И. Одоевцевой
Распыленный мильоном мельчайших частиц, В ледяном, безвоздушном, бездушном эфире, Где ни солнца, ни звезд, ни деревьев, ни птиц, Я вернусь — отраженьем — в потерянном мире. И опять, в романтическом Летнем Саду, В голубой белизне петербургского мая, По пустынным аллеям неслышно пройду, Драгоценные плечи твои обнимая. «Как обидно — чудным даром…»
Как обидно — чудным даром, Божьим даром обладать, Зная, что растратишь даром Золотую благодать. И не только зря растратишь, Жемчуг свиньям раздаря, Но еще к нему доплатишь Жизнь, погубленную зря. «Портной обновочку утюжит…»
Портной обновочку утюжит, Сопит портной, шипит утюг, И брюки выглядят не хуже Любых обыкновенных брюк. А между тем они из воска, Из музыки, из лебеды, На синем белая полоска — Граница счастья и беды. Из бездны протянулись руки: В одной цветы, в другой кинжал. Вскочил портной, спасая брюки, Но никуда не убежал. Торчит кинжал в боку портного, Белеют розы на груди. В сияньи брюки Иванова Летят и — вечность впереди. «Зима идет своим порядком…»
Зима идет своим порядком — Опять снежок. Еще должок. И гадко в этом мире гадком Жевать вчерашний пирожок. И в этом мире слишком узком, Где все потеря и урон, Считать себя, с чего-то, русским, Читать стихи, считать ворон. Разнежась, радоваться маю, Когда растаяла зима… О, Господи, не понимаю, Как все мы, не сойдя с ума, Встаем-ложимся, щеки бреем, Гуляем или пьем-едим, О прошлом-будущем жалеем, А душу все не продадим. Вот эту вянущую душку — За гривенник, копейку, грош. Дороговато? — За полушку. Бери бесплатно! — Не берешь? «Эмалевый крестик в петлице…»
Эмалевый крестик в петлице И серой тужурки сукно… Какие печальные лица И как это было давно. Какие прекрасные лица И как безнадежно бледны — Наследник, императрица, Четыре великих княжны… «Повторяются дождик и снег…»
Повторяются дождик и снег, Повторяются нежность и грусть, То, что знает любой человек, Что известно ему наизусть. И, сквозь призраки русских берез, Левитановски-ясный покой Повторяет все тот же вопрос: «Как дошел ты до жизни такой?» «Прозрачная ущербная луна…»
Прозрачная ущербная луна Сияет неизбежностью разлуки. Взлетает к небу музыки волна, Тоской звенящей рассыпая звуки. — Прощай… И скрипка падает из рук. Прощай, мой друг!.. И музыка смолкает. Жизнь размыкает на мгновенье круг И наново, навеки замыкает. И снова музыка летит звеня. Но нет! Не так как прежде — без меня. 
Елизавета Юрьевна Кузьмина-Караваева
1891–1945
«Мы не выбирали нашей колыбели…»
Мы не выбирали нашей колыбели, Над постелью снежной пьяный ветер выл. Очи матери такой тоской горели, Первый час — страданье, вздох наш криком был. Господи, когда же выбирают муку? Выбрала б, быть может, озеро в горах, А не вьюгу, голод, смертную разлуку, Вечный труд кровавый и кровавый страх. Только Ты дал муку, — мы ей не изменим, Верные на смерть терзающей мечте, Мы такое море нашей грудью вспеним, Отдадим себя жестокой красоте. Господи, Ты знаешь, — хорошо на плахе Головой за вечную отчизну лечь. Господи, я чую, как в предсмертном страхе Крылья шумные расправлены у плеч. «Там было молоко, и мед…»
Там было молоко, и мед, И соки винные в точилах. А здесь — паденье и полет, Снег на полях и пламень в жилах. И мне блаженный жребий дан — В изодранном бреду наряде. О Русь, о нищий Ханаан, Земли не уступлю ни пяди. Я лягу в прах и об земь лбом, Врасту в твою сухую глину. И щебня горсть, и пыли ком Слились со мною в плоть едину. «Братья, братья, разбойники, пьяницы…»
Братья, братья, разбойники, пьяницы, Что же будет с надеждою нашею? Что же с нашими душами станется Пред священной Господнею Чашею? Как придем мы к Нему неумытые? Как приступим с душой вороватою? С раной гнойной и язвой открытою, Все блудницы, разбойники, мытари За последней и вечной расплатою? Будет час, — и воскреснут покойники, Те — одетые в белые саваны, Эти — в вечности будут разбойники, Встанут в рубищах окровавленных. Только сердце влечется и тянется Быть, где души людей не устроены. Братья, братья, разбойники, пьяницы, Вместе встретим Господнего Воина. «Убери меня с Твоей земли…»
Убери меня с Твоей земли, С этой пьяной, нищей и бездарной, Боже силы, больше не дремли, Бей, и бей, и бей в набат пожарный. Господи, зачем же нас в удел Дьяволу оставить на расправу? В тысячи людских тщедушных тел Влить необоримую отраву? И не знаю, кто уж виноват, Кто невинно терпит немощь плоти, — Только мир Твой богозданный — ад, В язвах, в пьянстве, в нищете, в заботе. Шар земной грехами раскален, Только гной и струпья — плоть людская. Не запомнишь списка всех имен, Всех, лишенных радости и рая. От любви и горя говорю — Иль пошли мне ангельские рати, Или двери сердца затворю Для отмеренной так скупо благодати. «Не то, что мир во зле лежит, не так…»
Не то, что мир во зле лежит, не так, — Но он лежит в такой тоске дремучей. Все сумерки — а не огонь и мрак, Все дождичек — не грозовые тучи. За первородный грех Ты покарал Не ранами, не гибелью, не мукой, — Ты просто нам всю правду показал И все пронзил тоской и скукой. «Что я делаю? — Вот без оглядки…»
Что я делаю? — Вот без оглядки Вихрь уносится грехов, страстей. Иль я вечность все играла в прятки С нищею душой своей? Нет, теперь все именую четко — Гибель значит гибель, грех так грех. В этой жизни, дикой и короткой, Падала я ниже всех. И со дна, с привычной преисподней, Подгребая в свой костер золу, Я предвечной Мудрости Господней Возношу мою хвалу. «Мне кажется, что мир еще в лесах…»
Мне кажется, что мир еще в лесах, На камень камень, известь, доски, щебень. Ты строишь дом, Ты обращаешь прах В единый мир, где будут петь молебен. Растут медлительные купола… Не именуемый, нездешний, Некто, Ты нам открыт лишь чрез Твои дела, Открыт нам, как великий Архитектор. На нерадивых Ты подъемлешь бич, Бросаешь их из жизни в сумрак ночи. Возьми меня, я только Твой кирпич, Строй из меня, непостижимый Зодчий. «С народом моим предстану…»
С народом моим предстану, А Ты воздвигнешь весы, Измеришь каждую рану И спросишь про все часы. Ничто, ничто мы не скроем, — Читай же в наших сердцах, — Мы жили, не зная покоя, Как ветром носимый прах. Мы много и трудно грешили, Мы были на самом дне, Мечтали средь грязи и пыли О самом тяжелом зерне. И вот он, колос наш спелый. Не горек ли хлеб из него? Что примешь из нашего дела Для Царствия Твоего? От горького хлеба жажда. Вот эту жажду прими, Чтоб в жажде помнил каждый О муках милой земли. «Чудом Ты отверз слепой мой взор…»
Чудом Ты отверз слепой мой взор, И за оболочкой смертной боли С моей волей встретились в упор Все предначертанья черной воли. И людскую немощь покарав, Ты открыл мне тайну злого чуда. Господи, всегда ты свят и прав, — Я ли буду пред Тобой Иуда? Но прошу — нет, даже не прошу, Просто говорю Тебе, что нужно. Благодать не даруй по грошу, Не оставь пред злобой безоружной. Дай мне много — ангельскую мощь, Обличительную речь пророка, В каждом деле будь мне жезл и вождь, Солнце незакатное с Востока. Палицей Твоею быть хочу И громоподобною трубою. Засвети меня, Твою свечу, Меч, покорный и готовый к бою. И о братьях: разве их вина, Что они как поле битвы стали? Выходи навстречу, сатана, Меч мой кован из Господней стали. «Там, между Тигром и Евфратом…»
Там, между Тигром и Евфратом, Сказали: юности конец. Брат будет смертно биться с братом, И сына проклянет отец. Мы больше не вернемся к рощам У тихих вод Твоих возлечь, Мы ждем дождя посевам тощим, В золе мы будем хлеб наш печь. Тебе мучительно быть с нами, Бессильный грех наш сторожить. Создал нас светлыми руками,— Мы ж в свете не умеем жить. «И каждую косточку ломит…»
И каждую косточку ломит, И каждая мышца болит. О, Боже, в земном Твоем доме Даже и камень горит. Пронзила великая жалость Мою истомленную плоть. Все мы — ничтожность и малость Пред славой Твоею, Господь. Мне голос ответил: «Трущобы — Людского безумья печать — Великой любовью попробуй До славы небесной поднять». «Трудный путь мы избирали вольно…»
Трудный путь мы избирали вольно, А теперь уж не восстать, не крикнуть. Все мы тщимся теснотой игольной В Царствие небесное проникнуть. Не давал ли Ты бесспорных знаков? И не звал ли всех нас, Пастырь добрый? Вот в боренье мы с Тобой, как Яков, И сокрушены Тобою ребра… «Нечего больше тебе притворяться…»
Нечего больше тебе притворяться, За непонятное прятать свой лик. Узнавшие тайну уже не боятся, Пусть ты хитер, и умен, и велик. И не обманешь слезинкой ребенка, Не восстановишь на Бога меня. Падает с глаз наваждения пленка, Все я увидела в четкости дня. Один на один я с тобой, с сатаною, По Божью веленью, как отрок Давид, Снимаю доспехи и грудь я открою. Взметнула пращою, и камень летит. В лоб. И ты рухнул. Довольно, проклятый, Глумился над воинством ты, Голиаф. Божию силу, не царские латы Узнал ты, навеки на землю упав. Сильный Израилев, вижу врага я И Твоей воли спокойно ищу. Вот выхожу без доспехов, нагая, Сжавши меж пальцев тугую пращу. «Припасть к окну в чужую маету…»
Припасть к окну в чужую маету И полюбить ее, пронзиться ею. Иную жизнь почувствовать своею, Ее восторг, и боль, и суету. О, стены милые чужих жилищ, Раз навсегда в них принятый порядок, Цепь маленьких восторгов и загадок, — Пред вашей полнотою дух мой нищ. Прильнет он к вам, благоговейно нем, Срастется с вами… Вдруг Господни длани Меня швырнут в круги иных скитаний… За что? Зачем? Владимир Владимирович Набоков
1899–1977
«В неволе я, в неволе я, в неволе!..»
В неволе я, в неволе я, в неволе! На пыльном подоконнике моем следы локтей. Передо мною дом туманится. От несравненной боли я изнемог… Над крышей, на спине готического голого уродца, как белый голубь, дремлет месяц… Мне так грустно, мне так грустно… С кем бороться — не знаю, Боже. И кому помочь — не знаю тоже… Льется, льется ночь (о, как ты, ласковая, одинока!); два голоса несутся издалека; туман луны стекает по стенам; влюбленных двое обнялись в тумане… Да, о таких рассказывают нам шарманки выцветших воспоминаний и шелестящие сердца старинных книг. Влюбленные. В мой переулок узкий они вошли. Мне кажется на миг, что тихо говорят они по-русски. 1920
