил рукоять разбитого ковша. — На тебя смотрят. Разве так ведет себя командир?

Действительно, во дворик успело набиться человек двадцать — все черные от копоти, красные от жары — как черти из огненного ада. Видя, что происходит с Харадой, никто не решался приблизиться к колодцу.

— Пойдем, я тебя перевяжу, — продолжал Хидзиката. — Сейчас самое время, пока ты о боли не помнишь.

— Уже вспомнил, — Сано, опираясь на руку Хидзикаты, тяжело поднялся с колен, повернулся к Кондо, — вы уж простите великодушно, господин командующий.

— Ничего плохого ты не сделал, Сано, — Кондо выдавил из себя улыбку. — А что, господин фукутё, остался у вас знаменитый порошок Исида?

— Сестра привозила зимой, я поищу.

— Да не надо, господин фукутё, — слабо улыбнулся Харада. — Меня Маса перевяжет. Пойду я сам, благодарю вас… — и, подобрав с земли свое тряпье, он поковылял внутрь дома.

К колодцу выстроилась очередь, люди споласкивали лица, промывали раны. Кондо пошел за Хидзикатой в кладовую — искать, куда засунули привезенный зимой порошок «Исида санъяку».

— Они это делают, — тихо проговорил Кондо, явно имея в виду тех, кого только что проклинал Сано, — не потому что они самураи, а потому что они мерзавцы.

— Куда же я его дел? — задумчиво пробормотал Хидзиката. — Где-то здесь…

Он вытащил короб, помеченный значком — кружок под «крышей». Внутри теснились пакетики с лечебными порошками. Когда-то Хидзиката торговал этими порошками вразнос, теперь ему самому прислали из дома, на случай ранений.

— Лет этак пять тому, — сказал он, нагребая пакетики в рукава, — мы сами хотели того же, что и эти мерзавцы. Иноземцев прогнать, себе добыть почет и славу. Оказалось, иноземцы сильнее. Оказалось, сёгуну нужны не искатели почета и славы, а те кто умеет молча делать грязную и кровавую работу. Оказалось, ничего нет проще, чем быть лучшим самураем, чем Сэридзава или Киёкава, или Кусака. Но даже не в этом дело, Кацу. А в том, что господину Аоки ничего не будет. Санэтоми и Ивакуре ничего не будет за фальшивые указы от имени Императора. Они высшая знать, поди их тронь. Этот мир — такой, какой он есть сейчас — надоел мне, Кацу. Но если кто-то думает, что я по такому случаю вспорю себе живот — он сильно ошибается.

— Ты сейчас заговорил прямо как Рёма, — невесело улыбнулся Кондо.

— Мне все больше нравится то, что говорит Рёма, — Хидзиката задвинул короб обратно и выпрямился. — И все меньше нравится то, что он у нас в розыскном списке числится. Я бы предпочел быть с ним по одну сторону меча, а не как сейчас.