Ужасно роковое проклятье

Ципоркина Инесса

Ужасно роковое проклятье

Глава 1. Абсурд как способ выживания

В тот незабываемый день бесповоротно изменилась вся моя жизнь. Настроение у меня было — гаже некуда. А во всем виновата моя детская вера в собственный профессионализм и что познания непременно на практике применять надо. Удивительная вещь информация: сколько ни копи этого добра — ее либо все равно не хватает, либо перебор — и тогда у ее владельца начинает портиться характер. Я, видит Бог, человек терпеливый и мягкий, как ангорский пледик, и постоянно стараюсь избегать конфликтов. За что теперь и поплатилась, поскольку всех разбаловала своей уступчивостью до невозможности. И вообще, опыт на человеке, то есть на мне, поставленный моим чертовым шефом, даже главврач концлагеря признал бы чересчур жестоким.

Началось все даже неплохо — с восторженного сообщения, что итальянская галерея, и притом самая престижная, согласилась выставить работы наших молодых художников. Я впала от новости в эйфорию и пробыла в ней минут семь — пока мне не объяснили, КОГО необходимо всучить итальянцам для выставки. Здесь моя эйфория тут же сменилась депрессией с суицидальным оттенком. Шеф, наверное, после звонка из Италии от счастья одурел совсем, а потом помедитировал у себя в кабинете по системе каких-нибудь лам-отшельников и в транс вошел. И в состоянии просветления совершил марш-бросок по запасникам. Короче, он вынес лилейными ручками на свет Божий худшие опусы пяти своих верных собутыльников. Притом, что у нас в галерее имеются и хорошие художники! Мои попытки убедить босса, что надо бы разбавить приличными вещами этот экскре… пардон, экспериментальный ассортимент результата не дали. А точнее, потерпели, как бы это помягче… сокрушительное фиаско, в общем. Что поделать, профессионализму никогда не победить могучего противника по имени протекционизм. А художникам вообще лучше не тратить времени зря на совершенствование каких-то там профессиональных качеств, а сразу рвануть по тусовкам на поиск связей. Если тебе живописец имя, имя крепи дружбой с крутыми!

С такими мыслями я пришла домой после утомительного дня и с ужасом обнаружила, что запас неприятных сюрпризов отнюдь не исчерпан. Моя однокомнатная квартирка, в которой и левретке было бы тесновато, подверглась в отсутствие хозяйки, то есть меня, тщательнейшему обыску. Что можно было здесь искать, ума не приложу. Тем не менее, таинственные сыщики перерыли все уголки, ящики, антресоли, оторвали старые обои, которые, как я догадываюсь, вздохнули: "Наконец-то!" и с наслаждением упали им на головы. Вначале решив, что произошло банальное ограбление, я кинулась к заначке на ремонт этой берлоги. Но мои 400 долларов мирно посапывали в кожаной папочке, рядом со свидетельством о рождении и медицинской картой. Правда, было заметно: в бумагах кто-то основательно порылся, но денег не взял — может, не заметил? И хорошо, что у меня патологическая нелюбовь к хламу, десятилетиями пылящемуся по кладовкам и балконам, не то я бы в нем утонула после нашествия маньяков сыска. Уборка и очистка стен от безнадежно отклеившихся обоев все-таки заняли весь вечер и большую часть ночи, но зато я разобрала даже те небольшие залежи старых свитеров, сумочек с оторванными ремешками, коробок из-под обуви и старых черновиков, которые давно стоило сдать в утиль, да все как-то руки не доходили. Даже местные бомжи шарахнулись, встретив у помойных баков в третьем часу ночи всклокоченную злобную особу в мужском комбинезоне и с огромным мешком старья за плечами. Этим пугалом была я.

Уже на рассвете рухнув в постель, я предалась самым мрачным размышлениям. Почему бы мне с утра пораньше не кинуться в милицию? Заяву написать — о диком, без санкции прокурора, досмотре, произведенном над жилплощадью одной ни в чем криминальном не замеченной гражданки. Правда, сомневаюсь, что они станут заниматься мелочами. Сколько у моих знакомых грабили квартиры, угоняли автомобили — ничего не нашлось! А простое вторжение в частные владения, когда весь ущерб — моральный… Да кто станет возиться с оскорбленным самолюбием незаконно обысканного человека? Нам, русским, корыстная мысль: "во что бы оценить нанесенный мне психологический урон?" вообще не свойственна. Нет у нас хитрюг-адвокатов, на такие мысли наводящих. И психоаналитики, исцеляющие от психотравм, у нас не очень популярны. После любой катастрофы мы в голос рыдаем над погибшим имуществом — и идем зарабатывать на новое, любую депрессию переносим, словно грипп — на ногах, принимая грамм по двести перед сном. Если уж совсем плохо, можем выступить в ток-шоу "Тема", "Моя семья" и "Где наша не пропадала". То ли мораль у нас отсутствует, то ли ей вообще нельзя ущерб нанести? А содрать бы с этого подлеца-сыскаря компенсацию за мои ночные мучения, этак с полмиллиончика зеленых, а?

Опять меня занесло, как на американских горках. Неудивительно — я страшно зла на моего тупого шефа. Но, как говорится: "Ты этого хотел, Жорж Данден!" — сама виновата, лизоблюдка. Мне бы запугать его сразу, как стала хранителем фондов: "Знай свое место, гнида!", а не деликатничать: "Вы, конечно, меня понимаете… Ваша интуиция вам верно подсказала… Это хорошая идея…" Он и возомнил себя большим специалистом. А теперь… Неужели придется мне позориться перед итальянцами — подсовывать им кошмарную экспозицию "Дармобрудер в отрыве" (это не изощренное ругательство, а фамилия босса)? Бедные итальянские поклонники российского искусства! Их ждет целый кладезь славянской загадочности, черт бы подрал моего шефа.

Нет, надо поберечь нервы. Отвлекусь-ка я! Кто и что мог искать в моей многострадальной квартире? Златых гор я не имею, рубинов падишаха не храню, секретов Пентагона не перехватываю, наркотиками и оружием не торгую. Зачем же обыскивать нищую обывательницу? Поразмыслив в таком духе остаток ночи, утром я пришла к единственному разумному выводу: кто-то просто перепутал адреса. Неважно, кто — мафия, ФСБ, ЦРУ или Институт археологии. Видимо, зря потрудившиеся ищейки уже получили нагоняй от своего начальства. Так что мне незачем даже замки менять, проштрафившиеся сыскари больше не вернутся. Вздохнув с облегчением, я, вялая от недосыпания, вернулась к обычному образу жизни.

Первым пунктом в списке неприятных дел стояли переговоры с итальянцами, грядущие ровно через месяц. Придется мне создавать конфетку из дерьма, облюбованного боссом. Итальянцы приедут и скажут: "Бон джорно, сеньори! Кого вы нам предложите, дабы усладить взоры?" А мы им: "Вот, извольте, самостийные русские непризнанные гении!" и покажем этих левшей, которые хоть и не умеют блох подковывать, зато успешно их разводят. Тут разозленные наследники античности забросают гнилыми помидорами "русскую сторону", то есть меня, горемычную. Нет, надо бы еще разок поговорить с Дармобрудером. Шеф, конечно, страдает олигофренией в легкой форме, но моя знакомая, психиатр-дефектолог, утверждает, что если повторить дебилу или имбециллу несложную истину раз пять-десять, то он поймет, а если не поймет, то запомнит механически.

Увы, дебилы-имбециллы — Эйнштейны в сравнении с боссом. Так что все мои аргументы: живопись в стиле раскрашенной фотографии и скульптура китчевого дизайна лет двадцать назад тихо-мирно отошли себе на задний план и уже на арт-рынке не котируются — для него это как об стенку горох. Пораспинавшись около часа и всласть наглядевшись на его дурацкую ухмылочку: "Болтай-болтай, мы и сами с усами!", я, наконец, взорвалась воплем, что Россия и так выглядит провинциалкой, так что нет нужды в наложенную кучу дерьма добавлять. Тут меня и выставили из кабинета вон. С одной стороны, я понимаю Дармобрудера — он безграмотный олух и реагирует на впечатления от личных контактов, а не на советы экспертов. Все чиновники так делают, а иначе Москву не украшали бы сооружения вроде Христофора Колумба, слегка подретушированного и нагло выданного за Петра Великого, и "утюга на болоте" имени Христа Спасителя. С другой стороны, наша галерея с неутешительным названием "Кома-АРТ" не настолько процветает, чтобы разбрасываться международными выставками направо-налево. Но я выхожу из игры. Положительные персонажи боевиков говорят в таком случае: "Я сделал все, что мог!" После этой фразы вбегают плохие парни и парой очередей из автоматов превращают хороших парней в дуршлаг для макарон.

Со мной произошло примерно то же. Пусть я не уволена — зато теперь за моей особой бдит Эмма Ноевна Жрушко. Эмма — женщина высоких служебно-охранных достоинств. Она не позволит подчиненному лицу предаваться беспочвенным фантазиям. Хотя для самой Эммы паранойя — наивысшая форма духовного совершенства. Сама Ноевна давным-давно этой вершины достигла. Помимо небывалой внутренней красоты, она еще и упоительна хороша собой: серые (а может, седые) волосы вечно стоят на голове "взрывчиком", свисая на лицо и плечи сосулькообразными "завлекалочками", торчащие, как у кролика, зубы при виде шефа обнажаются в восторженном оскале, по шее можно анатомию мышц и сухожилий изучать, длинная сутулая фигура постоянно трясется и приседает от возбуждения, очки на носу всегда сидят криво — для изысканности облика, наверное. Она так напоминает грязноватого зоосадовского страуса, что мы дали ей прозвище "Эму". Шеф, видать, надеется, что западным галерейщикам не устоять перед красой Ноевой дочери.

Художественным изыскам Дармобрудера Эмма возражать не будет: ей без разницы. Жрушко — типичный неумеха-гуманитарий, смертельно боится увольнения, а потому беспрекословна, исполнительна и удобна в обращении — наподобие стиральной машины "Самсунг". К тому же с современным искусством Эму незнакома в принципе, для нее любой стиль после серебряного века — порнография и извращение высоких духовных идеалов. Когда я впервые при ней употребила термин "ассамбляж", обозначающий вполне пристойное выставочное мероприятие, Ноевна побагровела как свекольный отвар. После летучки Жрушко прямо в буфете прочла нашему коллективу нотацию о незыблемых рамках приличия, положенных порядочной женщине, даже если та искусствовед. Ну вот, теперь я для нее что-то вроде младшей прислужницы в храме искусств, где она сама — верховная жрица. И Эмма затаив дыхание ждет моих ритуальных танцев поклонения. Что ж, поплясать придется, надо же потешить старушкино самолюбие.

Как в игре "монополька", с порога замдиректорского кабинета — моего кабинета! — я в одночасье переместилась на пару ступенек вниз, на должность простого хранителя отнюдь не роскошных фондов. И все мои усилия, потраченные на прорыв к вершинам — Шарику под хвост. Хорошо тем, кто умеет держать удар. Надо сделать хорошую мину и блефовать до последнего. Ну, не в запой же мне ударяться! Я сильная, я выдержу, я даже шоколадный торт не стану покупать! И буду лелеять надежду на чудо: а вдруг итальянцы мазохисты? И им понравится? Хотя — тут я опять приуныла — глава делегации человек образованный, уважаемый, с высокой репутацией, потомок древней родовитой фамилии. Дворянин со вкусом и хорошим образованием не сможет полюбить творения дармобрудеровских, э-э-э, переводя на литературный язык, представителей нетрадиционной сексуальной ориентации с тяжелыми дефектами психики. А-а, черт бы побрал все начальство на свете!

В общем, торт не торт, а бутылку "Мартини" я приобрела. В беспамятство она меня не погрузила, но я была здорово навеселе, когда позвонили в дверь. Пришла без звонка, по наитию, самая энергичная из моих подруг. Насколько я знаю Ирку, она ни одну прямую кишку не считает безвыходной. Ириша — человек, сопереживающий ближнему по-европейски активно. У нее всегда найдется десяток добрых советов для пострадавшего, пусть и совершенно неприемлемых. Глядишь, бедолага отвлекся, ругает Ирку почем зря за глупые выдумки — а отчаяние понемногу ослабевает. А еще Ириша умеет взбодрить любого неудачника женского пола — с нами, женщинами, шоппинг прямо чудеса творит. Было такое определение для политических взглядов — "сочувствующий". Моя подружка — "сочувствующая" не по политическим, а по человеческим взглядам. Сейчас она будет меня врачевать: либо потащит по магазинам, и там я в подпитии наделаю массу глупостей; либо станет с упоением демонстрировать собственную добычу. Ириша — Артемида распродаж, безжалостный кондор бутиков, ас-истребитель товаров с 20-30-50-процентной скидкой. Она нюхом чует, где происходит уценка дорогущих вещиц, выпущенных "родными" Ферре, Москино, Версаче и Бог знает, кем еще. Ощутив знакомое покалывание в спинном мозге, Ирка предается оргии приобретательства.

Обладая великолепной долговязой фигуркой и личиком, похожим на райское яблочко, Ирочка сроду не испытывала комплекса толстухи. Ее не волнует, если проклятые фирменные шмотки не подходят по фасону или — для меня это просто мука мученическая — по размеру. Не знаю, что за порочное наслаждение находит Ирка в бессистемном приобретении супермодных тряпок. По мне, они лишь тем и хороши, что продаются на треть или на половину дешевле обычной цены — до 15 июля или до 1 сентября, о чем завлекательно оповещает бирка. Большинство женщин поддерживает мою Артемиду в этом заблуждении. А вот я — унылое исключение из общего правила: не выношу магазинов, терпеть не могу заходить в каждую застекленную от пола до потолка лавку и с упорством маньяка тискать потными руками кофточки-юбочки, если понимаю: денег на их покупку мне не хватит ни сегодня, ни вообще. Но вот что удивительно: Ирка тратит на одежду раза в два меньше, чем я. Все тряпки она покупает заранее, когда в них нет острой нужды, а потому и выбирает их самым придирчивым образом. А я тяну до последнего — и хватаю первую же более ли менее подходящую — где уж тут привередничать! Вот так всегда: интуиция приводит к победе быстрее, чем нудные логические подходы.

И вот Ирка, воплощение женской логики, расцеловала меня и задала привычный вопрос: "Как дела?", а я безрадостно приступила к перечислению своих неурядиц. Тем временем неунывающая моя подруженька присоединилась к распитию алкогольных напитков.

— Слушай, мася, — тараторила Ирка, сооружая коктейль из остатков мартини, — не принимай близко к сердцу! Все образуется! Чтобы что-то получить, надо это оплатить. Ну и пусть итальянцы не согласятся на ваших немытых придурков, зато твой Дармобрудер поймет, что ты его предупредила. Он вернет тебе место зама, а то и вице-президента! Есть вас вице-президент?

— Ага! — мрачно согласилась я, крутя рюмку в пальцах, — Будь он жителем загнивающего Запада! В России любой, по собственной вине обложавшись, не каяться будет, а зло сорвет на подчиненном. Потом он напьется и будет рассказывать, что его подставили. И когда итальянцы повернут нам филейную часть, Дармобрудер падет на грудь Эму. Они хором восплачут и возрыдают, а, отсморкавшись, упрекнут меня в недостатке рвения — тоже хором. После чего с меня снимут премию, а то и кусок зарплаты.

— Ну, перестань! — взмолилась Ирка, тряхнув русой, аккуратно выстриженной стильными клочками, шевелюрой, — Лучше давай развеемся. Поедем…

— По магазинам! — привычно закончила я недоговоренную фразу, — Нет, солнце мое, ехать с тобой по магазинам, да еще в таком податливом состоянии — уголовное преступление. Против моего кошелька. Я вернусь с горой ненужного шмотья, и мой ремонт придется отложить — до всплытия Атлантиды. Лучше будь другом: сходи вниз, в магазин, купи еще винца, а я сварганю ужин. Проведем этот вечер у камина, как две сплетницы-домоседки. Вспомним юность, годы золотые.

— Ну, хорошо, — покладисто согласилась Ирка и метнулась к двери, — Сделаешь пиццу, по рукам?

Пицца — мое коронное и запретное блюдо. Я готовлю его только для гостей и никогда — для себя. Если есть у современной женщины заветная мечта, то это — заболеть дистрофией и булимией одновременно. Не думать ни о калориях, ни о килограммах, ни о размерах, ни о тренажерах. Жрать, жрать, жрать и худеть, худеть, худеть…

Ирка вернулась с новой порцией мартини, пока я энергично месила тесто. Когда я стряпаю, на меня нападает демон откровенности. Услышав от меня богатый подробностями рассказ о вчерашнем таинственном досмотре, в результате которого я повыбрасывала на помойку все накопившееся старье и вдребезги не выспалась, Ириша не на шутку перепугалась. Она получает второе образование в каком-то юридическом экстернате, собирается менять профессию искусствоведа на более выгодную, будет юристом по авторскому праву. Теперь ей, как будущему специалисту, везде мерещатся криминальные деяния. Ирка начала предлагать самые невообразимые версии: а вдруг мне в квартиру подбросили ценную информацию, о которой я понятия не имею, или среди старья, оставшегося после дедушкиной смерти, спрятан клад, а может быть, тот, кто жил в этой квартире до меня, заховал в кладке стены что-то этакое… Здесь я ее остановила и предложила вскрыть обивку на всех стульях в доме. Чем черт не шутит, пока Бог спит? Но Ирка не обиделась. Она человек легкий: легконогий, легкомысленный и легковерный. Мне иногда хочется быть такой же. Наверное, ей весь мир кажется розово-золотым, будто облако на закате, а неисправные трубы поют, как соловьи в любовном угаре. Хорошо быть оптимистом! В тот вечер, под влиянием выпитого, я тоже твердо решила стать оптимисткой.

Пробуждение изничтожило благие намерения и радужные надежды на корню. Нет, похмелья со мной не случилось, и кошмары меня не мучили — само будничное утро не радовало. Зудение будильника, сквозняк из распахнутого окна, холодный пол ванной, мелкий подхалимаж моего кота Прудона, требующего кормежки до того, как я окончательно проснусь и почищу зубы. До чего же утомительно быть женщиной эмансипированной, деловой и независимой! Чует мое сердце: однажды я откажусь от карьеры и стану аленьким цветочком на клумбе какого-нибудь заботливого садовника. Надеюсь, она не окажется клумбой перед домом престарелых.

Я ехала на работу, размышляя: может, удастся усмирить Эму, набрать среди проклятых опусов десяток — ну хоть пяток! — приемлемых вещиц? Ведь и мой профит на итальянском контакте составил бы оплаченную поездку в Италию — на весь срок выставки. Ну чем не "сон в летнюю ночь"! Там уж я не буду сидеть бабой на чайнике между кассой и смотрителем зала. Объездить теплую, благословенную страну, этот огромный музей под открытым небом, поговорить на певучем итальянском языке, который я почти забыла, посидеть в настоящей итальянской траттории — давняя и, похоже, неисполнимая мечта. Интересно, из какого города к нам приедут? Кажется, из Флоренции?

Жрушко встретила меня таким лицом, что мои эфемерные мечты об Италии и палаццо Питти (в них я удобно пряталась от прессинга утреннего метро) вмиг разлетелись стаей тропических бабочек. Ну что Ноевне стоит хоть разочек подарить мне свою коронную улыбку, припасенную для шефа? Представьте: рот полуоткрыт и растянут, как у взнузданной лошади, голова беспрерывно кивает, бледные десны чудно гармонируют с огромными желтыми зубами — от такого очарования не грех и отнять чуток. Увы! Мне, жалкому хранителю убогих фондов, узреть нечто подобное не дозволено — рылом не вышла. Разве можно тратить сокровища на бесстыжих молодых нахалок? Жрушко упоена свалившейся на нее властью. А власть и брюзгливая физиономия для тетенек ее типа нераздельны. Поэтому мы с Ноевной двинулись в фонды, не тратя времени на ненужные сантименты вроде разных там "Здравствуйте, как вы хорошо выглядите!". Нас ожидали сомнительные шедевры, полюбившиеся Дармобрудеру-покровителю искусства.

Я перебирала и компоновала глупо размалеванные коллажи из газетных вырезок, фаянсовые миски с неприличными надписями, кривые статуэтки из обрезков ржавых труб, раз за разом, снова и снова, но общее ощущение чего-то самодеятельного, давным-давно устаревшего и невыразимо скучного не исчезало. Для моего шефа самое важное в художнике — грубый эпатаж всех и вся, самый верный способ завлечь зрителя — напугать того по потери пульса, самая надежная раскрутка — громкий скандал в прессе. Поэтому и любимые авторы — бездарности, яростно клеймящие неважно что — обязательно с применением якобы оригинальной художественной техники. Например, хорошо поклеить на полотно дисконтные карты дорогих магазинов, составив из них неприличное ругательство, тем самым обличая алчность и коммерциализацию. Но на это, правда, у наших левшей никогда не будет дисконтных карт, даже поддельных. Еще Дармобрудеры глубоко почитают "православие-самодержавие-народность" — за незатейливость идеи, а потому их любимцы вечно ваяют нетленку с изображениями Бориса и Глеба, Пересвета и Осляби, плаксы Ярославны и традиционалистки Сердобовой. С эстетическими пристрастиями шефа трусиха Ноевна согласилась только по долгу службы, и ее поведение было несколько напряженным возле украшенных матюками супниц, но при появлении очередного кисло-сладкого "Крещения Руси" Эму просто расцвела. Ну, все, началось!

— Ах, как глубоко, как духовно… Какая многослойность идеи, какая цельность содержания, какая осмысленность гаммы и выразительность форм!

— По-моему, несколько слащаво, — сухо заметила я.

— Что вы, милочка! — бурно возмутилась голенастая энтузиастка, тряся "взрывчиком" на макушке, — Слащавость — только форма! Содержание намного важнее, оно доминирует и превалирует!

Кажется, меня ждет тяжелый месяц.

Сколь ни ужасны были эти четыре недели, но царь Соломон не зря носил, не снимая, колечко с нехитрой надписью: "И это пройдет" — и вот, срок моей каторги подходит к концу. Я мучилась тревожным ожиданием приезда партнеров, скандальной демонстрации всей этой дряни и язвительных итальянских улыбок. У меня даже не было уверенности, что они вообще захотят приехать, если хоть глазком заглянут в присланный им каталог выставки. Но случилось невероятное! Итальянцы позвонили и подтвердили прибытие! На следующей неделе Жрушко будет вести переговоры, а я — подавать чай-кофе, джин-тоник и делать вид, что ни слова не знаю по-иностранному. У Дармобрудера целых две мании: величия и преследования. Он надеется, что глупые итальяшки станут обговаривать на родном языке всякие чрезвычайно важные детали, не обращая внимания на девицу с подносом. А я в кои веки поработаю суперагентом. Надо будет стребовать с босса прибавку, если он вздумает поменять мне имя на Никита или Мата Хари.

Впарь я итальяшкам этих уродов — мне дадут небольшое вознаграждение, одобрительно похлопают по плечику… Что ж, премия чуть-чуть скрасит унылую московскую осень, пока мерзкая страусиха будет разгуливать по тратториям. Ох, чует мое сердце, она поедет фонды сопровождать, а я останусь дома, у разбитого корыта, с носом, красным от ежегодного насморка. Она весь месяц работала на этот результат: сладко вторила боссу, ходила за ним хвостом, с трепетом в голосе цитировала его изречения, словно библейские заповеди, причем в присутствии автора. Надо было видеть реакцию Дармобрудера: он краснел, как девица на смотринах, стыдливо отмахивался от панегириков, а будь у него коса до пояса, он бы ее теребил от смущения. Гнусная подпевала добилась своего: шеф не может без нее обходиться, подсел на Жрушко, как на наркотик, и теперь ежеминутно зовет Эму в кабинет — для получения очередной дозы. Ну как такое сокровище с собой в Италию не прихватить?

Ладно, хватит злобствовать. Заявляю: мне чертовски завидно, и потому я истекаю желчью. У меня самой так никогда бы не вышло: виртуозно влезть без мыла и дезодоранта в дармобрудеровскую святая святых. Для подхалимажа высокого класса надо иметь: четвертьвековую выучку, железную хватку, десятилетиями скитаться с одной и той же темой диссертации по всем московским институтам и музеям, работать на трех-пяти-семи работах одновременно и везде получать гроши. Надо путем мытарств осознать простую и жестокую истину: здесь, в маленькой, непрестижной галерейке с плохо составленными фондами и маразматическим наименованием, кроется твой последний шанс. А если человек полагает, что стоит большего, чем это коматозное местечко, он не сможет превратиться в сирену и в два счета навеять начальству сон золотой.

Одна надежда, что когда-нибудь я выйду из этой "Комы" и приду в сознание на приличной работе. Или вообще замуж выйду! За князя Монако. Все-таки я не карьеристка, я сибаритка. Можно мечтать о достижениях в любимом деле, а не там, куда тебя жизнь запихнула — дескать, стерпится-слюбится! Ох, как охотно Сонечка Хряпунова сидела бы дома и наслаждалась ничегонеделанием — для интеллектуала это вершина карьеры. Лень властвует миром. Хотя все мои друзья ужасно активны — просто ураган, особенно по вечерам. Вечно их невозможно застать дома, вечно они расслабляются и оттягиваются в специально предназначенных местах. Снедаемая любопытством, я уже давно намеревалась как-нибудь вечерком сходить с ними в кафе, клуб или даже в дискотеку. И каждый вечер лень обламывает мои светские намерения: монотонная работа с утра до вечера и шумные развлечения с вечера до утра несовместимы.

Так и доживу до тридцатника без единого пятна на биографии — сплошное не была, не состояла, не участвовала, не привлекалась, с известными бабниками, пардон, плейбоями в личных контактах не замечена, ох-хо-хо… Ума, правда, не приложу, что я буду делать, если мне понравятся бездуховные наслаждения. На нашем снулом предприятии маловато платят, чтобы вообразить себя, а главное, в действительности стать светской львицей. Трудновато также счесть стриженого кролика мексиканским тушканом, а уж тем более — шанхайским барсом. Эх, не судьба Эллочке побить Вандербильдиху, не судьба! И времени на светскую жизнь у меня нет совсем…

Вот сегодня, например: свободный вечер, а я вынуждена ехать на другой конец города, забирать пыльные мебельные останки — мое недавно полученное наследство. Я уже полгода вывожу его частями из дедушкиной квартиры. Благо, наша галерея мне помогает с грузовым транспортом. После деда осталось совсем немного вещей, но все, как на подбор — чудовища, не влезают ни в легковушку, ни в пассажирский лифт, ни в дверь квартиры. Старинный стол для пасьянсов, гигантские крупповские напольные часы с басовитым боем, кушетка с подголовником, бюро и куча разного брик-а-брака. А сколько бумаг, альбомов, дневников и писем! Хорошо, что семейный архив хочет использовать тетка. Она намерена писать историю нашего рода и собирает все источники, до которых может дотянуться.

Не думаю, что сага о славных деяниях рода Хряпуновых вызовет интерес публики. Родственники мои до третьего колена в эпохальных событиях отродясь не участвовали, миров не перекраивали и с неба звезд не хватали. Если есть у нас, Хряпуновых, наследственная черта, то это именно лень, всепоглощающая и всемогущая. Она — наша погибель, и она же — наше спасение, надежная защита от действительности. Пока кто-то свою жизнь проживает, то мы свою — просыпаем. Поэтому от нас толку никакого, но мы можем гордиться предками, которые занимали пост предводителей дворянства в городе Задвижске. Мы, последние представители рода, перед их достижениями бледнеем, зато вполне сойдем как фон. Так же, как моя безликая квартирка — неплохой задний план для вычурной, тяжеловесной и непрактичной дедушкиной мебели, черт бы побрал все ее плюшевые подушки и резные завитки!

Прудон встретил меня и грузчиков восторженным воплем. Гадкое животное давным-давно поняло: загромождение квартиры создает чудные, удобные уголки для осуществления его непристойной наклонности. В честь этих бесстыдных манер первый хозяин моего кота сначала прозвал его Писарро, потом переименовал в Лассаля, а уже я дала ему имечко "Прудон". Говорят, у его мамаши по прозвищу Аделаида были те же привычки. Тетушка моего знакомого за это жизнью поплатилась, вот так! Я, размещая предметы обстановки и стараясь выгадать хоть небольшое свободное пространство, выговаривала рыжему наглецу:

— Нет, мой мальчик, если ты начнешь партизанскую войну, то я объявлю чрезвычайное положение и буду требовать с тебя документы каждый раз, как застану под креслом или за кушеткой!

— Му-уа-ау! Ай-й!

— А вот пустых обещаний я даже слушать не хочу! В глаза смотреть, в глаза! Отвечай, кто позавчера сделал целое море внутри шкафа, на пакете с зимними вещами?

— Йя-а-ай!

— Весьма неправдоподобное объяснение. Наполнитель в туалете был свеж, как бутон розы.

Так мы с Прудоном пререкались битых два часа, пока я не разложила и не развесила все по своим местам.

Пришлось произвести генеральную уборку привезенной мебели. Верхние панели и внутренние полки были покрыты плотным слоем слежавшейся пыли. Как ни печально, но многие вещицы придется продать. Старинное бюро, например, — мне совсем нечего в нем хранить, разве что косметику. Или поставить на него компьютер: вот прекомичнейшее получится зрелище! В потайном ящичке, секрет которого знали все члены семьи, нашелся потрепанный дневничек в кожаном переплете, перевязанный лентой и всегда там лежавший. Бог весть почему, дедуля никогда и никому не давал читать, что в нем написано, но всех известил, где хранится этот список тайн немадридского двора. И вот он у меня в руках, ничем не защищенный от любопытства потомков. Пожелтелые, с порванными краями, выцветшие страницы, мелкий невнятный почерк, старинная орфография с "ятями" и твердыми знаками, здесь же вклеены записки на иностранном языке — и как тетка читает эту ветхую макулатуру? Ничего не могу разобрать! Я сунула дневник в сумку. Завтра же отвезу его тетушке — пусть изучает, наслаждается.

Через пару дней для меня начнется настоящая гонка за лидером: к приезду итальянцев надо соорудить полноценную, прилично оформленную выставку. Шеф совместно с Эму разработал суперстратегический план по обаянию иноземцев, и их совместная абракадабра ждет претворения в жизнь. Ни минутки у меня не будет! Ужасно, если тетенька лишится тоненькой желтой книжечки, извлеченной из старого бюро. Она о ней уже лет двадцать повторяет с дрожью в голосе: дескать, в записках дедули сокрыта целая кладезь по генеалогии дворянских родов. Вот прочтет тетка мемуары деда, опубликует их со своим комментарием, да и получит Нобелевскую премию. Ну, как минимум Букеровскую.

Моя тетушка, бедняжка, просто помешана на мысли о том, что ее родной дядюшка, а мой дед, принадлежит к самому что ни на есть стволу, а не к каким-то боковым отросткам родового древа. Считает, что все наше семейство незаслуженно обижено музой истории — дескать, посетила, показала кукиш и улетучилась. Будто бы было в истории российской и европейской множество "серых кардиналов" Хряпуновых, которые из Задвижска руководили жизнью столиц Европы и Азии. И еще она страшно горда своим происхождением: тетушкина маменька в девичестве была Хряпунова, а отец принадлежал к древней и совершенно неудобопроизносимой грузинской княжеской фамилии Троглодидзе. Каковую фамилию папы поставили рядом с фамилией мамы в свидетельстве о рождении дочурки, разделив оба славных имени дефисом. Теперь, если тете надо расписаться на документе, требуется как минимум три строки. Тетушкин прямоугольничек с надписью "Жозефина Георгиевна Хряпунова-Троглодидзе" занял бы заметное место на вершине генеалогического древа. Это ее детская мечта. Конечно, такое имя либо меняют сразу при получении паспорта, либо оголтело гордятся им всю жизнь.

Увы, намечавшееся посещение тети Жо (так я ее зову с детства) все-таки пришлось отложить. Все последние дни были сплошной нервотрепкой, и у меня не было ни сил, ни времени куда-нибудь ехать после работы. Дотащить до дома себя и торбу с продуктами, покормить кота и упасть на диван. Зато покупать каждый вечер по четыре штуки пирожных и за ужином рассеянно поедать их, тупо уставившись в телевизор, на это у меня силы были. Я округлилась, как медведь к зимней спячке. Все попытки спешно привести себя в норму не привели к заметным результатам: килограммы упорно не убывали, так что пришлось приобрести себе безразмерные трикотажные брючки клеш, скрывающие излишки пышности. Брючки потребовали новых туфель, к туфлям не подходила ни одна из имеющихся у меня сумочек, и так далее. Словом, не знаю, сколько я денег потеряла, когда однажды в течение выходного дня ухитрилась разом обновить весь свой гардероб. Надо было мне еще месяц назад согласиться с предложением Ирки, лихой охотницы на уцененку, и рвануть с нею по магазинам. Эх, знал бы, где падал, соломки б подстелил! Вожделенный ремонт из-за безумств переодевания отодвинулся в синеющую даль, словно Китежград. Зато больше нет нужды бояться, что меня обворуют. Слабое утешение для промотавшегося, но лучше уж такое, чем вовсе никакого!

Зато после воскресной оргии шоппинга, в понедельник утром, я демонстрировала сослуживцам (большую часть которых составляют сослуживицы) свои обновки и нетерпеливо дожидалась Жрушко. Сейчас она войдет в зал, уже с утра "потерявшая ощущение свежести", и ка-ак замрет в неестественной позе, подрагивая сальными серенькими прядями, интеллигентно заложенными за большие пергаментные уши. Зря мужчины верят, что женщины мечтают стать красотками и модницами ради их драгоценного внимания. Отнюдь! Самое главное — возможность испортить настроение лицам своего пола, увидеть в их глазах черную зависть и двусмысленное ехидство: "Знаем, мол, для кого вы, девицы, наряжаетесь!" Для вас, дамы зрелого и перезрелого возраста! А также для своих сверстниц и тех, кто помладше, но уже способен оценить стильность одежды, прически и макияжа. Все мы, женщины, — вечные соперницы. Но призом в этом многоборстве служит не любовь гипотетического принца, нет! Мы боремся за вполне реальное звание самой-самой неподражаемой суперженщиной эпохи (по крайней мере, ее родной тусовкой). Смешная и инфантильная страсть, но она так разнообразит жизнь! А вот и Эму! Сейчас я ее…

— Здравствуйте, Эмма Ноевна! Как провели уикенд? — ох, какой нежный у меня голос, какая в нем томность, и напевность, и игривость.

— З-з-здр… кх-х-ха! — поперхнулась Жрушко, словно из страусихи в одночасье превратилась в туберкулезную муху.

О! Застыла, вращая выпученными бесцветными очами. Глазей, глазей! Вот приедут знойные итальянцы, станут восхищенно таращиться на меня, экзотическую русскую девушку, а ты будешь сидеть в углу, оставленная без внимания и надутая от обиды, точно олимпийский мишка, и никто этого не заметит. Если ты надеешься, что я заболею вирусной ангиной и встречу делегацию красным шелушащимся носом и гнусавым "здрассьте", то зря: итальянцы прибудут завтра, и увидят меня невыразимо прекрасной!

День прошел недаром. Возвращалась я в упоительном, порхающем настроении, будто выиграла по лотерее "Магги" 15 тысяч рублей ежемесячно в течение 5 лет и могу больше не работать на Дармобрудера. Я даже отказалась от покупки сладкого для ежевечерней оргии обжорства. И, войдя в свою квартиру, поняла, что поступила опрометчиво. Надо было купить не четыре пирожных, а четыре килограммовых торта, бутылку ликера "Бейлис" и ящик водки. Сахарно-алкогольная атака могла бы спасти мою бедную психику от стресса, но я лишила себя даже слабой гастрономической поддержки.

Мою бедную жилплощадь обыскали во второй раз! Снова повытряхивали все вещи из всех ящиков, помяли все и безжалостно перепутали, развинтили дедушкин антиквариат на детали и, что совсем уж непонятно, разрезали обивку на мягкой мебели и повытаскивали паклю и вату, которыми были набиты кушетка и стулья — совершенно так, как я недавно подначивала перепуганную Ирочку! И если странный обыск повторился, то, значит, и первый раз не был ошибкой! У меня действительно что-то ищут! Я владею сокровищем, и при этом понятия о нем не имею! Тот, кто перерыл мое жилище, хочет получить какую-то вещь, а теперь он уверен: хозяйка квартиры это прячет или носит с собой. Я должна выяснить, какого лешего от меня хотят. Еще до того, как дверь в квартиру вскроют не в мое отсутствие, а наоборот, при мне, залепят мой рот пластырем и примутся пытать: щекотать под мышками или поглощать докторскую колбасу, запасенную на две недели.

Главное, не паниковать! Методично и спокойно обшарить весь дом, обращая внимание на любую странную бумагу, подозрительного вида порошки, ампулы, дискеты, замшевые мешочки и шкатулочки с секретом. Увы и даже ах! Я могу прощупать каждый шов на всех тряпках, включая свежекупленные, но в моей квартире отродясь не водилось ни наркотиков нового (как, впрочем, и старого) поколения, ни ноу-хау космических производств, ни контрабандных бриллиантов. Конечно, я перепроверила еще раз, но что можно найти, не зная, что вообще искать? Не могу похвастаться любовью к приключениям, я человек трезвомыслящий. К дьяволу самые увлекательные авантюры, коли приходится рисковать жизнью! Тем более, я понятия не имею, ради чего. А вдруг ценность — дутая? Мифические драгоценности, спрятанные сумасшедшей тещенькой Кисы Воробьянинова, пещера сорока разбойников, свиток с доказательством теоремы Ферма. Зачем же отстаивать такую безделицу? Нет, надо признать со всей откровенностью: в шкуру несгибаемой Зои Космодемьянской мне не влезть.

К сожалению, не могу убедить дотошных сыщиков, что с радостью отдала бы им искомое. Повесить на дверь записку: "Дорогие ищейки! Прекратите, наконец, устраивать кавардак у меня в доме! Лучше приходите по-хорошему на чашечку чая, и мы все обсудим. Купите, пожалуйста, лимон к чаю! Ваша жертва" — каково? Вряд ли они доверчиво придут в гости, прихватив лимончик, значит, этот вариант отпадает. Ну вот, теперь я пойму, какой счастливой была моя жизнь! Полно, девочка моя, хватит ныть. Что имеем — не храним, потерявши — да фиг с ним! Садись и составь список подозрительных знакомых и предположительных объектов поиска. Глядишь, к утру рассветет и у тебя в мозгах.

Глава 2. "От стран Восхода и до стран Заката"

В неприятностях обязательно есть мизерный положительный момент: от бессонной ночи я похудела. Брючки эффектно провисли, в лице появилась утонченность этакая, нос и подбородок заострились, а в глазах появилась бездонность и глубина мысли, которых бесполезно искать после нормального восьми-девятичасового сна. Но, к сожалению, все мои попытки разобраться, кто и зачем проникал в мое жилье целых два раза, потерпели провал. Видимо, придется обратиться в милицию. Хотя сознаюсь: ужасно не хочется. И я совсем не верю в деликатность родной милиции при проверке моих личных и деловых контактов. Боюсь, после той проверки меня уволят без выходного пособия, увидев во мне маму московской мафии или международную террористку. Поразмышляв над положением дел, я решила повременить с походом в органы. Как оказалось, моя интуиция не подвела свою хозяйку!

С утра я должна была встретить итальянцев в "Коме", тьфу, то есть в добром здравии! Самый невероятный день в моей жизни действительно начался с того, что кое-кто впал в коматозное состояние. Несмотря на перегрузки прошедшей ночи, я постаралась выглядеть свежей и неотразимой, как фруктовый десерт на рекламной фотографии. Мне это определенно удалось: охранник, бездарно транжирящий свою молодость у входа в нашу галерею, аж присвистнул. Его коллега хмыкнул и громко попросил напарника сходить в соседнее кафе за капуччино с булочками. Окрыленная успехом, я зашла в свой закуток, тоже заварила себе кофе покрепче, в чашечке вместимостью с пивную кружку, положила сахар и принялась искать в своих запасах порошковое молоко. Точно помнила, что молока еще недавно было полным-полно, но ничего не обнаружила. Пришлось отправляться в соседний киоск за сухими сливками. Пристрастие к сладкому неистребимо. Долго ли, коротко ли, а провозилась я с покупкой сливок и попутной болтовней с коллегами до самого начала переговоров. И лишь глянув на часы, я поняла, что сию минуту должна быть у шефа в кабинете, с верноподданной улыбкой и подносом в руках. Времени на утренний кофе совсем не оставалось, и пришлось прямиком бежать к Дармобрудеру. Там, слава Богу, никого еще не было, можно было с ленцой приготовить поднос и улыбку.

Минут через пять в комнату ввалилась толпа фряжских гостей во главе с шефом. Дармобрудер нервно стрельнул глазами вправо-влево, хрипло спросил меня: "Эмка где?" и, повернувшись к итальянцам, завел шарманку о нашей общегалерейной радости по поводу прибытия иноземных мастеров, тьфу, партнеров. Партнеров приехало много — похоже, они собирались снять урожай с большинства московских галереек, мы у них в списке стояли далеко не первым номером. Целых пять человек: двое высоких элегантных арт-продюсеров с породистыми надменными лицами, похожих друг на друга, как отец и сын (впоследствии оказалось, что так оно и есть); крепенький, как подосиновик, адвокат с бородкой; его помощница, а может, референтка, полноватая и томная золотистая блондинка с круглым задом и чуть раскосыми серо-зелеными глазами; и переводчик-итальянец, развязный малый с блестящими от лака волосами. Еще через пятнадцать минут, в течение которых мы пили чай, кофе, минералку и апельсиновый сок (подавала их не я, а секретарша Верочка) и беседовали о незримых достоинствах российского неоавангарда, шеф не выдержал и отослал меня на поиски Ноевны. Я и сама не могла понять, куда делась Жрушко? Проспала? Наводит красоту в туалете? Забыла, что с утра переговоры и легкой поступью направилась к зубному? Все эти предположения — из ряда невозможного. Максимум, что можно предпринять — обежать все заведение. Сначала я двинулась к своей каморке, надеясь, что по дороге в фонды встречусь с Ноевной.

Так и случилось. Моя комната находится в другом крыле здания, за анфиладой выставочных помещений. Проходя через последний зал, я увидела Жрушко и остолбенела. Ну и видок у нее был! Эму сидела в кресле смотрителя, даже не столько сидела, сколько лежала, вытянув длинные тощие ноги с узловатыми коленями. Голова ее откинулась назад, за спинку кресла, руки безвольно свисали, из открытого и перекошенного рта вырывался смачный, с бульканьем и подсвистыванием, храп. Одежда тоже не была воплощением гламорного стиля: кофта сбилась к подмышкам, юбка задралась и перекрутилась, обнажив панталоны из серого плюша, разношенная туфля свалилась с подвернутой ступни, и большой палец ноги выглядывал из плебейской дырки на застиранных колготках. Эму выглядела так, точно была пьяна вдрызг, до невязания лыка. Мне было некогда наслаждаться этим новым экспонатом: позади уже слышался топот — сюда шли люди!

Я мысленно призвала на помощь всех святых языческого и христианского пантеона, подхватила подмышки Жрушко и поволокла ее, надрываясь, к себе в кабинетик. Ноевна не только внешне была похожа на старую клячу, она и весила, словно лошадь на пенсии. Уф! Успела в последний момент: еле-еле за мной закрылась дверь, как в зале раздалась напевная итальянская речь. Без особой осторожности бросив Эму в кресло, я уперлась руками в стол и стояла в этой позе минуты три, глотая ртом воздух и пытаясь восстановить дыхание. Придя в себя, я встряхнулась, пригладила волосы, надела улыбку и вышла в зал.

Итальянцы бродили кругами, осматривая составленную мной экспозицию с недоумением на лицах. Высокий барственный синьор, который постарше, явственно поморщился, у адвоката дрожали крылья носа: вот-вот расхохочется в голос. Если они начнут бесконтрольно выражать свои впечатления, пиши пропало! А потому пришлось немедленно приступить к объяснениям, что это за ужас такой и почему он расположен здесь, а не на свалке и не в магазине Армии спасения. С широко распахнутыми глазами и самым младодевическим выражением лица, имевшимся в арсенале, героическая Софи (это я) пинком загнала потерянный Жрушко башмак под кресло и вышла на середину зала. Не помню, о чем я там лепетала в состоянии шока: кажется, отпускала итальянскому искусству многословные комплименты, называла Италию прародиной красоты и гуманизма. А вот как я убедила растроганных итальянцев показать потомкам великого Джотто мусорную кучу (типа скульптура!) и рекламные постеры на тему крещения Руси (чисто живопись!)? Не иначе, как на меня озарение снизошло. В конце моей речи подошел, улыбаясь, высокий синьор, который помоложе, лет тридцати пяти. Его лицо уже не было таким надменным, а глаза — клянусь! — влажно поблескивали. Он взял мою руку и подозвал переводчика. Я навострила уши. Сейчас проверю, насколько помню язык:

— Скажи очаровательной синьорине, — начал мужчина приятным баритоном, — Что мы очень тронуты тем, как русский народ высоко ценит опыт итальянского искусства в развитии мировой цивилизации…

Язык я, оказывается, понимаю неплохо, даже не ожидала. Еще приятнее то, что я не просто "синьорина", а "очаровательная". Итальянец тоже душка: густые волосы лежат каштановой волной, глаза хищного желто-зеленого цвета, как у кошки, отличные зубы и тело благородно-удлиненных пропорций, а вдобавок к великолепию фактуры — изысканные манеры и учтивая речь. Вылитый Маугли — моя самая первая детская любовь — только Маугли цивилизованный. Наверняка у него есть жена, похожая на вороную кобылу, и трое милых сынков, причем старший уже возит девчонок на вечеринки, без спросу используя шикарный папин автомобиль.

Я бы целый век простояла в изящной позе чувствительной русской барышни, и все бы слушала добрые слова итальянца об утонченной печали и проникновенности русской культуры. Ведь желтоглазый красавец говорил это, глядя мне прямо в лицо и ни на миг не отпуская моей руки, и разжал пальцы, лишь когда закончил речь. Набриолиненный переводчик еще нудил по-русски, с ужасным акцентом пересказывая поэтичные комплименты итальянского Маугли и по ходу дела проглатывая целые предложения. Но подошел Дармобрудер и встрял в невыразительное "бу-бу-бу" толмача. Шефу приспичило пригласить нас в кабинет — для дальнейших переговоров.

Пропустив гостей вперед, он надвинулся на меня, как линкор — на прогулочную яхту:

— Где Жрушко? Ты почему ее не нашла?

— Почему не нашла? — количеству яда в моем голосе позавидовала бы черная мамба, — Нашла. И даже доставила в безопасное место, хотя сомневаюсь, что вы оцените мои усилия!

— Какое еще безопасное место? — Дармобрудер был на пределе, — А здесь что, опасно? Кто ей тут будет угрожать? Ты, что ли?

— Ну что вы! Клевета, дорогой босс! — мне определенно пора менять фамилию с Хряпунова на Медоточиева, — Не Жрушко угрожали, а она угрожала. Вам и вашему бизнесу. Смотрите!

Прежде чем распахнуть дверь в свою каморку, я осмотрелась: все ли последовали за Верочкой в кабинет Дармобрудера. Бог знает, каким перформансом порадует публику наша Эму. Нет, горизонт был чист. Я открыла дверь, отвернувшись и наблюдая за входом в зал. Рядом со мной вдруг раздалось звучное восклицание из трех букв, которым любой истинно русский выражает изумление и негодование. Ну, скажем, версия американского "упс!". Я взглянула на босса. До чего колоритное зрелище! Корявая фигура окостенела в полусогнутом полуприседе, галстук от Hugo Boss, ничуть не прикрывающий обширное брюхо, сбился на бок, прядь "внутреннего заема", которую он приклеивает к лысине намертво, встала дыбом. Глаза у Дармобрудера были как в очках с пружинками — если дать подзатыльник, глазки вываливаются и повисают где-то в области груди. Но вот он вышел из состояния ступора, и мы вошли в мою комнату. Эму почти совсем сползла на пол, в кресле ее удерживала одежда, превратившаяся в толстый комковатый жгут вокруг тела. Ей было явно неудобно, лицо у бедняжки было страдальчески-плаксивое, но она все равно не просыпалась. Обозрев серые подштанники Жрушко и ее неизящную позу, шеф наконец-то спросил:

— И что это с ней?

— Понятия не имею, — пожала я плечами, — Когда я выходила из кабинета утром, Эммы Ноевны в зале еще не было. А когда вы меня отправили ее искать, я сразу же обнаружила вашу заместительницу здесь — в кресле смотрителя, в состоянии невменяемости, — ах, как Дармобрудера покривило от слов "ваша заместительница", произнесенных чрезвычайно невинным голоском.

— Она пьяна?

— Не знаю, не похоже. Больше напоминает дозу наркотика, — оживилась я от мысли, что шизофреничка Эму еще и внутривенно принимает, — запаха перегара нет и вообще…

— Ладно, — торопливо подытожил Дармобрудер, поглядывая на часы, — я сейчас везу итальянцев обедать в тот ресторан, "Анна Каренина", что ли?

— "Обломов на Пресне", — напомнила я елейным голосе.

Видно, у Дармобрудера любовная трагедия (а вернее, специфическая гибель) бедной Ани вызывает исключительно пищевые и утробные ассоциации. А Обломов у него вообще ассоциируется с мягкой мебелью.

— Ага, точно. После обеда — встреча с художниками. Ты молодец, хорошо выступила, на патриотизме сыграла, на самолюбии. Представишь им наших авторов, тогда решим, может, стоит тебя свозить в Италию. Ты вроде понадежнее… этой. А сейчас сделай что-нибудь, не валяться же ей тут! — он поморщился и ушел, а я осталась над недвижным телом Ноевны.

Коротка земная любовь высокого руководства. И стрелы ее, действительно, "стрелы огненные". "Песнь песней" о том, как некая пожилая девица была мила своему шефу, а потом перестала.

Конечно, насчет наркотической "дури", которой предположительно балуется Ноевна, я переборщила. На наркотики деньги нужны, а откуда они у Жрушко? Но разве Эму пьяна? Начнем с того, что она тщательно — по ее понятиям — одета: выходной костюм с золотыми пуговицами, не совсем заношенные туфли на сбитых каблуках (но это туфли на каблуках, а не боты "прощай, молодость"!), в ушах и на пальцах — бижутерия из скрученного производственного металла и огромных мутных самоцветов, которую так любят все дамы-искусствоведки. Даже дырка на колготках была недавнего, может быть, сегодняшнего, происхождения. И макияж на лице был сегодняшним, еще не размазался карандашный контур на губах, а он-то дольше двух часов не держится, особенно если пить и закусывать. Если предположить, что она все-таки приняла на грудь, выходит: утром она старательно одевалась и красилась, хотела выглядеть получше (мне нос утереть, не иначе), а по дороге неожиданно схватила бутылку водки и выпила ее в один присест, без закуски. Как это совместить?

В недоумении я села за свой стол и взялась за ручку чашки, рассчитывая глотнуть кофе, пусть холодного, как осенний дождик. Но чашка… была пуста. Я долго таращилась на жалкие несколько капель на донышке, повторяя про себя, что этого не может быть, просто не может. Смотрительница кофе не пьет, у нее жуткая гипертония, на которую она жалуется всем подряд. На охранников незачем грешить: они при мне брали кофе в забегаловке по соседству. Остальной народ пил кофе у себя, меня тоже приглашали, я отказалась. Ведомая недобрым предчувствием, я перегнулась через стол и посмотрела в лицо Ноевне. Так и есть: над верхней губой Жрушко виднелась коричневая каемка. Только Эму могла нагло войти в мой кабинет и выдуть мой кофе, не спросясь! Подобные пакости вполне в ее манере. А вдруг… вдруг злосчастный напиток оказался отравлен? В смысле, содержал дозу снотворного, от нее Жрушко и вырубилась в момент. У засыпающей страусихи сил не хватило дотащиться до кабинета, и она рухнула прямо в зале. Я, как сомнамбула, взяла банку с коричневым порошком и заглянула в нее. Похоже, какие-то подозрительные белые крупинки на поверхности. Злоумышленник знает все мои привычки, в том числе и про ежеутренний кофеек на рабочем месте. Кому-то и зачем-то понадобилось усыпить хранительницу фондов Софью Хряпунову, а Ноевна случайно оказалась жертвой преступного замысла. И что теперь делать? Отдать на экспертизу состав, которым обесточили Жрушко? Кому и под каким соусом? Меня, дескать, хотят отравить, проверьте, чем именно? А как быть с Эму?

Мир вокруг стремительно менялся. Как говорится, "где я, а где завтра"? Не могу уловить никакой логики в действиях злоумышленника: обыскать мою квартиру в мое отсутствие, дождаться моего выхода на работу и здесь подсыпать мне снотворное. Я полагала, что это все-таки снотворное — от яда Жрушко бы уже билась в конвульсиях, а то и вовсе померла. Он, наверное, хочет обездвижить меня и обыскать мое не подающее признаков жизни тело. Ох, до чего же гадко думать о себе, как о безвольном теле! Неприятная картина храпящего полутрупа тут же заставила вспомнить о служебном долге. Я созвала немногочисленных работников мужского пола, и мы, крадучись вдоль стены, перенесли на покрывале мирно почивавшую Жрушко в комнату бухгалтерии. Здесь имелся диван, и сюда посетители галереи заглянуть не могли. Я убедилась: неудавшаяся покорительница сердца Дармобрудера и всей Флоренции вообще не помирает, а просто дрыхнет, производя изрядный шум. Мы укрыли ее тем самым стареньким покрывалом и оставили досматривать неурочные дневные сны.

Мои обязанности с устранением Жрушко только умножились. Скоро должны придти пятеро любимчиков Дармобрудера, он намеревается вывезти их в Италию в качестве живых экспонатов. Будь шеф владельцем личного зоопарка, это был бы ни с чем не сравнимый аттракцион. Теперь именно мне канифолить итальянцам мозги: поверьте, госпожа Веревкина и господа Табуреткин с Мыльцевым, а также Подмундиров с Мокростуловым — форпост российского искусства. Притом, что на лицах господ художников написаны какие угодно черты, кроме таланта, интеллекта и приличного воспитания. Для босса подобная компания пьяниц и болтунов — олицетворение родного назема, от которого наш директор так до конца и не отмылся, и его ногти — прямое тому доказательство. Господи, как быть? Мой позор приближался.

Старший из породистых шатенов, наследник идей гуманизма, растроган моей мольбой: о потомки титанов, научите нас, русских, современному искусству, повторите доброе дело Петрока Малого и Алевиза Нового! Боюсь, что, увидав предполагаемых учеников, он испугается до колик. Подмундиров и Мокростулов похожи, точно два брата-близнеца, а вернее, точно Добчинский и Бобчинский. Только тип внешности у них другой: они оба высокие и какие-то неправильные, будто отражения в комнате смеха (никогда не понимала, что в этих зеркалах смешного!). Широкие бедра, узкие плечи, кадыкастые и извилистые, как у верблюдов, шеи. У обоих вечно немытые волосы, да и ноги, кажется, тоже. Подмундиров с Мокростуловым очень богобоязненны и все время бегают на исповедь, словно американцы — к психоаналитику. Веревкина — длинная, в обтрепанных юбках, похожая на метлу девица весьма зрелых лет, крашеная в "радикальный черный цвет". На лице — намертво прилипшее выражение брюзгливого равнодушия. Проявляется оно не столько в крошечных глазках, сколько в волнистой линии огромного рта с неправильным прикусом и редкими зубами. У Веревкиной пристрастие к одеждам, пошитым из мешков для хозяйственных нужд. Довершают имидж огромные мужские ботинки, по-моему, унаследованные мадемуазель от ее покойного батюшки. Табуреткин — тот просто карикатура на еврея, созданная воспаленным умом параноика-антисемита. Он маленький и кривоногий, с длиннющей лохматой бородой, по которой всегда можно догадаться, что он ел на завтрак еще вчера. За этим "украшением мужчины" остального лица совсем не видать. Откуда-то из середины бороды торчат толстые губы и зажатая в них зловонная трубка. Последний из коллекции нашего доморощенного Даррелла — монстр, кошмарнее предыдущих четверых. По внешнему виду этого не скажешь, он у Мыльцева вполне безобидный и типичный: худощавый, среднего роста мужичок, с жиденькой бороденкой и водянистыми глазами. Но достаточно нашему личному монстру открыть рот, и собеседнику становится ясно: катастрофический, невыносимый зануда. На моей памяти он еще ни разу не закончил начатый монолог по доброй воле. У него высокий бабий голос, лишенный интонаций.

Даже Дармобрудер терпит Мыльцева с трудом, но считает его та-аким продвинутым! Тайная мечта моего шефа — соединить в собственном имидже библейские цитаты Подмундирова, густопсовый патриотизм Мокростулова, непомерную гордыню Веревкиной, эзотерическую просветленность Табуреткина и заумную трепотню Мыльцева. Тогда, надеется Дармобрудер, будет издали видать, какая он недюжинная личность. Увы! Если моего босса пять кикимор родной богемы пленили навек, то для западных арт-продюсеров подобные страшилки — вчерашний день. В Европе такие уродцы давно уже никому не интересны! Кажется, пока я буду показывать итальянцам этих толстопятых олухов, придется мысленно подбадривать себя фразами из американских боевиков: "Давай! Ты сможешь! Я знаю! Ты сможешь! Ну, давай же!" — иначе я просто разревусь от стыда.

Вошла Верочка и захихикала, увидев меня с карандашом в зубах. Да, есть и у меня, неподражаемой, одна дурная привычка: в минуты затруднения я грызу карандаши. Верочка, добрая душа, хочет меня отучить от нее и носит в мой кабинет графитовые ручки или затачивает деревянные карандаши с обеих сторон, а я контрабандой протаскиваю свои и в преступной тишине грызу их незаточенные концы, словно мышь-наркоманка. Впрочем, Вера пришла не посмеяться над моим слабоволием, а с поручением: художников шеф встретит и проинструктирует, а мне тем временем надо сводить итальянцев пообедать. Босс несказанно удивил меня своим доверием — я ведь человек странный и опасный, вернее, до сих пор считавшийся опасным? Верочка, давясь смехом, прошептала, что на шефа нажали оба арт-продюсера.

— Они отец и сын, у них одна фамилия — Кавальери. Сына, который тебя за ручку держал, зовут Франческо, а старшего — Алессандро. Наш-то целый час ходил вокруг итальяшек, будто кот вокруг сметаны, и пел-разливался, а они только носы морщили. Но потом встает их главный — тот самый Алессандро — и таким, знаешь, весомым, прямо диктаторским, голосом заявляет: выставке быть! Все та-ак изумились, а больше всех — адвокат, у него аж бородка торчком встала! Кавальери еще что-то им объяснил по-итальянски, что именно, толмач не перевел, и тогда все закивали. Похоже, они готовы согласиться на выставку, но младшему хочется еще раз пообщаться с русским экспертом — синьориной Крапьюнови. Так что давай, освежи макияжик — и вперед, синьорина Крапьюнови!

— Тебе все хиханьки да хаханьки, а мне могилу рыть придется! — пробормотала я, роясь в сумке, якобы в поисках помады, а на самом деле — скрывая огнем горящее лицо.

Клюнул! Невзирая на гипотетическую супружницу, черноволосую модную даму с лошадиной челюстью, и сыновей, каждый из которых — копия папочки! А может, женушки и деток в природе не существует, и Франческо Кавальери свободен, будто ветер сирокко? Нет, кажется, это не он, а я клюнула на извечную женскую Фата-Моргану — на образ прекрасного принца из заморских земель. Что бы то ни было, а мне бы тоже хотелось поговорить с синьором Кавальери.

Обед прошел, как говорится в прессе, в неформальной обстановке. Я совершенно забыла про утреннее покушение на мою особу, рикошетом поразившее Эму, про мирно храпящую в бухгалтерии тушку Жрушко, которую вечером придется везти домой и еще, чего доброго, объясняться с родственниками — папой Ноем и мамой, которую зовут либо Сарра, либо Руфь, либо и вовсе Иаиль. Позабыла даже про таинственного злоумышленника, ищущего в моем доме неведомых мне сокровищ — велика сила искусства, особенно кулинарного. Один мой приятель утверждал, что русская кухня — это не что иное, как комплект закусок перед выпивкой. Чем нас и осчастливило это возрожденное на Пресне дворянское гнездо: яблочки моченые, грибочки соленые, лосось со слезой, эт сетера, эт сетера. И все такое основательное, объемистое, напоминающее не столько непритязательного лентяя Обломова, сколько антиглобалиста Собакевича с его посконным убеждением, что большому куску и рот радуется. Я, честно говоря, заказала столик в малоизвестном (то есть малоизвестном лично мне) заведении и всю дорогу несколько побаивалась: не дай бог, итальянцам придутся не по душе наши исконные кушанья. Старший Кавальери манерно орудовал вилкой и пережевывал каждый кусочек минимум семь раз — по таким людям никогда не поймешь, ест он или "питается". К счастью, роль Собакевича в ресторане взял на себя адвокат Микеле Чингьяле, чья фамилия переводится с итальянского как "кабан". Он и его блондинка-референтка Элеонора Брилла лопали за двоих каждый. Видно, что оба — большие любители поесть.

Вальяжная Брилла слегка напоминала корову своим аппетитом и основательностью. Она все делала спокойно и неспешно: двигалась, говорила, думала. С той же естественностью Элеонора была одета и причесана: все такое красивое, удобное и качественное, точно никакой одежды вообще нет, и крупное, с округлыми формами тело итальянки ничем не стеснено. Из-за долгого молчания Элеоноры казалось, что под золотистыми прядями в созерцательно-философской тиши созревают глубокие мысли. Тут она открыла рот, и оказалось, что в мозгу у синьорины — глубокая трясина штампов, привычных для европейского туриста. Элеонора удивлялась, что в России не всегда стоят морозы, не все мужики ходят по улицам с "бабалайками" и не во всех ресторанах кормят кашей с репой и щами с черным хлебом. Адвокат и оба Кавальери неловко пытались ее нейтрализовать. После вопросов синьорины Бриллы, оскорбительных для горячего патриота (к коим я не принадлежу), прочие итальянцы почувствовали себя в некотором роде виноватыми в неприличном поведении элегантной дурищи. Наверно, поэтому общая оценка дармобрудеровской пятерки оказалась на удивление мягкой и обтекаемой, с упором на экзотическое видение мира и загадочную славянскую парадигму, пардон, харизму. Или менталити. Мне было все равно. Я все это время смотрела в золотые и зеленоватые, как янтарь, глаза Кавальери-младшего, осененные длинными, как у кинозвезды, ресницами.

Франческо тоже вел себя так, точно ему наплевать на всех постмодернистов России и мира. Он не задал ни одного вопроса по делу: не поинтересовался ни последними течениями на московском арт-рынке, ни количеством молодых новаторов и зрелых мастеров, сотрудничающих с нашей галереей, ни нашими зарубежными выставками. Словом, Кавальери-младший не проявил никакого внимания к куррикулюм вите "Комы-АРТ". Франческо Кавальери расспрашивал меня исключительно о том, какие вина, блюда, места отдыха и марки машин я предпочитаю. Я судорожно вызывала в памяти названия престижных вин, иномарок и курортов, припоминала западные фильмы про "dolce vita" и светскую хронику в модных журналах. Боюсь, мне немногое удалось вспомнить — лицо Франческо время от времени принимало умиленное выражение, и на нем читалось: "какая милая детская непритязательность!"

Выручал меня Чингьяле: он, будучи гурманом, периодически встревал в наш разговор, описывая свои любимые блюда. Я рассказала в ходе общей беседы про пылкую любовь населения России к пицце — не меньшую, чем в Америке, — а также о собственных смелых попытках сотворить пиццу в домашних условиях. Услышав подробности, адвокат весь переполнился патриотическими чувствами. Из его монолога я узнала о приготовлении гастрономического символа Италии много нового и бесполезного для наших малогабаритно-полевых условий жизни. Оказывается, настоящая неаполитанская пицца выпекается в печи со специальным покрытием из огнеупорного кирпича, которую следует топить лишь буковыми или дубовыми дровами, и еще — невежественные американцы кладут на лепешку слишком много начинки, даже кусочки вареных полуфабрикатов, а это смертный грех против вкуса истинной пиццы! Потом Чингьяле увлекся описанием какого-то сказочного блюда под названием "Салтимбока": говяжья вырезка, поджаренная на гриле и сбрызнутая коньяком, с ломтиками ветчины "Пармо" и картофелем, запеченным "ау гратен" — в сливках и грибном соусе. Впрочем, может быть, я что-то путаю: в конце его рассказа аудитория так разволновалась — была готова съесть если не запеченного "ау гратен" носорога, то, как минимум, еще один обед.

Чингьяле замечательно рассказывал о всяческой вкуснотище: кругленький, с аппетитной привычкой похрюкивать и потирать маленькие ручки в особо патетических местах повествования, он вовлекал слушателя в круговорот съедобных прихотей и прямо-таки доводил публику до слюнотечения, почти до беспамятства. Я представила обжору-адвоката в ходе судебного процесса: как, потирая ручки, он меряет шагами пространство перед трибуной судьи и вкусно описывает, сколь дивным ангелочком был его клиент, пока жизнь не вынудила бедняжку совершить сто пятнадцатое убийство. Ведь если бы подсудимый не подхалтуривал киллером, он не смог бы дарить рождественских подарков своей подружке — несчастной сиротке, которая мало видела хорошего за свои тридцать пять лет, а особенно от этих ужасных, грубых мужиков! Пожалейте обвиняемого, господа присяжные, он — единственный лучик света в жизни кроткой Золушки — певицы кабаре!

Было так мило и душевно, пока мы не вернулись в "Кому-АРТ". Здесь нас поджидали художники и голодный, истерзанный сомнениями шеф. Дармобрудеру было с чего усомниться в успехе предприятия! Сегодня его фавориты превзошли все мои опасения. Узрев их воочию, я испытала жуткий приступ паники. Мне вдруг отчаянно захотелось убежать к себе в каморку, высыпать остатки отравленного кофе прямо в чайник, заварить и выпить залпом, а потом заснуть лет на сто и проснуться от поцелуя прекрасного принца, который посетит помещение со спящей хранительницей фондов в составе туристской экскурсии.

Все началось с того, что, вперед выступила Веревкина и басом произнесла: "Осанна!" Я и Дармобрудер поперхнулись. От проклятой шизофренички так благоухало мужской туалетной водой, что казалось — мы все пришли побриться в дешевую парикмахерскую. Итальянцы радостно закивали и протянули руки для рукопожатия. Они, видимо, решили, что эту жуткую бабу зовут Осанной.

Тем временем Элеонора рассматривала мужчин-художников с выражением напряженного размышления на лице. Потом она подозвала переводчика и сказала ему пару фраз. У толмача тут же лицо перекосилось, стало безумным, глаза вылезли из орбит, как будто он получил удар ногой в пах и не имеет возможности даже застонать. Но довольно скоро шустрый малый понял, на кого здесь можно переложить непосильную ношу ответственности за Элеоноркины глупости. Тогда он широко улыбнулся и бодро направил стопы в мою сторону.