Кати в Америке

Мне не следовало идти туда. Подумать только, сидеть так далеко от Швеции и слушать, как поет мужской хор. Мужской хор, хористы, нога которых, вероятно, никогда не ступала на землю Швеции, но которые все-таки не забыли свое шведское происхождение. Разве можно слушать, как этот мужской хор поет: «Страна благословенная, прими мою песнь!» Я имею в виду — слушать без слез! Я не смогла!

XVII

Потом мы приехали в Чикаго, и вот там-то это и случилось! Я до сих пор еще по-настоящему не оправилась от шока. Кто бы мог подумать, что... Нет, пока я еще ничего не скажу! Скажу только, что, входя в вагон поезда апельсинового цвета, который вез нас из Миннеаполиса в Чикаго, Тетушка и я вряд ли предполагали, что приготовила нам судьба.

«Утренний Гайавата» — так назывался поезд. Разве слова эти не звучат как возглас триумфа? Мы сели в «наблюдательный вагон» в самом хвосте поезда. И при виде зеленого, мягко очерченного лесистого ландшафта, среди которого мы ехали, почувствовали, что настроены по-доброму и благожелательно. Неудивительно, что столько шведских пионеров-переселенцев обосновалось в здешних местах. Наверняка хорошо было жить на этих землях!

Разбросанные среди зелени, раскинулись белые усадьбы с огромными сараями и высокими белыми зернохранилищами. Было бы интересно знать, сколько усадеб занимают здесь Андерссоны, или Петтерссоны, или какие-нибудь другие шведские ... соны[190]. Возможно, большинство владельцев ферм в Миннесоте — выходцы из Скандинавии.

Когда мы выскочили из вагона в Чикаго, кто стоял там, на перроне, с наивным взглядом голубых глаз, полных слез? Кто, как не дядюшка Элуф?! Мамин брат Элуф, эмигрировавший, когда ему было двадцать два года, и которого я никогда прежде не видела! Он жил в Америке уже сорок два года, но, несмотря на это, выглядел таким по-крестьянски славным, домашним. Встреча с ним была очень торжественной и удивительной. Но я еще не чувствовала, что крылья судьбы шумно реют в воздухе.

Значительную часть времени в поезде Тетушка употребила на то, чтобы подготовить меня к встрече с Чикаго.

Если повернешь за угол и услышишь на улице звуки, похожие на «тра-та-та», мгновенно бросайся на землю животом, — сказала она. — Потому что это строчит пулемет и, возможно, стреляет сам господин Капоне[191].

Я возразила, что Аль Капоне давно умер, а музыка machine-gun[192] в настоящее время смолкла. Но Тетушка читала, что, по статистике, в каком-то году в Чикаго было триста шестьдесят семь убийств и ни одного-единственного убийцы не схватили. Конечно, с тех пор прошло много времени, но если триста шестьдесят семь убийц не были схвачены тогда, то логично было бы предположить, что теперь они залегли наготове, чтобы со свежими силами броситься на Тетушку и на меня. Тетушка не желала подвергаться риску. Она спрятала наши деньги в самые замысловатые тайники. Не думаю, что даже такому суперхитрому гангстеру, как Аль Капоне, взбрела бы в голову идея искать деньги в кармане Тетушкнной красной нижней юбки. Так что я чувствовала себя совершенно уверенной в нашей безопасности. Но Тетушка подозрительно смотрела на всех, кого мы встречали. И не думайте, что она не узнает гангстера или рэкетира, если увидит кого-нибудь из них.

— Я видела уже четверых! — прошептала она мне, даже прежде, чем мы успели сесть в машину дядюшки Элу фа.

Федеральному бюро расследований[193] просто необходимы бы такие люди, как Тетушка, это точно. Тогда бы какие-то там триста шестьдесят семь убийств не остались нераскрытыми, уж поверьте мне!

Дядюшка Элуф жил в собственном доме в пригороде Чикаго, и там, как мне показалось, собралась вечером примерно добрая половина шведского населения Чикаго, чтобы послушать о своей родине. Там, дома, нам ни за что не понять несчастную любовь шведо-американцев к своей прежней стране. Если бы мы поняли это, мы бы чуточку больше постарались сохранить с ними контакт, время от времени показывая им, как мы ценим достижения американских шведов. Но нет, мы лишь бродим среди наших сосен и елей и не чувствуем потоков тоски по родной стране, струящихся на восток через Атлантику.

И только когда потоки американского наследства и пакеты кофе струятся этим же путем, мы, широко раскрыв глаза, вспоминаем, что в Америке есть шведы. Огромное-преогромное множество шведов! И почти у всех, по крайней мере у тех, кого я встречала, озаряется лицо, когда они думают о своих родных краях! Понятно, что тех родных краев, о которых они мечтают, по-настоящему больше нет, и потому для американских шведов лучше никогда больше не видеть эти края, кроме как в прекрасных эфемерных снах. В снах все остается точь-в-точь как было тогда — тридцать, сорок лет тому назад, когда они отправились в путь. Разве это не то, что более всего желал бы пережить швед, поселившийся в Америке: вернуться домой — противоестественно хорошо одетым, с карманами, набитыми долларами, выйти из вагона на перрон, встретиться с теми же людьми, которые видели его бедным юношей тридцать лет тому назад, пройти хорошо знакомой дорогой к маленькой серой лачуге, поглядеть на те же старые яблони, на ту же чету ласточек, вьющих гнездо под коньком крыши, на тех же отца с матерью, сидящих в кухне?

Как раз когда они обо всем этом думают, и озаряются светом их лица. Им достаточно услышать название прихода, чтобы вызвать в памяти эти картины. Но их дети уже полностью американизированы. Их лица не озаряются светом, если в их присутствии даже семнадцать раз произнесут имя родного дома, например «Кроксмола».

— Не понимаю, почему не идет Эндрю? — сказал дядюшка Элуф, когда мы все — Тетушка и я, дядюшка Элуф и его жена, да еще половина всех шведов Америки — в радости и согласии пили кофе.

Тут появился Эндрю, Эндрю с серебристо-седыми волосами и веселым лицом того же самого цвета, что и зимнее яблоко. Я по-прежнему не подозревала, что он-то и есть могучее орудие судьбы, переступившее порог на довольно кривых ногах. Эндрю держал курс прямо на Тетушку.

— Вильхельмина! — воскликнул он. — Ты узнаешь меня?

Она явно узнала его. Яркий румянец залил ее лицо.

— А ты все такая же красивая, как когда-то, — продолжал Эндрю.

Тетушка покраснела еще больше.

— Ага! — с ударением произнесла я.

И тогда Эндрю принялся рассказывать всем, кто хотел его слушать, как они с Вильхельминой в юности, на заре нынешнего века, сидели по вечерам в беседке и забавлялись тем, что сжимали руки друг друга, чтобы узнать, кто сильнее, и еще многим...

— И еще многим, — выразительно повторил Эндрю.

У Тетушки был смущенный вид, и она явно желала

больше всего на свете, чтобы я находилась в Омахе или еще где-нибудь в окрестностях и не смогла услышать ядреные шутки Эндрю.

— Расскажите побольше, — приободрила я Эндрю, и он не заставил себя просить.

— В те времена мы были бедны money[194], — продолжал он. — Зато богаты romance[195].

Последние слова он произнес, бросив на Тетушку плутовской взгляд.

— Да, Вильхельмина, так было тогда! А ты и теперь такая же веселая?!

Я взглянула на Тетушку. Возле рта у нее уже обозначилась складка.

— Веселая ли она?! — ответила я вместо нее. — Да это самая бойкая и шутливая девица, с которой можно путешествовать по странам и континентам. Однако не так-то легко удержать ее в границах дозволенного!

Когда через несколько часов мы отправились спать, Тетушка все еще выглядела затравленной. Я спела ей, чтобы она успокоилась.

— Any time is the time to fall in love[196], — пела я.

Но не похоже, что песня помогла.

* * *

Утверждают, что Чикаго — самый американский из американских городов Америки. God save America[197], я верю, что это так! Жить в Чикаго, должно быть, примерно то же самое, что общаться с ужасно подвижным ребенком, который каждую секунду находит выход своей энергии. Вначале это очень стимулирует, нравится, и думаешь, что никогда в жизни не встречал такого живчика. Но вскоре сидишь с ним совершенно вымотанный и мечтаешь, что наконец настанет время, когда ребенку будет пора ложиться спать.

Оглушающий, лихорадочный, кипучий хаос большого города, заполняющий до краев «The Loop»[198] в Чикаго, думаю — единственный в мире, такого нигде не найти. Нью-Йорк по сравнению с Чикаго кажется совершенно спокойным и мирным городом. А представить себе, что сто лет назад Чикаго был маленьким городком, едва ли насчитывающим пятьдесят тысяч жителей!

Мы с Тетушкой бродили в «The Loop», пока не почувствовали, что наши нервы превратились в сплошной запутанный клубок, и помчались по улицам, словно кто-то гнался за нами. В конце концов мы шмыгнули в ленч-ресторан, чтобы отдышаться и немного перекусить.

Обращение с людьми в Чикаго определенно более свежее, непринужденное и сердечное, чем где-либо, даже в Америке.

— Did you girls enjoy your lunch?[199] — дружелюбно спросила наша официантка, когда мы поели.

У Тетушки был несколько смущенный вид, когда ее назвали «девушкой», но она перенесла это с удивительным самообладанием. И только я хихикнула. Потом мы пошли в колоссальный универмаг Маршалла Филда[200], чрезвычайно знаменитый на всю Америку, Тетушка осторожно остановилась у прилавка и потрогала блузку. К ней тут же подошла маленькая, дико размалеванная Девица лет восемнадцати и услужливо спросила:

— Сап you help, honey?[201]

Если бы дома в «Н. К.» Тетушку назвали «дорогая», она, вполне вероятно, обратилась бы в дирекцию с жалобой. Но, уже постепенно начав привыкать к диким американским обычаям, она лишь с чуть заметным упреком взглянула на продавщицу и удалилась.

Эндрю каждый вечер являлся к дядюшке Элуфу. Мне было предельно ясно, что делал он это не ради меня. Нет, Эндрю все больше и больше хотелось говорить о той беседке. Для меня, любившей разнообразные темы, оставалось загадкой, как можно извлечь столько всего из одной-единственной маленькой несчастной беседки. Однако справедливости ради следует признать, что Эндрю немного говорил и о своей ремонтной мастерской. Это было хорошее предприятие, где трудился десяток рабочих.

Совершенно очевидно, что в настоящее время Эндрю не был беден money. И думаю, в romance у него тоже недостатка не было. Он пригласил Тетушку и меня покататься в его автомобиле. Однажды вечером он пожелал немедленно взять нас с собой на baseball-match, но на меня обрушилась небесная кара в виде каких-то необъяснимых ревматических болей в правом плече, так что Тетушке пришлось ехать одной.

— Приходи не слишком поздно, — строго сказала я ей. — И не болтай потом целую вечность с Эндрю на веранде, а возвращайся сразу же к старушке Кати. А сейчас я пойду со своим ревматизмом, лягу и буду читать хорошую книгу.

Тетушка стояла предо мной — бессильная жертва самых противоречивых чувств. С одной стороны, она охотно поколотила бы меня, с другой — она боялась угрожающего моей жизни ревматизма, которым, как она считала, я заболеваю. И наконец, ей хотелось поехать с Эндрю. Но я успокоила ее.

— Беги, маленькая шалунья! — сказала я. — Эндрю уже ждет тебя в машине и сигналит. И пусть мои старческие недуги не помешают тебе повеселиться от всего сердца.

Сердито ворча, Тетушка ушла. Мне очень хотелось услышать немного о baseball, когда она вернется домой. Нельзя же уехать из Америки, так ничего и не узнав об этой игре, необходимой американцу больше воздуха, которым он дышит. Летняя мелодия Америки — шорох удара деревянной биты о кожаный мяч. Миллионы и миллионы американских мальчишек практически рождаются с битой в руке. Они мечтают когда-нибудь сыграть в больших матчах. Вообще в этом случае все американцы ведут себя как мальчишки.

— Постарайся стать baseball champion[202], — сказал Тетушке Эндрю. — И тогда твоя карьера в Америке сделана.

Тетушка фыркнула... Требуйте от нее все, что угодно, но новым Babe Ruth[203] она становиться не собирается, — это ясно подтвердило ее фырканье.

Но все же она смогла мне рассказать, как все было.

— О! — воскликнула Тетушка. — Они бегали туда-сюда и были недругами. А некоторые подбрасывали еще вверх мяч! Все — супердурацкое!.. Я все время читала «Чикаго Трибюн»[204].

Когда она легла спать, долгое время в комнате стояла тишина. Единственное, что было слышно, — это время от времени издаваемый ею глухой вздох.

— Почему ты так тяжко вздыхаешь, Тетушка? — вежливо спросила я.

В ответ она разразилась потоком слез.

— Эндрю, — всхлипывала она, — Эндрю хочет, чтобы я вышла за него замуж.

XVIII

Я медленно обретала сознание после этого землетрясения.

Что такое сказала Тетушка? А, вот что: «Эндрю хочет, чтобы я вышла за него замуж!»

Как мало знаешь о своих тетушках! Я никогда не отрицала, что в Тетушке есть известная доля терпкого шарма. Но в отношении противоположного пола я считала ее довольно безопасной. Она и безопасна! Настоящая, в чистом виде соблазнительница мужчин, заставляющая их терять голову! Вот кого я таскала с собой по всем штатам! Femme fatale[205] топтавшая ногами сердца мужчин так, что под ее башмаками на пуговках только хруст стоял!

Никто не сможет сказать над моим прахом, что я нетактична. Ведь я же не говорю: «Никогда не выходи замуж в Америке! Это принесет тебе только несчастье! Ох уж этот Эндрю...»

Между прочим, я чуть не вернула Тетушке ее собственные слова. Но нет, я сказала лишь:

— Разве это причина для таких горьких слез?

Тогда Тетушка еще глубже зарылась в подушки и заплакала так, словно сватовство Эндрю было катастрофой, сравнимой разве что с гибелью «Титаника». Я долго уговаривала ее успокоиться. В конце концов я поняла, как все было. Ну да, Эндрю был ее юношеской любовью, и она так хотела выйти за него замуж, и Америка в самом деле страна, в которой хорошо живется; ей она с первого взгляда понравилась... (Нет, только послушайте!) Но ведь и речи не может быть о том, чтобы оставить меня, бедную маленькую сиротку. Она ведь поклялась моей матери, когда та лежала на смертном одре, и, если только дать ей немного времени, она переживет эту историю с Эндрю.

— Наоборот, — сказала я.

Затем легла на свою подушку и расхохоталась про себя. Мне скоро исполнится двадцать два года, а я практически ни шагу в жизни не сделала без помощи Тетушки. Я и представить себе не могла, что значит самостоятельно распоряжаться собой. Но теперь самое время поступать именно так. Я осознала это целиком и полностью.

И расхохоталась еще сильнее. Квартира из двух комнат на улице Каптенсгатан без Тетушки... как это будет? «Будет очень хорошо», — подумала я про себя, хотя сочла эту мысль кощунственной и неблагодарной. Ева может переехать ко мне, мы служим с ней в одной конторе и всегда хорошо уживались друг с другом.

— Самое лучшее — нам завтра же уехать из Чикаго, — жалобно сказала Тетушка.

— Ни в коем случае, — возразила я. — Завтра ты встретишься с Эндрю и попросишь его заказать высокий свадебный торт.

Прошло некоторое время, пока мои доводы подействовали на нее, и потребовались большие дипломатические ухищрения, чтобы объяснить Тетушке: моя жизнь без нее вовсе не станет сплошным несчастьем. Тетушкины благодарность и счастье были безграничны, когда она наконец-то поняла, что ее вовсе не станут считать чудовищем, если она выйдет замуж за Эндрю. Она поднялась встала у окна в своей неизменной фланелевой ночной рубашке. Она смотрела на звезды и долгое время была совершенно непохожа на себя. А потом сказала:

— Дай мне клятвенное обещание, что каждый год с первого ноября ты станешь надевать шерстяные брюки.

Затем она заснула как дитя, а я продолжала бодрствовать и размышлять.

* * *

О, все эти слезы, которые пролились в Чикаго в тот день, когда я уезжала! Про великий пожар в Чикаго[206] наслышаны все, но это было великое чикагское наводнение. Прежде чем все зашло так далеко, Тетушка пятнадцать раз произносила слово «да» в ответ на предложение Эндрю и пятнадцать же раз, плача, сообщала ему, что, к сожалению, ничего из этого не выйдет, она не может бросить на произвол судьбы бедную маленькую сиротку. Так что бедной маленькой сиротке пришлось улучить момент и пуститься в дорогу в тот день, когда Тетушка случайно пребывала в убеждении: молодежи полезно стоять на собственных ногах. Но в самый момент прощания Тетушка пришла в ужас от собственного сумасшедшего поступка и так плакала и всхлипывала, что возбудила всеобщее внимание и заставила Эндрю, стоявшего рядом, почувствовать себя злодеем. Я, утешая Тетушку, погладила ее по щеке и взяла Эндрю под руку.

— Хочу, чтобы вы оба были счастливы, — сказала я. — А я всегда буду для вас родной матерью. Если у вас будут какие-нибудь огорчения, помните, что дома, на улице Кантенсгатан, у вас есть старушка Кати.

«Коммодор Вандербнлт»[207] должен был уже отправляться в путь. Я прыгнула в вагон. (Спокойствие, спокойствие! «Коммодор Вандербилт» вовсе не человек, а поезд!) Тетушка издала вопль, похожий на вой пожарной сирены, так что люди стали озираться, чтобы посмотреть, где же пожар. А «Коммодор Вандербилт» все быстрее и быстрее увозил меня от нее. А она, моя маленькая седая Тетушка, стояла там, на перроне, с патетически простертыми мне вслед руками. Но я едва различала ее, потому что глаза мои были полны слез. Ведь все равно больно, когда перерезаешь пуповину, соединяющую тебя с Тетушкой.

Я пошла в пассажирский салон-вагон с баром и села. Я чувствовала себя лошадью, все время поворачивающей голову в сторону дома. Но это была очень печальная, брошенная на произвол судьбы лошадь. Однако такое состояние длилось все же недолго, до тех пор, пока лошадь, попивающую маленькими глотками фруктовый сок, не вовлекли в беседу окружающие ее пассажиры, которые все без исключения усердно советовали мне, как провести оставшиеся у меня два дня в Нью- Йорке. Они хотели также услышать, что я думаю об Америке. Какой-то пожилой джентльмен предупредил меня, что я не должна внушать себе, будто знаю что-то об этой стране, прежде чем не проживу в ней по крайней мере несколько лет. Все здесь противоположно тому, что я думаю, и пусть я буду так любезна не забывать об этом! Я смиренно согласилась с тем, что он, пожалуй, прав, и решила, когда вернусь домой, не высказываться об Америке вообще. А если меня спросят: «Ну, как там было в Америке?» — я буду отвечать только одно: «Спасибо, хорошо, как поживаешь?»

На следующее утро я прибыла в Нью-Йорк, и Боб уже ждал меня на перроне, когда я выскочила из поезда На вокзале Грэнд Сентрал[208]. Чувство было точь-в-точь такое, будто встретилась со старым другом детства.

Я рассказала ему о Тетушкином romance и предстоящей вскоре свадьбе. Он молча застыл на месте, меж тем как глаза его все больше и больше расширялись от удивления. Под конец он сказал, что всегда был богохульником и насмешником, не верившим в чудеса. Но теперь ему явили доказательство того, что для Бога нет ничего невозможного, и в будущем он, Боб, станет совсем другим человеком.

Я сказала ему, что хочу получить большую дозу Нью-Йорка! Пусть, когда настанет осень моей жизни, мне будет что вспоминать!

— А ты уверена, что, когда настанет осень твоей жизни, ты не будешь жить в Нью-Йорке? — спросил Боб, и я сказала, что абсолютно в этом уверена.

Вид у него после этих слов стал чуточку пришибленным, но солнце светило, и небо было таким голубым, и воды реки сверкали ниже улицы Риверсайд- драйв, по которой мы как раз ехали. Лужайки парков были такими зелеными! Люди кучами лежали повсюду, прежде всего вокруг табличек, на которых написано: «Keep off!»[209], потому что американцы — народ свободолюбивый!

Ах, мои несчастные два дня, как они быстро пролетели!

— Это и есть Нью-Йорк! — сказал Боб, когда мы направились к поразительнейшим маленьким ресторанчикам в Гринич-Виллидж.

— Это и есть Нью-Йорк! — сказал он, когда мы ехали через страшные трущобы восточной части города.

— Это и есть Нью-Йорк! — сказал Боб и повел меня вдоль Bowery[210], «улицы забытых людей», где самые опустившиеся индивидуумы мира, стоя в воротах, пьют прямо из бутылок, греются у небольших костров на тротуарах и меняются друг с другом своей непритязательной одеждой.

— Это и есть Нью-Йорк! — сказал Боб, проталкиваясь локтями к столику в баре Сэмми, где дюжина толстых, густо накрашенных старушек танцевала на эстраде, это называлось «the gay nineties»[211]. Когда старушки исполнили свои веселые песни и достаточно набрыкались своими толстыми ножищами, они уселись в углу, каждая на свой деревянный стул, с таким видом, словно мечтали умереть или по крайней мере отдалиться от всякого шума и грохота. Они были старые и усталые, и ни следа gay nineties в них не было. Нью-Йорк — жестокий город для тех, кто беден и стар.

— Это и есть Нью-Йорк! — сказал Боб и потянул меня вверх по лестнице, возле Бродвея, к залу, где катались на роликовых коньках. Какое фантастическое смешение людей лишь на одной только дорожке для катания! В Нью-Йорке можно выглядеть как угодно! Вот едет девушка, которую нежно поддерживает рукой кавалер, действительно элегантный и очаровательный. Однако девушка определенно весит не меньше ста килограммов. Нужно жить в Нью-Йорке, чтобы настолько незакомплексованно кататься с такой фигурой на роликовых коньках на глазах у множества зрителей! И там же катается начальник канцелярии, да, он, должно быть, начальник канцелярии, иначе он не выглядел бы таким серьезным, и корректным, и аккуратным. Он катается на коньках, словно находится при исполнении служебных обязанностей, и это выглядит неописуемо смешно! А вот едет старая бабушка, вернее, она пытается кататься на роликовых коньках. Ей наверняка скоро исполнится восемьдесят лет, и она никогда прежде не стояла на роликовых коньках, но в Америке никогда не бываешь слишком стар, чтобы попробовать испытать какое-то новшество. Двое служащих держат ее под руки, и ее неустойчивые ноги скользят то в одну, то в другую сторону, но она решительно катится вдоль дорожки. Движение полезно, а движения здесь предостаточно. Для служащих! Вот катается молоденькая негритянка, нет, она не катается, она танцует на своих роликовых коньках, да так грациозно, что глаз от нее не оторвать.

— Это и есть Нью-Йорк! — сказал Боб, когда мы бросились вниз, в пропасть, с американской горки в Кони-Айленд[212], да так, что я подумала: «Настал мой последний час!»

— Разве не чудесно? — крикнул Боб. — Ты чувствуешь радость оттого, что живешь на свете?

— Радость? — закричала я в ответ. — Не подходит! Удивление я чувствую, вот что!

— Looks like New York![213] — сказал Боб, указав небрежно большим пальцем на фантастическую панораму, открывшуюся нам внизу с высоты сто второго этажа на Эмпайр-Стейт-Билдинг.

— Я думаю, что и это Нью-Йорк! — сказала я, закрыв глаза. Музей «Метрополитен»[214] — вот что это было. И от его вида кружилась голова.