Если она блефовала, то слишком смело. Проще простого было проверить ее сумочку и уличить во лжи. С другой стороны, у нормального мужчины, каким мне казался Филин, соблазн проявить благородство и не копаться в вещах женщины должен был превалировать над другими желаниями. В какой-то степени я оказался прав.

– Я хотел бы, чтобы вы сами показали мне ее содержимое, – сказал он, опуская откидной стульчик и наступая на его край ногой.

– Как прикажете, – безразличным тоном ответила Мила, расстегнула замок-«молнию» таким медленно-вызывающим движением, словно раздевалась, и перевернула сумочку над стульчиком. Оттуда высыпались клочок ваты, тюбик с кремом, пудреница, пинцет, упаковка марвелона, губная помада, ножницы, еще какая-то косметика…

– Это у вас откуда? – спросил Филин, кивая на разноцветные коробочки и футляры, похожие на горку конфет.

– Что – это?

Филин опустил руку и выбрал короткую металлическую трубку, изогнутую уголком. Я не сразу понял, что это накидной ключ проводницы.

Мила ответила не сразу. Она смотрела на ключ, лежащий на ладони Филина, словно на страницу малопонятного текста.

– Не знаю, – ответила Мила. – Я первый раз вижу это. Мне его подкинули.

Филин поднял голову и взглянул на сержанта:

– Принеси, пожалуйста, билеты.

И снова опустил взгляд на непроницаемые очки Милы. Сержант зашел в купе проводницы и вынес оттуда маленькую кожаную папку для билетов. Филин взял ее, раскрыл, провел пальцем по прорезям с номерами. Я следил за его пальцем через его плечо. Мила заняла третье купе, пятое или шестое место, но билета под этими номерами не было.

Филин слегка дернул головой, словно человек с энциклопедическим умом встретил неизвестное понятие в простейшем кроссворде. Он стал один за другим вынимать сложенные гармошкой билеты.

– Уваров, – прочитал он на билете Влада.

– Это я, – ответил Влад, делая вид, что внимательно изучает правила поведения пассажиров в вагоне.

– Вацура?

– Он за вашей спиной, – зачем-то за меня ответил Влад.

Филин обернулся, смерил меня взглядом и продолжил перекличку:

– Агеева!

– Я, – слабым голосом отозвалась Регина.

Филин аккуратно вставлял билеты на свои места.

– Ко-ми… – читал Филин по слогам. Наверное, у него было слабое зрение или же фамилия Леси оказалась слишком сложной. – Ко-ли… Коли-верда! Извините, я правильно прочитал?

– Правильно! – выдавила из себя Леся. Она стояла вполоборота к Филину, обхватив себя за плечи.

– И последний. – Филин развернул билет негра. – Бунимас!

Мы все молчали. Даже Влад отказался от комментариев.

– Бунимас! – повторил Филин, поднял лицо и встретился взглядом с сержантом. Я краем глаза заметил, как тот прожестикулировал рукой.

Филин не стал выяснять причину самовольной отлучки Бунимаса и сунул его билет на место. Сержант подтолкнул меня к свободному окну, и я оказался рядом с Лесей. Справа от меня встала Мила. Крайним, перед сержантом, встал Влад. Теперь мы стояли у зашторенных окон, как приговоренные к расстрелу арестанты.

– Запомните каждый свое место, – сказал Филин. – По моему приказу вы должны немедленно встать у окон в таком порядке, в каком стоите сейчас. А теперь каждый должен занять отдельное купе, включить в нем свет, опустить светозащитную штору и наполовину прикрыть дверь. От вас требуются только дисциплинированность и послушание, и большинству из вас я гарантирую жизнь… Агеева!

Филин кивком показал Регине на купе, в котором она должна была находиться. Ей досталось свое же место.

– Коливерда, в следующее!

Леся прошла в наше с Владом купе. Я занял пятое, до этого пустовавшее, предварительно прихватив с собой свою спортивную сумку. Мила прошла в четвертое. В коридоре вместе с незнакомцами остался только Влад. Сидя на диване у самой двери, я видел, как Филин рассматривает его со спины.

– Вам, к сожалению, некоторое время придется постоять у окна, – сказал он и подал знак сержанту. Тот подошел к Владу, вытаскивая из карманов маленькие черные наручники. Влад обернулся с опозданием, когда на его правом запястье уже щелкнул «браслет».

– Э, ребята! – Влад дернул пристегнутой к поручню рукой. – Мы так не договаривались! Я слишком тяжелый, чтобы ехать стоя!

Он повернулся к Филину и повел свободной рукой у его лица, словно погладил воздух. Этот жест чем-то напоминал загребающие движения борцов сумо, которыми они провоцируют противника на атаку. Влад как будто шутил, как будто играл, быстро приближаясь к той черте, за которой уже надо драться. Мне казалось, что Филин не придаст значения вроде бы безобидному возмущению Влада, но его лицо снова помертвело, как уже было при разговоре с Милой, и я понял, что так у Филина проявляется гнев.

Медленным движением Филин поднес к глазу Влада черный ствол «калашникова», его отливающее вороненой сталью дуло, словно учитель придвинул окуляр микроскопа к очам скептика, не верящего в клеточное строение растений. Передернул затвор, загнав патрон в патронник, и, опустив палец на спусковой крючок, тихо сказал:

– Вы создаете лишние проблемы. Это первое и последнее предупреждение.

Я представил себя на месте Влада, и мне стало больно от того, как сильный, упрямый и волевой человек в мгновение сломался и превратился в послушного великана. На его левом запястье щелкнул второй «браслет». Теперь Влад был пристегнут к поручням обеими руками. Он стоял лицом к зашторенному окну, высокий, крепкий, словно мачта фрегата, поддерживаемая с двух сторон стальными растяжками, и раскачивался в такт движения поезда. Он, как и я, ничего не мог сделать. Естественное желание не подчиниться и сохранить достоинство было легко подавлено тупым автоматным стволом, и против этого ствола существенным аргументом могло быть лишь более мощное оружие.

Бородатый шел по коридору и проверял, все ли окна в купе зашторены и включено ли освещение. Я придвинулся ближе к столу и стал следить за тонкой полоской света, пробившейся через щель под шторой и ползущей по пластиковым коробочкам с дорожным обедом. Поезд притормаживал. Колеса, словно молот по кувалде, били по рельсовым стыкам. Я слышал, как меняется шумовой фон, как отражается лязг колес о стены домов или заборы, мимо которых мы проезжали. Полоска света добежала до края стола и нырнула под него. Следом за ней, словно приняв эстафету, побежала другая. Мы медленно ехали мимо фонарей или прожекторов, мимо строений и деревьев. Наверное, вдоль вагонов тянулись платформы станции, возможно, это была Гаремджа.

Мы ехали уже совсем медленно. Извне наплыл, усиливаясь, шум мощного мотора и тотчас стал угасать, как если бы мы проехали мимо работающего на холостых оборотах локомотива. Спереди, по ходу движения, раздался пронзительный свист, а затем низкий, вибрирующий рев. Я пересел ближе к двери и выглянул в коридор. Влад прислонился лбом к клеенчатой шторе и, покачиваясь, стоял так с закрытыми глазами, словно спал. Рядом с ним, чуть-чуть сдвинув штору, одним глазом смотрел наружу Филин. Его лицо методично освещалось плывущим светом. Забулькала высоким тоном радиостанция в его кармане. Не отрываясь от окна, он приложил прибор к уху:

– Заскочил? Очень хорошо! Не забыл оставить номер телефона?… Тогда полный вперед! В разговоры ни с кем не вступать, всех отсылать ко мне!

В моих дверях появился сержант.

– Встань, – сказал он.

Мне казалось, что этот доходяга выше меня едва ли не на целую голову, но когда я встал, то увидел наши отражения в зеркале. Его мятые погоны едва доставали мне до плеч. Сержант, экономя словарный запас, молча заставил меня поднять руки и обыскал. Его заинтересовал бумажник, который он выудил из заднего кармана джинсов. Деньги, блокнот с телефонами, визитки он не тронул, вытащил только паспорт. Раскрыл, глянул на фотографию и вышел в коридор. Филину он отдал два паспорта – мой и еще чей-то. Филин сел на откидной стульчик и углубился в их изучение.

Словом, черт знает что! Если бы все это происходило днем, при свете солнца, я бы воспринимал происходящее более реально и вел бы себя соответственно, а не уподоблялся бы осенней мухе, попавшей между двойными стеклами окна. Сейчас же крепкая фигура Филина, застывшего в позе роденовского «Мыслителя» за изучением паспортов, и не менее крепкая фигура Влада, напоминающего прикованного к скале Прометея, воспринимались мной, как дешевые копии, выставленные в провинциальном музее искусств, и я зачем-то смотрел на эти экспонаты, надрываясь от поднятия отяжелевших век. Усталость родила во мне безразличие, и я нуждался в более сильном раздражителе, чтобы выйти из состояния комы.

Я завидовал негру, который плавно переходил от одной зависимости к другой, но при этом продолжал лежать на диване с теннисным мячиком во рту, и у него не было ни возможности, ни необходимости что-либо говорить и делать. Наверное, он крепко спал и вряд ли тяготился своеобразной позой. Девчонки, должно быть, тоже наплевали на призраков с автоматами и наверняка сейчас сладко сопели в подушки.

Вот только Мила наверняка не спала, не ела, не пила и не дышала, а подслушивала, подсматривала и вынашивала секретные планы. Я не мог представить эту женщину за каким-либо иным занятием в нашей нелепой истории и отдал ей соответственно нелепую роль.

Мне же ничего иного не оставалось, как мысленно сочувствовать другу и хотя бы мучительным бодрствованием разделять с ним его дискомфорт и унижение. Отупевший от душной ночи мозг даже не пошевелил аналитической извилиной и ни разу не поставил перед собой вопрос: кто эти люди и чего они добиваются? Я просто ждал рассвета, совершенно уверенный в том, что с рассветом все станет на свои места и все вопросы отпадут сами собой.

…Какое-то мгновение был провал. Мне казалось, что я продолжал думать, только мысли, как голоса людей в пещере, стали двоиться, троиться и наслаиваться друг на друга. Я вздрогнул и открыл глаза. Мерный и убаюкивающий стук колес, как швейной иглой, продырявил частый и пронзительный писк. Кто-то бежал по коридору, грохоча ногами.

– Вызов!

Ситуация изменилась. Все пришло в движение. Окружающие меня люди вдруг стали экономить время. Кинопленка сорвалась с шестеренок, понеслась перед фокусом горным ручьем, и мелодрама превратилась в истерику. Влад, выворачивая шею, смотрел в конец коридора. Филин поднялся с откидного стульчика, и мягкая крышка дала крепкую пощечину перегородке. Я тоже невольно вскочил на ноги, потому что безучастно сидеть уже не было сил, но, что надо было делать, я не знал и посмотрел в коридор.

Стуки колес отсчитывали последние секунды перед стартом. Все застыли. Прикованный Влад, землистый сержант, непритязательный бородач и в центре их, как цветок-лидер на клумбе, Филин с сотовым телефоном в руке. Он сильно наклонил голову набок, словно хотел, чтобы звуки из телефона падали в ухо отвесно, и поднял указательный палец вверх, словно ствол стартового пистолета.

– Остановитесь, полковник! – сказал Филин, и я машинально подмел взглядом всех присутствующих в коридоре, отыскивая среди них полковника, и лишь через мгновение понял, что этот человек, к которому обратился Филин, где-то очень далеко.

– Если вы намерены меня пугать, то разговора у нас не получится… Да, я вам все расскажу, если вы не будете меня перебивать… Моя фамилия Уваров. Владимир Уваров. Со мной мой друг Кирилл Вацура. В кабине машиниста еще один наш человек, фамилию которого вам знать необязательно…

Влад крутанул своей бычьей шеей и встретился со мной взглядом. Взгляд его был шумным, крепко забитым вопросами и эмоциями, и я, поморщившись, махнул рукой, чтобы он отвернул лицо и слушал.

– Кроме машиниста и его помощника, – продолжал Филин разговаривать с телефоном, которого называл «полковник», – с нами еще семь заложников… Огласить весь список? Специально для прессы! Записывайте! Гражданин Нигерии Джонсон Бунимас; две девушки: москвичка Олеся Коливерда и жительница Ашхабада Регина Агеева; житель Красноводска Александр Филин, назвавшийся инженером соляного завода; сержант милиции Хамид, фамилию назвать отказался; женщина по имени Мила – паспортные данные отсутствуют; и житель Астрахани Евгений Альтерман, безработный радиоинженер.

Филин, продолжая закапывать себе в ухо тихие звуки из телефона, повернулся на каблуках, встретился со мной взглядом и подмигнул. Я хотел ответить ему тем же, но у меня ничего не получилось, словно глаза мои были слеплены из бетона и уже успели застыть.

– Далее! – громко, как с тугоухим, говорил Филин. – Объясняю обстановку. Заложники прикованы наручниками к окнам, окна закрыты шторами, поэтому не советую стрелять наобум. Совет второй: не советую открывать огонь вообще, так как вагон прицеплен к цистернам с бензином. И третье: даже если вы решите пожертвовать заложниками и пустить поезд под откос, предупреждаю вас, что контейнеры с радиоактивными материалами мы спрятали в цистернах. В случае взрыва бензина радиоактивное облако распространится на сотни квадратных километров.

Филин замолчал. Невидимый полковник наносил ответные удары, отчего Филин хмурил брови и отрицательно качал головой. Ему эти удары были все равно что атака назойливых мух.

– Я о том и говорю! – снова ухватил инициативу Филин. – Очень правильные слова! Не будем горячиться и совершать ошибки. Мои условия вполне реальны, и выполнить их не составит большого труда: обеспечьте нашему составу зеленый свет до Бахардена включительно, а там я скажу о дальнейшем маршруте. Дайте диспетчерам команду, чтобы освободили путь следования, остановили, если надо, все встречные поезда; уберите пассажиров с платформ тех станций, через которые мы будем проезжать… Вам надо посоветоваться с руководством? Советуйтесь, полковник, советуйтесь, но не забывайте, что мы уже в пути.

Филин на секунду оторвал телефон от уха, выразительно посмотрел на бородача и пожал плечами, словно хотел сказать: он меня достал!

– Все понятно, полковник, не надо лишних слов! Вам приказали тянуть время, развлекать меня долгими и пустыми разговорами? Все эти ваши военные хитрости мне хорошо известны. Болтовни не будет. Говорить будем коротко и по существу, причем я буду приказывать, а вы отвечать «Есть!» и исполнять приказание… Теперь о грустном: между тридцатым и тридцать пятым километром после Гаремджи мы оставим на насыпи труп проводницы. Мне очень жаль, что так получилось. Никто из нас не хотел убивать эту женщину. Но она вела себя плохо, и я собственноручно проломил ей череп. Надеюсь, это последняя смерть в нашей истории… Прощайте, полковник! Звоните мне только в том случае, если захотите сказать что-либо по существу.

Филин отключил телефон и отдал его сержанту. Я вспомнил, как еще несколько минут назад хотел спать, и удивился. Влад больше не крутил своей бычьей шеей и не раскидывал по вагону вопросительные взгляды. Вопросов уже не было, а если и были, то Влад предусмотрительно стал их экономить. Девчонки напрасно спали и не подавали признаков жизни. Самое интересное уже началось: наши жизни стремительно падали в цене.

Глава 10

Я и не заметил, как наступил рассвет. Солнечный свет проникал в коридор из-под штор, словно вода в трюм старого корабля. Поезд, ритмично чавкая, пожирал километры, и утроба вагона жизнерадостно пульсировала и мерцала. Качались горшки с засыхающими цветами, колыхались нижние края занавесок, торчащие из-под светозащитных штор, словно ночные рубашки из-под кожаных курток чекисток, клевал носом Влад, сидящий на откидном стульчике и расставивший в стороны прикованные руки, как крылья.

По коридору маятником двигался сержант. Автомат он держал на плече и, как завшивленный, все время чесался виском о торчащий рогом магазин.

– Эй, часовой! – сказал я, когда сержант поравнялся с моим купе. – Я хочу в туалет.

– Иди, – ответил сержант таким тоном, словно его можно было и не спрашивать о такой ерунде.

Я радостно схватил полотенце, намотал его на шею и выскочил в коридор. Чуда не произошло, сержант преградил мне путь и кивком указал на другой конец вагона.

Повернувшись, я сделал пару шагов и оказался рядом с Владом. Тот приподнял голову и открыл красные от недосыпа глаза.

– Доброе утро, – сказал я ему, краем глаза следя за часовым.

– Ага, – ответил Влад. – Добрее не бывает. Чай уже разносили?

– Не задерживайся! – сказал часовой.

– Человек пить хочет, – объяснил я.

– И не только пить, – простонал Влад.

– По очереди!

– Потерпи, – сказал я Владу. – Я недолго.

Я дошел до купе Милы и посмотрел на женщину через дверной проем. Мила не спала, но лежала на диване и шлифовала пилочкой ногти. Темные очки, ухоженная прическа, бледный макияж. Я вспомнил, как ночью Филин нашел в ее сумочке накидной ключ. Филину было все равно, как он попал в ее сумочку, но Мила испугалась и стала оправдываться не столько перед ним, сколько перед нами. Если бы не эти бравые ребята с автоматами, подумал я, сдержанно кивая женщине в знак приветствия, то Влад устроил бы Миле разбор полетов по полной программе. Ключ – это серьезная улика. Убитая проводница была заперта в туалете снаружи именно таким ключом. Но зачем Миле понадобилось убивать проводницу? И вообще, почему она все время темнит, что-то скрывает, и в первую очередь свои глаза?… А впрочем, зачем всей этой ерундой забивать себе голову?

Когда хочется в туалет, мысленно сосредоточиться на какой-нибудь проблеме очень трудно, и я дошел до туалета, заполненный только рефлексами.

Ни трупа, ни выломанной двери здесь уже не было. Прежде чем переступить порог, я внимательно осмотрел пол. Он был чист, словно его добросовестно помыли. Затем я постоял над унитазом, нажал педаль слива и через открывшуюся трубу посмотрел на свободу.

Купил Вова бензин, подумал я, излишне не драматизируя ситуацию и все же достаточно искренне соболезнуя своему другу, которому сейчас было вдвойне тяжело. Мало того, что он сам попал в число заложников, так и его несчастные цистерны тоже разделили с ним его участь. Почему же именно его держат в наручниках? – думал я, разглядывая свое потемневшее от щетины лицо. Потому что он внешне выглядит самым здоровым из нас? Или потому что у него самый крутой характер? Но Влад вроде бы ничем не выдал бандитам своей неукротимости.

– Скоро? – спросил сержант, заглянув в умывальник.

Я тотчас схватился за штаны.

– «Молнию» на ширинке заело, – сказал я. – У тебя случайно пассатижей нет?

– Только кувалда, – ответил сержант и спрятался за перегородкой.

Я обыскал все свои карманы, но ничего, что могло бы заменить ручку и карандаш, не нашел. Я заглянул под раковину и на вентилях нашел влажный коробок спичек. Отсыревшими серными головками можно было накалякать пару слов на зеркале.

Я достал из коробка спичку и приставил ее к стеклу. Никакого плана, как и утешительных слов, в голове не было. Все происходящее было настолько нелепым, что хотелось только пассивно ждать, когда эта нелепость принесет плоды и сама собой прекратит существование. Какие-то отморозки грабанули НИИ и вынесли оттуда радиоактивный материал. Это, конечно, очень смело. Но вот с угоном поезда они, конечно, погорячились. Поезд – не самолет и даже не автобус, он не может ехать туда, куда террористам захочется, и вообще направление его движения прогнозируется с точностью до миллиметра. То, что Филин представился фамилией Влада и назвал меня своим сообщником, вряд ли доставит нам особо много неприятностей. Невидимый полковник и его руководство наверняка сразу поняли, что фамилии либо вымышленные, либо позаимствованы у заложников. Трюк давно известный и уже не остроумный. Зато какая реклама бензину! Газеты разнесут сенсацию по всей Азии и Европе: «ТЕРРОРИСТЫ ЗАХВАТИЛИ ВОСЕМЬ ЦИСТЕРН С БЕНЗИНОМ, ПРИНАДЛЕЖАЩИЕ НАЧИНАЮЩЕМУ ПРЕДПРИНИМАТЕЛЮ ВЛАДУ УВАРОВУ». Да этому бензину потом две тысячи рублей за литр золотая цена!

Я послюнявил кончик спички и вывел на стекле: «ТЕПЕРЬ ТВОЙ ГРУЗ ЗОЛОТОЙ. НЕ ПРОДЕШЕВИ!»

Выйдя из умывальника и энергично стряхивая с ладоней капли воды, я сразу же наткнулся на ногу сержанта. Опершись спиной в перегородку, он задрал ногу, поставив свой грязный ботинок на округлый бок титана, изображая шлагбаум.

– Долго сидишь, – сказал он. – Ты здесь не один. Не умеешь быстро – будешь облегчаться в своем купе.

Я сделал неопределенный жест рукой, который можно было расшифровать как раскаяние или согласие использовать свое купе в качестве отхожего места. Полагая, что воспитательный процесс на этом закончился, я вплотную подошел к ноге сержанта и постучал по ней пальцем. Сержант, однако, «шлагбаум» не опустил, а посмотрел в коридор и кивнул:

– Давай иди!

Я ожидал увидеть Влада, но из-за угла коридорного излома неожиданно появилась Мила. Сержант, дождавшись, когда она приблизится, опустил ногу.

– Не разговаривать! – предупредил он.

Мы с Милой разминулись впритирку, и ее лицо оказалось настолько рядом, что я успел увидеть свое отражение в ее очках. Я улыбнулся и зачем-то подмигнул, словно хотел сказать: не робей, все образуется. И только когда я дошел до середины коридора и поравнялся с умирающим Владом, до меня дошло, что мое послание на зеркале первой прочитает Мила, а Влад, если его отведут в туалет следом за ней, будет весьма озадачен, определяя авторство текста.

Как назло, сержант шел за мной по пятам, провожая до самого купе, и я не смог даже состроить сколь-нибудь многозначительной гримасы на своей физиономии. Влад смотрел на меня с завистью и нетерпеливо переступал с ноги на ногу.

Не успел я зайти в купе, как по коридору быстро прошел Филин.

– Господа и дамы! – громко говорил он. – Прошу всех занять свои места у окон!

Я мысленно чертыхнулся и снова вышел в коридор. Филин, на мгновение остановившись у купе Леси, с силой ударил ногой по перегородке.

– Не заставляйте меня повторять! – сказал он и пошел дальше, всякий раз ударяя кулаком по двери каждого купе.

Следом за мной в коридоре появилась Леся. Она приветливо кивнула мне и, с трудом подчиняясь, бочком встала у окна, скрестила ножки и, поднеся к лицу маленькое круглое зеркальце, занялась своей прической. Затем вышла Регина и без выкрутасов прислонилась грудью к шторе.

Филин гонял сквозняк по коридору. Теперь он шел в мою сторону и говорил по радиостанции: