Мальчик, которому не больно

— Нет, — отвечал я.

Они вздыхали. И выходили. Когда они шли ко мне, их шаги были частыми и торопливыми. Когда уходили — медленными задумчивыми. Кажется даже — разочарованными.

Однажды Папа привез священника. Я даже по шагам понял, что идёт ко мне человек необычный. Он двигался не спеша и его шаги сопровождались странным шуршанием.

Перешагнув порог, он сразу меня поразил. Окинул взглядом стены, будто что-то искал, ничего не увидел, но перекрестился на окно и поклонился.

Только потом на меня поглядел.

Он был немолодой, гораздо старше Папы и, может быть, только чуточку моложе Бабушки. У него была борода, не очень, впрочем, широкая, обыкновенная, усы, а на шее золотой крест. И одет в чёрное одеяние без всяких узоров.

— Ну, здравствуй, милый Мальчик, — сказал он, будто мы давно договаривались встретиться, да он только теперь сумел ко мне приехать.

— Здравствуйте! — сказал я ему, его не страшась и ему улыбаясь.

Папа, возвышавшийся над плечом священника, сказал вкрадчиво:

— Батюшка не только святой отец, но еще и знаменитый врач. Он доктор медицинских наук, профессор по детской неврологии.

Я это, конечно, услышал. Но почему-то не придал значения. Наверное, такое узнать очень важно, но бывает, когда что-то другое затмевает всё остальное.

Я смотрел на большой золотой крест, а он мне сиял, меня притягивал. Совсем для себя неожиданно я вдруг проговорил:

— Покрестите меня, пожалуйста!

— Ну вот, — вкрадчиво улыбаясь, ответил священник, — и есть ответ на незаданный вопрос. Конечно, милый!

Он перекрестил меня издалека, потом подошел вплотную, встал на одно колено и поднёс мне свой крест.

Я понял и поцеловал его.

Священник поднялся, неторопливо оглядел Папу, а потом Бабушку. Проговорил:

— Мальчик не крещёный, как я понимаю.

Они кивнули.

— Хотите ли вы…

Ему не дали договорить. Опять закивали.

— Тогда в другой раз приеду не один, — сказал он. И прибавил: — Окрестим дома…

Он обернулся и произнёс совсем не торжественно. Но очень подчёркнуто. Разделяя слова.

— Скажу вам всем. Медицина бессильна без веры. Я и сам полагал, что наука объясняет всё. А это далеко не так…

Он как будто встряхнулся, опять сдержанно улыбнулся и произнёс:

— Теперь я осмотрю нашего Мальчика.

Он трогал меня, как все врачи, и иголкой тоже, как все, уколол — и мне опять не было больно.

Только однажды, когда он склонился ко мне, я почувствовал что-то ногами. Какой-то холод.

Я глянул вниз и увидел, что большой золотой крест на цепочке, когда доктор склонился ко мне, лег на мою ногу, и что-то меня пронзило. Такой непонятный холод.

Священник перехватил мой взгляд. Всё сразу понял, но не произнёс ни звука, только легонько, едва заметно кивнул мне, и я ответил ему, чуть прикрыв глаза.

Он распрямился и, сняв свой священнический крест с шеи, приложил его к ногам. Я ничего не чувствовал. Он передвигал его то туда, то сюда — но обращался ко мне не словами, а взглядом. Спрашивал меня глазами: чувствуешь, чувствуешь?

Нет, нет… Ничего я не чувствовал.

Вздохнув, но так и не сказав ни слова, он надел крест на себя и снова потянулся ко мне, щупая мои бока.

И снова крест лег мне на нечувствующие ноги.

И опять меня пронзил холод!

Я ещё подумал: крест ведь на цепочке, а цепочка на шее у доктора, у священника. И вот что-то такое передается от него ко мне. Этот холод.

Этот мгновенный холод — как вспышка сильно замороженного электричества!

Если такое бывает.

Доктор с хулиганами

А однажды много ног сразу затопало! Будто стадо ведут на водопой. Только вот какое стадо? Не четвероногих, это понятно. Зато у этих двуногих крепкие копыта. Или твердые подметки.

Вошли Папа, Бабушка, женщина в белом халате и двое мальчишек класса, наверное, из третьего. Каждый — на две головы меня выше.

Я сразу сжался.

— Здравствуй, Мальчик, — сказала врачиха и тут же повернулась к взрослым. — Я ведь психолог, вы знаете, поэтому давайте где-нибудь поговорим, а дети без нас пообщаются. Это очень важно для Мальчика.

И они вышли в соседнюю комнату.

Я совсем в кокон свернулся. Была бы моя воля, замотался бы бинтами с головой. Или хотя бы одеялом накрылся.

Но ведь гости. Надо принимать, учила Бабушка. О чём-то говорить.

— Проходите, — сказал я каким-то противным, писклявым, совсем не моим голосом.

Парни прошли, сели на стулья возле стенки. Оба какие-то похожие. Только один повыше другого. Похоже, братья.

— Лебеди мы, — сказал тот, что постарше. — Я Серёга. Он Петруха.

— В каком смысле — Лебеди? — спросил я. — Фамилия такая?

— Фамилия Лебедевы, — пояснил младший, — а зовемся Лебедями. Так проще выражаться.

— Вроде кликухи, — объяснил старший, Серёга.

— А у тебя есть кликуха? — спросил Пётр.

Я пожал плечами. Кто бы мог дать мне кликуху, если я тут один всю жизнь лежу, не считая бессчётных больниц.

— Ну давай, ты будешь, э-э, — задумался Сёрега, — Безногий.

— Ты чо? — толкнул его Петруха локтем. — Маманя тебе выдаст!

— Ну не Псих же! Видишь, он нормалёк, не то что тот, у которого мы тогда были!

— Тот Псих! — согласился Петруха.

— Ну! А этот просто Безногий. Ноги у него не ходят, вишь. Но с головой всё в порядке.

Меня охватил какой-то озноб от этого обсуждения. В первый раз обо мне при мне говорили как об отсутствующем.

— Ты чё, пацан? — снова спросил старший. — Помираешь? Худо тебе?

Я молчал. Не знал, что ответить, и поглубже натягивал одеяло. Уже до подбородка натянул. Как с ними разговаривать? Скорее бы ушли!

— Да нет! — проговорил я, похоже, совсем жалобно.

— Ну что ты к нему пристал? — спросил Петруха брата, пихая его локтем в бок. — Ничё он не помирает! Просто ходить не может! Мало ли какие болезни у людей бывают.

— А я — чё? — удивился старший. — Я ничё! Пусть живет. Мне не жалко!

Только, может быть, сейчас я разглядел их повнимательнее. Оба в серых пуловерчиках, рубашечьи воротники навыпуск. Джинсики и кроссовки с одного прилавка. Да и сам-то они — из одной печки пирожки: румяные, со светлыми чёлочками. Пока улыбаются — ничего. Но если их разозлить, наверное, выйдут чистые хулиганы.

У хулиганов не было условий показать свои способности. Где тут разгуляешься? Комната о двух окнах, кровать, на которой я лежу, коврик. Ну там зеркало на стене и под ним целый склад разных мишек, мышек, обезьянок, собак, лягушек и всякого другого неживого зверья.

Братья будто только их заметили. Ринулись, словно малыши. Стали за собак рычать, за кошек мяукать, за лягушек квакать. И хлопать ими друг о друга. Изо всех сил. Война началась.

Сначала они просто лупились игрушками, потом стали их расшвыривать, и я сначала попробовал смеяться, чтобы разделить их радость. Но весело-то мне совершенно не было.

А мой смех, похоже, их ободрил, и они стали игрушками кидаться. Слоник зацепил абажур и закачал лампу надо мной — она летала с каким-то опасным звуком. Наверное, угрожала упасть. Но Серёгу и Петруху это совершенно не трогало. Они раскидали мое игрушечное царство во все углы. Кто-то из моих любимцев даже на шкаф залетел. Кажется, это был розовый поросёнок.

Пару раз досталось мне. Один раз слегка. Лёгким касанием зацепил меня серый плюшевый конёк-горбунок, не очень-то большого размера и веса. А вот маленький, но твёрдый лягушонок врезался прямо в глаз, и я невольно вскрикнул.

Дверь растворилась, на пороге была Бабушка. Вид у неё был совершенно ошеломлённый. Не привыкла она к таким детским шалостям.

Но Бабушка оставалась философской даже в таком положении.

Она мельком взглянула на развал и воскликнула:

— Ну что это за Батрахомиомахия!

Я, слегка ошарашенный боем прихожих братков и чуточку контуженный лягушонком, понял, что Бабушка обозвала братьев мафией.

Однако, еще до наступления сумерек, после того как Бабушка сложила моё царство в прежнем порядке, выяснилось, что Батрахомиомахия — это война мышей и лягушек. Была такая поэма. Её ещё в Древней Греции сочинили.

Я подумал-подумал и перед сном прочитал Бабушке такие стихи:

Явились два братушки, смешали все игрушки, Как мыши и лягушки на греческой войнушке.

Она долго хохотала. Так что тот психопатический визит закончился не так Уж страшно.

Рассуждения

Однажды весенним вечером мы собрались погулять во дворе. Я — покататься на своём электромобиле, а Папа с Бабушкой просто походить. Или только постоять.

Но оказалось, что гулять нельзя.

Прошел мелкий, но тёплый дождь, и кто бы, вы думали выбрался погулять раньше нас? Червячки!

Их были десятки! А может, сотни! Розовые, тонкие и толстые, уже, похоже, немолодые — все они растянулись на асфальте. И нежились, растягиваясь от удовольствия.

Дождик продолжал моросить, и они наслаждались, едва шевелясь. Никуда не ползли, не торопились, не собирались исчезать.

И тут Бабушка с выражением проговорила:

— А вы на земле проживаете, как черви слепые живут — ни сказок о вас не расскажут, ни песен о вас не споют.

— Это ты про нас говоришь? — спросил я Бабушку.

Она рассмеялась, крикнула:

— Нет!

И сделала невероятное.

Она стала наклоняться и собирать червяков. Прямо рукой. Я даже закричал, за неё испугавшись. Ну может быть, удивившись.

Она выпрямилась и ответила на мой испуг:

— Это, может, самые чистые существа! Они выбрались принять душ — лёгкий дождик. Сильный дождь, какой-нибудь ливень — не для них! И вообще! Червячки — это чернорабочие. Шахтёры. Они всю жизнь под землёй. Перерабатывают почву. Делают её рыхлой. Удобной для растений.

Она говорила и всё время наклонялась. Подбирала новых и новых. А набрав полную ладонь, бросала на землю.

— Им не больно? — спросил я.

— Нет! — весело ответила Бабушка. — Они вообще совершенно замечательные! Например, земляного червячка можно разрезать надвое. И каждая половинка будет жить дальше. Они совершенно слепые, но всё прекрасно чувствуют. Когда холодно — засыпают, а потеплеет — просыпаются. Червячьему роду — миллиарды лет. Они живут на земле намного дольше человека!

— И нас еще съедают! — это произнес Папа. Без всякого, при этом, выражения.

— Как это? — спросил я наивно.