Медведь

Тот, кого он назвал Иустином, резко наклонился ко мне. Какие усталые, слезящиеся, набрякшие у него глаза! Он словно прожил несколько жизней, и точно умел лечить ожоги. Врачи стали выходить из палаты, всё поплыло, Иустин слился с Бегемотиком. Тот, словно матрешка, поглотил его.

Я открыла глаза и увидела коридорного постояльца – бритого уркагана с татуировками на плечах.

Он стоял возле кровати, смотрел на меня в упор и ждал, когда я проснусь. Затем задумчиво и неторопливо пожевал губами и попытался утешить:

– Не переживай, Маша, вот у меня тоже спина обгорела, кожу пересаживали, скоро выпишут.

– И сколько вы лежали?

– Два месяца.

– Два месяца? – эхом повторила я и тут же спохватилась: – А откуда вы знаете, как меня зовут?

– Так я читать умею, – широко оскалился мой новый полосатый знакомый.

Действительно, глупый вопрос. Ведь над кроватью к стене скотчем был приклеен файл, в который вложен лист с моим именем и датой поступления. Точно такие же приклеенные скотчем файлики с вложенными в них данными больных висели на стенах реанимации четырьмя этажами ниже.

– Меня Жора зовут, еще увидимся, время будет, – пообещал он и вразвалочку пошел прочь.

Только тут я увидела, что его спина сплошь состоит из заплаток. Таких аккуратных квадратных заплаток, словно следы от горчичников – несколько кубиков в два ряда.

Муторный запах, купчиха и дремлющие в коридоре бомжи заставили меня искать возможность улучшить бытовые условия. Несколько платных палат оказались заняты. Возле моей кровати стоял сломанный стул с продавленным сидением и оторванной спинкой. Обойдя отделение, я присмотрела не менее старое, но все же целое кресло и унесла его в палату под одобрительное улюлюканье возлежащих на кроватях коридорных постояльцев во главе с Жорой. Поставила взамен сломанного стула, под печально свисающей с потолка липкой лентой с густо облепившими ее высохшими мухами, переставшими цепляться за жизнь еще прошлым летом.

Поздно вечером, когда я готовилась ко второй мучительной ночи, в коридоре раздался шум. Кто-то громко спрашивал медсестру:

– Она здесь лежит?

Вслед за голосом в нашу зловонную палату, подобно ангелу в развевающихся белых одеждах, влетел врач в сопровождении еле поспевающей за ним медсестры с поста.

– Собирайте вещи, вы переводитесь в другое отделение, во второе, – лаконично скомандовал посланец небес.

Два раза просить себя я не заставила и стала лихорадочно распихивать по пакетам свой больничный скарб. Едва ли когда-нибудь в жизни я собирала вещи так быстро, как на этот раз: вдруг передумают.

– Куда переводят-то? – заохали старушки, несмотря на плохой слух услышавшие стратегическое слово «второе». – На второй этаж? В реанимацию?

– В реанимацию, в реанимацию, – соглашалась я, поскольку и правда была готова бежать, лететь или ехать на каталке хоть в реанимацию, лишь бы подальше от запаха, Жоры и этой липкой ленты с мухами – печального привета национальному проекту «Здоровье».

Иногда для того, чтобы перенестись в другой век, совсем необязательно изобретать машину времени. Достаточно сделать всего несколько шагов. Закрыть одни двери и открыть другие.

Едва войдя в другие двери и плотно закрыв их за собой, я поняла, что дела мои пошли в гору, а жизнь налаживается. Сначала, стоя с вещами у поста, я не могла надышаться – благодаря герметичной стеклянной стене и, возможно, ионизаторам, тут не было невыносимого запаха предыдущего отделения. Интерьер стандартной клиники – сдержанно, светло, чисто, в холле журнальный столик с рекламой, на стене плазменная панель. Как в обычной жизни, к которой ты привык, не подозревая, что настоящая обычная жизнь – она, оказывается, вот там, за плотно закрытыми дверями, и после нее надо проветриться, чтобы от тебя не шарахались.

А твоя «обычная» жизнь не больше чем ширма, которой легко отгородиться, но ее также легко лишиться, когда нет денег и некому звонить.

Врач проводил меня в палату, похожую на гостиничный номер эконом-класса, – с той лишь разницей, что возле кровати стояла больничная тумбочка с выдвигающимся подносом, в котором предусмотрено отверстие для таблеток, а на стене была кнопка вызова медицинского персонала. И никаких наклеенных на стену файлов с бумажками для опознавания твоей скромной персоны врачами и не в меру ретивыми пациентами.

Естественно, я не могла отпустить врача, не обсудив вопрос о пересадке кожи. Он не стал отмахиваться от меня и заверил, что при условии соблюдения всех рекомендаций – ходить с открытой спиной, пить не меньше двух литров воды в день и есть много белковой пищи, стандартный ожог третьей А степени и впрямь заживет за двадцать один день. В любом случае у меня будет новый лечащий врач, и все выяснится завтра на перевязке.

В мою первую ночь в другом отделении я наслаждалась тишиной, чистотой, закрытой дверью в палату и комфортной температурой воздуха. Последнее было особенно важно, поскольку спать мне по-прежнему полагалось строго на животе, не укрывая спину.

Наверное, так чувствует себя праведник, попавший в рай. Как, в сущности, немного надо человеку – два дня и одна ночь в немыслимых условиях, и вот я уже радовалась больничной палате как лучшему номеру в отеле. А ведь попади я сюда сразу, наверняка не оценила бы уровень комфорта и еще осталась бы недовольна.

От снотворного я вновь отказалась, но обезболивающее все-таки взяла. Старушки в той палате напугали меня рассказами о перевязках: бинты отрывают по-сухому, обрабатывают раны перекисью водорода. Я слушала вполуха. Пускай отрывают, лишь бы не понадобилась пересадка кожи – и поскорее бы оказаться дома.

Однако чем ближе было утро с неминуемой перевязкой, тем тревожнее становилось у меня на душе. Спать на животе без возможности изменить положение тела и повернуться хотя бы набок – мука.

Под утро стали сниться лица обжегшихся чайниками старушек и обрывки фраз:

– По-сухому…

– Перекись водорода…

– Уууу, живодеры!

На грани сна и бодрствования мне припомнилась единственная примененная ко мне медицинская экзекуция, точнее – ее попытка.

В детстве я болела желтухой и два летних месяца провела в одной палате с шестнадцатилетними детдомовскими девчонками, отбиравшими у нас, первоклассниц, домашние передачки и горланившими, сидя вечерами на подоконнике, модную тогда песенку «Белая ночь пролетела, как облако…».

Когда выписка домой стала совсем близкой реальностью, я была на седьмом небе от счастья, но… Путь к ней лежал через непременное глотание желудочного зонда.

Накануне я весь день читала биографии Зои Космодемьянской и Алексея Маресьева, думая, что в момент неимоверных мучений буду представлять их лица. Но все оказалось тщетно.

Когда пробил час, две медсестры повели меня в процедурный кабинет. До сих пор помню, как там было холодно. Усадили на кушетку, положили рядом принесенное из палаты одеяло. Достали зонд, поднесли к носу и со словами: «Представь, что это клубничка! Открой ротик, солнышко!» – стали разжимать мне челюсти.

На секунду представив волевое лицо летчика Маресьева, я поддалась на их уговоры, но, стоило зонду коснуться нёба, до лица Зои Космодемьянской очередь уже не дошла.

Укусив державшую зонд женщину за руку и отпихнув другую ногами, я подхватила одеяло и, пока они не успели опомниться и схватить меня, бросилась прочь из холодного, сверкавшего белым кафелем кабинета.

Той ночью перед перевязкой в ожоговом отделении мне то ли снилось, то ли просто вспоминалось это давнее детское впечатление – я бегу по длинному гулкому коридору старой больницы, одеяло сползает, растрепавшаяся коса бьет по спине, а новенькая медсестра с поста, ничего не понимая, кричит кому-то:

– Это кто? Что? Цыганку, что ли, привезли?

Я бегу по длинному коридору больницы, чтобы успеть крестить Медведя. Мелькают названия реанимаций: токсикология, ожог, кардио – как карусель. Нет хирургической. Коридор замкнулся – приемный покой. Где она? Там, вверх по лестнице. Лестница обрывается, дальше нет ступенек…

Качается лицо Бегемотика: положительной динамики нет. У него большие очки, припухшие веки, немного раскосые, внимательные, очень проницательные и такие смешливые глаза. Породистый… Но вдруг припухлость превращается в мешки под глазами, и кислый запах со второго этажа поднимается – медленно – ко мне, на шестой. Обволакивает…

Бегемотик смотрит и улыбается – вежливо, интеллигентно, ровно, как улыбаются хорошие врачи. Я кричу ему:

– Я не хочу умирать! Эй, я жива! У меня всего лишь обожжена спина, но это не смертельно, это ерунда! Меня не надо реанимировать! Я жива! Уберите этот запах!..

Никто не слышит, и Бегемотик не слышит, а кислота втекает в меня, распирает изнутри, лишает дыхания. Моего дыхания. Из последних сил я машу руками, пытаясь привлечь внимание Бегемотика. Наконец, он сверяется с историей болезни и говорит бодро, как для телекамер:

– Жива? Жива! – и растворяется в боли. Далекой, но ощутимой боли из реальности.

Опять коридор, за мной никто не гонится. Покусанная медсестра с зондом оставила меня в покое. Повторную экзекуцию мне тогда назначать не стали, заменив глотание зонда подобием рентгена, перед которым надо было выпить два сырых яйца натощак. Всего-то.

«На этот раз сырыми яйцами дело не обойдется», – подумала я, окончательно проснувшись, и, дав слабину, быстро, чтобы не передумать, кинула в рот таблетку обезболивающего.

Утром в палату пришла врач – невысокая энергичная седая женщина. Не знаю, лечила ли она солдат в Афгане, но мне сразу стало спокойно: было видно, что ожогов на своем веку она повидала немало.

Глянув на мою повязку, она скомандовала:

– Идите в душ и аккуратно, не спеша, теплой водой сами отмачивайте ее. Площадь ожога большая, если мы будем по-сухому снимать, вы у нас с ума сойдете.

Я покорно поплелась в душ, радуясь хотя бы тому обстоятельству, что палата оборудована новой душевой кабиной и мне не придется плескаться в ржавой лоханке открытой настежь душевой, которую я видела в отделении напротив.

Повязка снималась плохо: одна ее часть уже болталась, набухнув от воды и отвалившись, другая все еще плотно прилипала к спине. Снимать вместе с бинтами остатки собственной обгоревшей кожи – занятие не из приятных. Не так больно, как страшно.

Под конец я устала, разозлилась и, по миллиметру отлепляя бинты от тела, стала представлять себе принцип наклейки: картинку с липкой основой отлепляем, подложка остается. Отлепляем – остается. Ничего сложного. За эти минуты я поняла, как нежно люблю ее, мою спину.

– Терпи, дорогая, – приговаривала я, методично работая одной рукой, а другой поливая спину из душа, – вот поправишься, подарю тебе в награду за мучения татуировку. Да не бойся так, из хны. Будет тебе и массаж, и все что пожелаешь, а пока терпи, ничего другого тебе не остается.

Страшно, ой как страшно отдирать свою кожу.

Наконец старания были вознаграждены, и ненавистная повязка с коричневыми сочащимися корками, целиком отпав, лежала у моих ног. Оглядев спину в зеркало, я в первый раз смогла в полной мере полюбоваться на свои крылья. Большие, расправленные, закрывающие всю спину. Крылья ожога третьей степени.

Затем мне помогли соорудить из простыни одеяние на манер индийского сари, вполне приличествующее походу по коридору до перевязочной. Там меня приветливо встретила медсестра:

– Вот сюда вы и будете ходить. Ничего, страшно только первые сто лет, потом привыкаешь!

Пришла врач, и я замерла в ожидании новостей: превращусь я в человека-зебру или нет.

Она еще стояла позади меня и ничего не успела сказать, но я лишенной кожи спиной уже чувствовала ее спокойствие.

– Ну как? – только на этот вопрос и хватило у меня духу. Хотела сказать что-нибудь смешное, чтобы показать, что я не боюсь, но не вышло.

– Нормально, – ровно и немного удивленно ответила она. Видимо, это «нормально» было настолько очевидным, что она удивлялась, как в нем можно сомневаться. Наконец она вынесла долгожданный вердикт: – Вам повезло, ожог, конечно, глубокий, но он сам заживет. Странный он у вас, так полыхнуло, как только волосы не задело. Как же это случилось?

– Неудачно кофе попила, – уже привычно ответила я.

Перед перевязкой я представила Маресьева, Космодемьянскую и изо всей силы сжала кулаки, впившись ногтями в ладони. Совершенно напрасно, оказалось, что энергичная врач умеет лечить ожог, почти не касаясь его, и единственную боль от процедуры мне доставили следы от собственных ногтей на ладонях.

Сильная боль ощущалась чаще всего по ночам, когда, просыпаясь на затекшем животе, я пыталась поменять позу. Даже самое плавное и аккуратное движение тут же отдавалось резью и жжением во всей спине. Корка натянутой кожи приходила в движение, и казалось, что спину наотмашь кромсают острые лезвия, а крылья мои выходят наружу, расправляются, вытягивая за собой плоть.

Чтобы поощрить себя за ночные страдания и хоть немного утешить, я с вечера раскладывала на краю прикроватной тумбочки виноград, бананы и шоколадные конфеты. Ночью, когда лежать на животе становилось совсем невыносимо, все тело затекало и ныло, я начинала готовиться к смене позы.

Помимо живота, я могла лежать только на левом боку, слегка откинув руку. Распоряжаться ею свободно не могла, поскольку ожог захватывал и плечи, и сгибать руку так, как хочется, было больно. Сжав зубы, я медленно поднималась на руках, стараясь не обращать внимания на жжение, которое сопровождало каждый сантиметр перемещений. Затем осторожно, плавно опускалась на бок и тут же принималась вознаграждать себя за проявленное терпение.

Менять положение тела – с живота на левый бок и обратно – приходилось несколько раз за ночь, поэтому к утру на краю тумбочки было пусто.

В один из дней в телефонной трубке раздался бархатный голос:

– Здравствуйте. Я знакомый вашего мужа. Вернее, коллега. Мы с ним, правда, всего пару раз на семинарах пересекались. Не так часто удавалось пообщаться, к сожалению, но я им восхищаюсь. Он отличный человек. Можно вас увидеть?

– Да я в больнице, – попыталась возразить я. – И, знаете, не готова с кем-то встречаться.

– Это не имеет значения, – ничуть не смутился голос. – Я из Москвы на день приехал, по работе. Вы адрес диктуйте. Я уже к вам еду.

Через час мы сидели с обладателем бархатного голоса на диване в холле отделения. Он успел все перепутать, пошел в другую сторону от лифта, заглянул в двери первого отделения, вдохнул запах, увидел живущую в коридоре компанию Жоры и теперь часто моргал и растерянно теребил золотые часы на руке.

Такое выражение лица я видела у многих своих визитеров. И я знаю точно: оно не проходит бесследно. Я догадываюсь, что у людей, не утративших способность мыслить, при взгляде на то, в какие условия может быть помещен человек, картина мира меняется.

Наверное, она бередит душу так же, как рассказ из учебника начального класса. Суровая помещица в апогее самодурства приказала высечь крепостную девку за провинность и привязать ее, голую, к столбу на солнцепеке. Над ней кружат навозные мухи, садятся на свежие кровоточащие раны, и от них не отмахнуться, не согнать, никуда не деться, а барчук смотрит искоса и изнывает от сострадания, а сделать ничего не может.

Девка-то выживет, что ей сделается, да и не привыкать, отвяжут вечером, отпоят водой. Она даже и не осознает, может, как ее унизили. А у барчука душевная рана, и осознание бессилия, и стыд: ведь остается только развернуться и уйти, сделав вид, что не видел ничего. Не изменить одному барчуку крепостной строй.

И совестливому человек с золотыми часами на руке ничего не изменить, не больницу же за свой счет строить. Вот и остается, как пассажирам, спасшимся с тонущего «Титаника», цепляться за свои деньги, связи, полисы ДМС, надеясь, что не окажешься один на один с нищей медициной самой богатой страны. Ты – беспомощный и несчастный, и она такая же. И еще неизвестно, кому из вас хуже.

Когда ты сначала тонул на «Титанике», а потом тебе бросили спасательный круг и втащили в лодку к спасшимся, понимаешь, что люди до сих пор делятся на сорта. Века сменяют друг друга, а сорта, как ни крути, остаются.

Московский гость оказался истово верующим человеком и приехал поддержать меня. На экране перед нами плыли кадры новостной ленты: череда землетрясений в Японии, рванет или не рванет Фукусима? На них хорошо ложились его слова о грядущем конце света и о том, что раз такое произошло с Медведем – самым лучшим, самым светлым человеком из всех, с кем он знаком, значит, и впрямь быть беде.

– Ты понимаешь, что твой ожог – производная случившегося с ним? Ты теперь должна быть совсем другой. Вот тебе наглядный пример: там – ад, тут, в твоем отделении – рай. По-другому надо жить, понимаешь? И времени на это все меньше.

Я кивала, хотя очень устала от мыслей, которые крутились в голове. Я и так теперь буду жить по-другому, потому что не смогу жить по-прежнему, даже если очень захочу. Разве можно жить так же, как раньше, узнав, как бьются невидимые крылья внутри, и почувствовав, как они вырываются наружу.

Проводив его до выхода из больницы, я встретила Бегемотика. Он, конечно, не узнал меня, ведь все больные на одно печальное лицо. Вдохновенно вскинув брови, породисто наклонив голову, он уверенно ходил по своей больнице – одной из самых лучших кают давно давшего течь корабля отечественного здравоохранения. В трюмах плескалась вода, но Бегемотик был невозмутим и делал ровно то, что он мог делать в этой ситуации, – спасал людей. Такие покидают корабль последними, когда все уже давно сбежали в коммерческую медицину, оперативно подогнавшую для команды тонущего «Титаника» спасательные шлюпки. Небольшие, но хоть без течи.

Широко расставив ноги и не обращая внимания на качку, Бегемотик на ходу разговаривал с родственниками очередного пациента, и наверняка они чувствовали, кто тут бог, а кто коленопреклоненный дурак.

Я тоже чувствовала, хотела поздороваться, но как-то не попала в его поле зрения, засмущалась и постаралась быстрее исчезнуть.

В палате включенный компьютер без конца прокручивал черно-белые кадры служебных видеозаписей. На них Медведь, совершенно здоровый, пытался вернуться домой. Вестибюль метро, Витебский вокзал – служебные записи достал его друг, который ушел первым со встречи, перевернувшей жизнь не одного человека.

До тошноты, до головокружения, до мелькания в глазах я все смотрела и смотрела нон-стоп эти кадры. Ведь даже тогда, когда удалось узнать многое из произошедшего в тот вечер, понять главное так и не получилось. Чем больше фактов становилось известно, тем очевиднее было, что не ясно ничего. Чем больше я узнавала, тем понятнее и вместе с тем непостижимее, нелепее, абсурднее становилось случившееся – как глубокий крайне тяжелый сон. Сон третьей степени.

Эмоциям, как и слезам, уже неоткуда было взяться. Были только факты, которые, нанизываясь один на другой, неумолимо приводили к стону-вою при абсолютно застывших чувствах:

– Как? Как это могло случиться? Как ты мог допустить это?

Когда тошнота и мелькание в глазах становились невыносимы, я шла за пределы царства чистого воздуха в общий коридор. Там выгуливали свои обожженные места больные двух отделений.

В одну из прогулок двери лифта раскрылись на нашем этаже, и из него выскочил маленький чернявый милиционер. Он забежал в первое отделение и, получив там отрицательный ответ, ринулся к нашим дверям, но медсестра с поста не дала визитеру в форме пройти дальше порога.

Выскочив обратно в общий коридор, он по кругу обежал его, видимо, выискивая дверь, в которую еще можно было бы ткнуться, и наконец остановился посреди рекреации, трагично заломил на голове фуражку и жалобно возопил:

– Где же мне ее найти?!

– Кого? – без интереса спросила я.

Он назвал мое имя.

Оказалось, это был участковый. Не с нашего участка – просто у него были «свои» пострадавшие в больнице, вот заодно ему поручили зайти ко мне. Опрашивать – так всех разом.