Смерть за смерть. Кара грозных богов

– Нет, – отозвался Розмич.

– Да ты случайно с дороги свернул. Говорил после – на красоты Алоди полюбоваться решил. И мы всё допытывались, какие там, к лешему, красоты?! Вспомнил?

– Нет.

– Вот ведь упрямец! А Сивый об этом до вчерашнего дня помнил!

– Да к чему ты клонишь? – спросил Розмич зло. Ловчан словно не слышал, продолжал:

– Горюня в прошлом походе с коня слетел, подпруга подвела. И разбился бы, если б ты с другого конца поля не примчался. Зачем примчался, спрашивали, а ты отбрехался, дескать, почуял, что там враги.

– Ну…

– Престу ни с того ни с сего под дых дал. Он плеваться начал, и тут выяснилось – в лёгких гниль какая-то. Когда просто дышал – ничего не видно, а как надорвал, гнильца и пошла. Благодаря этому знахари Преста и выходили. А кабы не ты – помер бы потихонечку.

Розмич не выдержал, вскипел:

– Да какого…

– А такого, – ничуть не смутился Ловчан. – Один ты не заметил, что Олег, на то он и вещий, с тобою отрядил только тех, кто по твоей милости на свете этом ещё бегает. Бегал.

Розмич будто пощёчину схлопотал. Замер. Ведь прав Ловчан. И про Сивого с Горюней, и про Преста. Про других тоже истории есть, одна другой дурнее. Сам-то Розмич об этом и не вспомнил бы.

– И меня… – за треском костра голос Ловчана стал едва различим.

– Когда это? – вытаращился Розмич.

– А совсем недавно. В Кореле. Живот у меня прихватило, помнишь? Я к кустам собрался, а тут ты. За плечо взял, и не пущаешь, и лабуду какую-то говоришь. Я рвусь, объясняю: мол, ещё немного, и обделаюсь, а ты своё. Да размеренно так, спокойно, я аж задремал малёк. И живот задремал, успокоился. А после ловушку там нашли, яму. Кабы дошел до тех кустов – не вернулся бы. Я не воротился – с колом бы в заднице дни окончил.

Розмич слушал как завороженный. После тряхнул головой и едва не врезал Ловчану по челюсти.

– Тьфу на тебя! Сказочник! – выпалил он, выхватывая у друга ковшик с бражкой. – Хлебаешь, как конь! И брешешь не хуже дворовой псины!

– Лучше уж так, – пробормотал неимоверно довольный собой Ловчан.

Он же первым затянул песню. Не шибко весёлую, но проникновенную. Ему подпели Вихруша с Милятом.

Побывавшие в плену дружинники тоже чувствовали свою вину, но убиваться не спешили. Врагов слишком много было, отбивались как могли, себя не жалели. Если бы бьярмы скопом не навалились – ни по что бы не пленили. А когда на каждой руке по трое висит, никакая ярость не спасёт.

Ултен заметно повеселел, а когда в свой черёд отхлебнул из ковшика, огладил мокрую бороду и загорланил песню, путая родную речь и венедскую. Особенно сильно выходил у него припев, что-то вроде: «Только мы, только мы, мы с котом… по полю идём…»

– Это история, – пояснил кульдей. – О тяжкой доле монаха, уединившегося ради богословия в своей келье. Лишь белоснежный Пангур скрашивает монастырскую жизнь, но каждый из них существует сам по себе.

И нет ни ссор, ни суеты,Ни зависти меж нами.И кот, и я увлеченыЛюбимыми делами.Своим трудом я поглощен,Святой наукой книжной.И полон кот своих забот:Его наука – мыши.Врагу устроив западню,Ко мне он мышь приносит.А я – в сеть разума ловлюНаучные вопросы[10].

– Отменно! – восхитился Розмич.

– Одного я не понял, – встрял кормщик, – что такое этот «кот».

– Хм… – растерялся Ултен.

Розмич про котов знал не понаслышке. Дорогую заморскую диковину, усатого зверя о четырёх лапах и при одном длинном хвосте, он как-то видел на руках у княжеской дочери, Мэлисы. Это была пушистая, похожая на мелкую рысь зверюга, издающая при поглаживании булькающие звуки, точно множество пузырьков поднималось из глубокого омута.

– Хм… – нашёлся кульдей. – Ну вот представь, есть ёж, он колючий, и он ловит мышей. А есть вонючий хорь, он тоже их ловит. А это кот. Он мышей приносит… в постель.

– И не воняет? – уточнил Жедан.

– Когда как. Не, не пахнет, зверь чистоплотный и ласковый, – ответил Ултен.

– Дядя! Купи мне! Только чтобы мышей в постель не приносил, – взмолилась Затея.

А Ултен, опорожнив ковш, таки довёл песню до конца:

Отдам коту свою еду,Свои печаль и радость.И так вдвоем в ладу живем:Монаху друг не в тягость.

– Нехорошо! – возмутился Ловчан. – Кот монаху друг? Лучше бы ты, Ултен, себе подругу завёл.

– Сам сочинил? – не понял Розмич.

– Только что, – ответил довольный грубой шуткой Ловчан, хотя так и не успел после обряда вернуть себе прежнюю бодрость духа.

– Ага! – признался изрядно захмелевший Ултен, польщённый всеобщим вниманием.

…Несмотря на усталость и хмель, спать никто не собирался. Только Затея ближе к утру прижалась щекой к Жеданову плечу. Остальные продолжали шутить и петь, пока не обнаружили в бочонке дно. За вторым бочонком не полезли. Кормщик и вовсе – с середины ночи на воду перешел.

Когда небо просветлело, на душе стало чуть радостней. Правда, ненадолго.

Отбежавший до ветру Ловчан обнаружил в ельнике трупы прочих бьярмов, тех, кого порубили в самом начале. Соплеменники уложили их на мягкую подстилку из срубленных еловых веток, готовились переправить в своё селенье. В отличие от словен, коих ободрали до нитки, этих клали с почестями – даже руки особым образом сложили.

Ловчан не постеснялся выказать мертвякам ещё одну «почесть»: в некоторых селеньях верят, будто словенская моча до того целебна, что вместо живой воды использовать можно. Дружинник не знал, врут или правда, но выяснил – на бьярмов не действует, даже если прицельно в рот лить.

Возвратившись к костру, поспешил поделиться новым знанием с соратниками. Тут-то и началось…

Ултен вскочил. С третьего раза, но всё-таки. Обвёл стоянку хмельным взглядом, икнул так, что с ближней ели ворона упала, и спросил:

– А этих-то когда хоронить будем?

Ответ застал священника врасплох.

– Никогда, – сказал Розмич бесцветно.

– Вон, вороньё похоронит, – кивнул Ловчан. – Если раньше ча́ек поспеет.

Вкупе с «рогатой» рыжей бородой вылезающие из орбит глаза выглядели особенно впечатляюще.

Первой хихикнула Затея. Спустя мгновенье земля содрогнулась от дружного мужского хохота. Розмич гоготал, задрав голову к небу. Жедан похрюкивал и придерживал живот. Вихруша заливался тонко, как баба. Ловчан с Милятом и Губаем могли посоревноваться с целым табуном жеребцов. Кормщик хохотал беззвучно, утирал весёлые слёзы. Только рабыня-ромейка оставалась всё той же молчаливой тенью, какой была всю дорогу.

– Но… почему? – выпалил Ултен возмущённо, едва гогот поутих.

Дружинники снова грохнули, спугнув стаю ворон, что уже почуяла скорый пир и расселась на ближних соснах.

– Почему? – повторил кульдей. Уже негодуя.

– А на кой ляд они нам? – вопросом на вопрос ответил Розмич. – Чужие! Не наши! Какая разница, что с ними станется?

– Перед Господом все равны!

Искренность, прозвучавшая в голосе кульдея, перебила смех. Теперь на него взирали изумлённо. Ловчану очень хотелось покрутить пальцем у виска, но сдержался.

– Перед Богом все равны, – сказал Ултен. – Живой может быть врагом или другом, живой может быть виноватым или правым. Он может заблуждаться или предавать… Но умерший… За содеянное в земной жизни они уже расплатились смертью. Людям не за что их ненавидеть. Нам надлежит простить и похоронить их.

– И чё дальше? – не выдержал Ловчан.

– Остальное – в руках Божьих, все пред ним в свой срок предстанем. Теперь они будут отвечать перед Ним. Но то – не нашего ума дело. Господь сам решит…

– Какой такой «господь»? – возмутился Ловчан. – У бьярмов другой бог… Юмола.

– Пусть! – перебил кульдей. Голос прозвучал строго, с вызовом. – Но нам до́лжно похоронить! Негоже оставлять тела грязным птицам!

Все, включая ромейку и Ултена, уставились на Розмича.

Дружинник хмурился, всем своим видом показывая – мыслю! И прежде чем сердце кульдея наполнилось надеждой, ответил:

– Тебе надо – ты и хорони. А нам они – никто. И прощать их не будем.

– Но… – начал было священник.

– В твоей земле, может, иначе принято, а у нас, у словен, врагов не прощают. Эти, – он кивнул на груду тел, – ни жалости, ни уважения не заслуживают. Значит, могилы им не положено. И так будет с каждым, кто на наш народ покусится. Что же касается воронья… Ворон – птица вещая и абы кого жрать не станет. Если человек честен – даже глаз не тронет.

– Да с чего ты взял? – возопил кульдей.

– Сам как-то раненый на поле брани лежал, среди мертвяков, – буркнул Розмич. – Не тронули.

Ултен захлебнулся возмущением, хотел ответить, объяснить. И про трупы, и про ворон, что не тронули живого… Но вид поднявшегося от костра Губая к дальнейшим спорам не располагал.

– У меня на лодье пара лопат есть, – сообщил Жедан. – Я на всякий случай вожу, про запас. Бери, если надо.

Щёки кульдея вспыхнули маками, уши тоже запылали. Впрочем, на рыжих краска не сильно заметна. Может, поэтому их бесстыжими считают?

Неизвестно, сколько бы так стоял, но от костра поднялась ещё одна фигура. С молчаливого согласия Затеи ромейка бодрым шагом направилась к судну. Ултену не оставалось ничего иного, как поспешить за ней.

– Как в железа ударю, отходим! – крикнул вслед кормчий. – И ждать никого не будем! Как бы бьярмы своих ни хватились.

Глава 6

Ветер, как и предсказал кормщик, пришёл с запада – добрый ветер, крепкий. Но сегодня он есть, а завтра – след простыл. О волоках лучше и не загадывать. Если какой помощи не сыскать на том, дальнем онежском берегу. Да только откуда?

Семерым мужикам тяжёлую лодью не сдвинуть, а если среди них пузатый купец и уморившийся кульдей – тем более, тощий кормчий не в счёт. Хочешь иль не хочешь, пришлось Жедану половиной груза пожертвовать. Тут-то купец, за всю дорогу не проявивший положенной жадности, показал истинное лицо.

То копошился средь тюков, мешков да сундуков, как разборчивая мышь в мешке с зерном. То мерил шагами песчаный берег, кусал губы и заламывал руки. Затем метался, выискивая место, где бы товар спрятать от завидущих глаз, а не найдя – сам с тоской уставился на море.

Топить – жаль. Оставлять на берегу, где его непременно найдут бьярмы, разыскивая своих родичей, – ещё жальче. А вернуться быстро самому – вряд ли получится. В какой-то миг показалось, что Жедана вот-вот удар хватит. К счастью, обошлось.

Нажитое нелёгким купеческим трудом бросали и выплёскивали в море. Волны Онеги с немой благодарностью слизывали высыпанное и пролитое за борт. Но купцу казалось, духи чужой земли и чужой воды потешаются над ним, он рыдал. Убивался так, как не по всякому родному человеку случается.

Когда же лодья отошла от проклятого берега, кто-то «смышлёный» пособолезновал: дескать, добро нужно было спрятать в яму, в коей Ултен с ромейкой бьярмов схоронили. Вместо трупов, само собой.

Жедан, конечно, взбеленился. Раскричался: почему раньше этот дельный совет не дали?

Ромейка, как и положено, промолчала. Только взгляд опять стал таким, будто не покорная раба, а законная наследница всего змеиного царства.

Вот Ултен сказать не постеснялся. Оказалось, браниться по-словенски кульдей умеет не хуже, чем управляться с дрыном. Правда, склонения часто путал и ударения, поэтому оторопь, охватившая было мужиков, быстро сменилась безудержным хохотом. Даже безутешный Жедан малость повеселел.

Зато кульдею было не до смеха, он тоже едва не плакал: за отведённое время успели похоронить лишь шестерых. Остальных чайки начали терзать прежде, чем люди ушли. Одну, особо нахальную, Ултен самолично отгонял лопатой, а та всё не отлетала, уверенная в своём праве на поживу. И даже клюнуть успела непонятливого монаха, чем, конечно, потешила богохульных словен. Теперь горечь Ултена не мог развеять даже попутный ветер, гнавший лодью прочь – на восток.

– К вечеру войдём в устье, – сказал кормщик, вглядываясь в очертания берега.

А Жедан, наоборот, зажмурился: путь от Онеги до Кемского озера чуть проще, но их всё равно мало, даже если племянница с рабыней будут стараться наравне с мужчинами, волоками с таким отрядом даже мало груженная лодья не пройдёт. Придётся выбросить и оставшийся товар.

За подмогою некому идти, окромя его самого да кормщика. А как племянницу Затею с мужиками оставить. Олегов посланец сторожить лодью не будет, на убытки Жедановы ему наплевать – больно сам в Белозеро торопится.

При этих мыслях сердце купца билось пойманной в силки птицей и слёзы на глаза наворачивались, подобные морскому прибою. Он безмолвно вопрошал небо «за что?», но ответа так и не нашел.

Затея присмирела окончательно, глаз боле не поднимала. Даже на седатого кормщика. Тот пытался развеселить девицу, да без толку.

Дружинники отмалчивались. Загадывать, как преодолеть остаток пути, не хотелось никому.

Розмич клевал носом, обессиленный после ночи. В беспокойных коротких снах он снова и снова рубил бьярмов, входил в воду Онеги, чтобы оттолкнуть лодки, в коих покоились соратники. О чём-то спорил с одноглазым. Ещё ему снился крик Затеи, но во сне звучал иначе – не испуганно, а ласково. Будто не спасти просила, а обнять.

Только Ловчан угомониться не мог, приставал к кульдею.

– Ултен, вот ты ж нормальный мужик! – И перечислил, загибая пальцы: – Драться умеешь, браниться тоже, да и выпить не дурак. Может, и с бабами того?.. Так чего же ты в священники подался-то?

– Господь позвал, – ответил кульдей, поёжившись. Перечисленное Ловчаном он к достоинствам не относил, вспоминая – робел.

– Как это «позвал»?

– Ну… – Лицо священника стало задумчивым, взгляд потеплел. – Я в ту пору ещё мальчишкой был. Лоботрясом, как это у вас говорят. Шалил так, что и дня без порки не обходился. А однажды в храм зашёл и такую благодать ощутил…

– Благодать и всё? – удивился Ловчан.

Ултен удивился не меньше:

– А разве этого мало?

– Да ладно, ладно! Знаем! У нас одна баба как-то за хворостом пошла, да живот у ней прихватило. И тут, как назло, волки. Баба от волков драпает, а живот ейный успокаиваться не желает, наоборот – чуть не рвётся. И поди знай, от чего раньше помрёт – от зубов или разрыва кишок…