Грех

Ларин не стал дальше расспрашивать. Со свечным заводом ему все стало ясно. Прибыль он, конечно, приносил. Но не настолько же большую, чтобы ради нее убивали священников. По большому счету, вопрос о «неправильном воске, который делают неправильные пчелы», лежал в компетенции санэпидемстанции и общества потребителей. Особого криминала здесь не просматривалось, элементарное мошенничество, надувательство, которое светило монастырским властям лишь такими относительно безобидными санкциями, как штраф и предписания.

«Дело здесь не в свечах, – рассуждал Андрей, пакуя картонные коробочки и заклеивая их полосками скотча. – Свечи только благое прикрытие для чего-то другого. И кажется мне, что в монастыре очень мало кто знает о настоящем положении вещей».

Так Ларин доработал до обеда. Но в трапезную с другими монахами не пошел, сославшись на то, что не очень хорошо себя чувствует. Дождавшись, пока работники разойдутся, он направился на разведку. Вскоре Андрей наткнулся на еще один пропускной пункт с воротами и охраной. Охранник был явно не из монастырских – чисто кавказской внешности. Под черной униформой угадывалась подмышечная кобура. Как только Ларин двинулся к нему, охранник тут же вышел из остекленной будки.

– Нельзя сюда! Не понимаешь, да? – с явственным кавказским акцентом произнес он.

– А разве выход не здесь? – делано удивился Андрей.

– Выход там, – охранник щелкнул пальцами и указал куда-то за заводской корпус.

– Спасибо, – не стал спорить Ларин и повернулся на сто восемьдесят градусов.

День работы на свечном заводе кое-что дал. Теперь Андрей понимал, что завод занимается не только производством свечей. Но чем именно – оставалось для него загадкой. Да и где могло располагаться оборудование? От странного пропускного пункта с охраной из кавказцев до внешней ограды завода было всего метров сорок, никаких строений там не просматривалось. Ларин понимал, что, даже легально работая на заводе, он все равно не разгадает эту загадку. Оставалось дожидаться ночи. Ведь грязные и темные дела только ночью и совершаются.

Воспользовавшись своим правом ночевать в иконописной мастерской, Андрей остался один. Краски и трафареты икон, доски для написания икон, источавшие смолистый аромат, его не интересовали. Он дождался, когда монастырь погрузится в сон, и выбрался через окно наружу, прихватив с собой холщовый мешок. Безопасный путь, каким можно подобраться к заводу, он присмотрел еще днем. Прошел через монастырский сад, куда не добивал свет прожекторов, и оказался у высокого забора со спиралью колючей проволоки поверх него. Через такой не переберешься, разве что на дельтаплане перелететь можно. Но любую преграду можно преодолеть, если подойти к этому делу творчески.

Ларин извлек саперную лопатку, аккуратно срезал дерн, сложил его стопкой, и через полчаса подкоп уже был готов.

Ярко горели прожектора, где-то неподалеку лаяли сторожевые собаки. Андрей торопливо приблизился к корпусу и стал взбираться по ржавой пожарной лестнице наверх. Оказавшись на плоской, залитой битумом крыше, он на корточках подобрался к парапету и осторожно выглянул из-за него. Отсюда можно было разглядеть то, что делается за странным пропускным пунктом с охраной, состоящей из кавказцев. Из всех строений Ларин видел лишь небольшой, около двадцати на десять метров, железный ангар. Из распахнутых ворот лился свет. Слышалось неровное гудение, щелкало, позванивало какое-то оборудование. Но звук долетал вроде бы издалека.

У закрытых ворот в заборе, выходящем в сторону города, стояли двое кавказцев в униформе. О чем-то говорили на родном языке – как прикинул Андрей, это был ингушский – и беззастенчиво покуривали травку. Ее сладковатый удушливый запах ветер доносил даже до крыши цеха. Затем у одного из охранников затрещала рация. Он о чем-то коротко поговорил по ней, а потом лениво отправился открывать ворота. Длиннющая фура медленно въехала во двор, а затем – в ангар. Внутри зазвучала кавказская речь. Загудел электрокар. Явно фуру чем-то загружали.

Ларин убедился, что охрану мало интересует то, что творится вверху, а потому привязал за выпуск арматуры прочную капроновую веревку, стравил ее вниз и стал спускаться, используя альпинистские карабины.

Спуск прошел незамеченным для охраны. Андрей последний раз оттолкнулся ногами от стены и мягко коснулся асфальта. Пробравшись вдоль ангара, он заглянул в распахнутые ворота. Дальше идти было опасно. Спрятаться негде, всего в десяти метрах от него стоял охранник с рацией. Вовсю шла загрузка фуры, но понять, что грузят, было невозможно – торец фургона был обращен в противоположную от Ларина сторону. Единственное, что он сумел разобрать, так это картонные ящики на вилках погрузчика, сноровисто сновавшего позади грузовой машины. В воздухе стоял явственный «химический» запах.

И тут совсем некстати из-за угла вышла немецкая овчарка – сильная, ухоженная. Она недобро посмотрела на Ларина, злобно зарычала и открыла пасть.

– Тихо-тихо, – зашептал Андрей, жалея, что не прихватил с собой никакого угощения, – сказал так, словно бы обращался к человеку, а не к псу. – Свой я, – добавил он.

Овчарка с сомнением склонила голову и часто задышала, высунув красный язык. В свете прожектора блестели желтоватые клыки, на которых скопилась белая пена.

– Все-все, я ухожу. – Андрей смотрел в глаза псине, пытаясь навязать ей свою волю.

Почти сработало. Собака залаяла в тот момент, когда Ларин уже подходил к капроновому шнуру. Все случилось как-то очень быстро. Лай, топот охраны, псина бросилась на Андрея. Он еле успел врезать ей ногой в бок и принялся быстро карабкаться по шнуру. Но это только сказано – быстро. Ведь быстрым может быть только спуск, но никак не подъем.

Трое охранников-кавказцев уже стояли внизу, выхватывая беглеца светом фонарей.

– Стоять, мать твою! – прозвучали совсем не из монастырского лексикона слова.

Клацнул затвор пистолета. Кто-то уже дергал, раскачивал веревку снизу. Ларин то отлетал от стены, то мчался на нее, а затем его протаскивало по шершавому кирпичу. Затем раздался хлопок. Андрей, даже не глядя вниз, понял, что стреляют из пистолета с глушителем. Пока его еще хотели предупредить, а может, и просто промазали. Во всяком случае, пуля высекла кирпичную пыль. Ларин не останавливался, работал руками, передвигал карабины, подтягивался изо всех сил.

На этот раз повезло. Андрей перевалился животом через парапет, и сразу же после этого следующая пуля ударила в кирпич. Тратить время на то, чтобы собирать веревку, Ларин не стал. Он видел сквозь стеклянный колпак, похожий на теплицу для выращивания огурцов, как внизу среди технологических линий свечного завода бегут трое охранников. Намерения у них были серьезные – у каждого в руках оружие. Было ясно, что Андрей сунулся туда, куда простым смертным путь заказан.

Уже было слышно, как матерящиеся охранники топочут по сварным металлическим ступеням, ведущим к крыше. Ларин метнулся к пожарной лестнице и, рискуя сорваться, начал спуск, ставя ноги через одну-две перекладины. Голова охранника появилась из-за среза крыши как раз в тот самый неподходящий момент, когда Андрей спускался на землю. А потому пришлось применить один из своих излюбленных приемов: Ларин сделал вид, что вооружен, вскинул обе руки – якобы целился в охранника из пистолета. Тот мгновенно ретировался.

Выигранных секунд хватило на то, чтобы добежать до подкопа. Но зловредная овчарка увязалась следом. Памятуя об ударе ногой, она не рискнула сразу же броситься на своего обидчика. Андрей замахнулся на нее, скатился в яму и вынырнул уже в монастырском саду. Овчарка попыталась сунуться следом, но Ларин бросил в ее ощерившуюся клыками голову большой кусок дерна. Пес лаял, отплевываясь, – застрял.

И Андрей со всех ног побежал. Он вскарабкался в высокое окно иконописной мастерской, тут же закрыл его на щеколду, сбросил одежду, лег на старый продавленный диван и накрылся пледом.

Не прошло и пяти минут, как за дверью послышались осторожные шаги, скрипнули петли и вспыхнул свет. На пороге мастерской стоял отец Меркурий. За его спиной в темном коридоре угадывались двое кавказцев. Андрей сделал вид, будто проснулся, прищурившись, посмотрел на пришедших.

Удостоверившись, что кроме Ларина в мастерской никого нет, отец Меркурий тихо, как бы извиняясь, проговорил:

– Спи-спи, сын мой.

– А в чем дело, отец Меркурий? – поинтересовался Ларин.

– Кто-то чужой проник в монастырь. Вот мы и ищем, – отозвался эконом.

После чего свет погас. Вновь скрипнула закрываемая дверь. Послышались удаляющиеся шаги.

«Странная здесь компания подобралась. Святые отцы водят дружбу со странными кавказцами. Что-то производят, грузят, вывозят. Надо будет отследить одну из машин, – подумал Андрей, – так безопаснее. А пока мне вплотную следует заняться тайной убийств священников. И сдается мне, что один из братии уже созрел для откровенного разговора».

* * *

Как оказалось, единственным человеком в Свято-Покровском монастыре, который близко знал убитых священников, и Мефодия, и Никодима, был монах Варлаам – сморчковый старикашка с длинной колоритной седой бородой, доходившей ему до самого низа живота. А потому, когда он, сгорбленный и задумчивый, брел по монастырским аллеям, всем казалось, что он вот-вот запутается в ней и упадет. Однажды он действительно упал, споткнувшись о камень. К нему бросились, чтобы помочь подняться. Но он бодренько подскочил, словно и не девяносто лет ему было, а тридцать, и пошел себе дальше, думая свою думу.

Вообще же, Варлаам казался этаким монастырским старожилом, даже можно сказать, авторитетом монастыря. К нему часто шли за советом послушники, которых все еще продолжали одолевать сомнения – а правильную ли дорогу в жизни они выбрали, оградившись от всего мира неприступными стенами святой обители? И, как правило, после двух-трех бесед с монахом все сомнения на этот счет у них развеивались. За что Варлаама боготворили и считали своим учителем многие из братии. Некоторые искренне верили, что обитает он в монастырских стенах с молодых лет. Но Ларину, благодаря информации, собранной для него Дугиным, было известно – это не так. В «прошлой жизни» Варлаам служил в контрразведке КГБ. Во времена СССР помогал готовить боевиков по всему миру. Ну, а потом случилось непредвиденное, его младший брат ударился в религию и постригся в монахи. Старшего брата за это, несмотря на заслуги, из КГБ удалили. Вот так и начался религиозно-атеистический диспут между братьями, в котором победил Бог. Бывший разведчик «проникся» и сам подался в монастырь.

…В чернильном небе над монастырем горела парочка влажных мохнатых звезд. Глядя на них, невольно закрадывалась мысль, что это чьи-то широко раскрытые глаза с длинными ресницами, которые пристально следят за происходящим внизу. Этакий всевидящий Большой Брат, от которого никуда не скрыться, не спрятаться.

Такое ощущение возникло и у Андрея, когда он далеко за полночь покинул иконописную мастерскую и заспешил по мощенной булыжником дорожке к жилому корпусу. Старался идти тихо. Но под подошвами ботинок то и дело предательски поскрипывал намытый на тротуарную плитку недавним дождем песок. До утреннего подъема уже оставалось меньше трех часов, а потому Ларин особо и не надеялся, что выспится. И все же ему не терпелось поскорее оказаться в теплой постели, укутаться в одеяло и тупо отрубиться, провалиться в сон. Ведь прошедший день отнял у него много сил.

Дорожка повернула за угол часовни. И тут Ларин замер как вкопанный, у него даже дыхание от неожиданности перехватило. Перед ним, всего в каких-то трех-четырех метрах находился отец Варлаам. Он сидел в позе лотоса на громадном валуне и подобно рычагу метронома покачивался из стороны в сторону. При этом его глаза были закрыты, веки подрагивали, а морщинистое лицо украшала блаженная улыбка.

Словно бы не замечая Андрея, он продолжал свое странное, даже в каком-то смысле ритуальное занятие.

– Что за ч… – чуть ли не вырвалось тихое-офигительное у Ларина, но он вовремя спохватился и не стал произносить в стенах монастыря бесовское слово «черт».

Единственным правильным решением в сложившейся ситуации было по-тихому ретироваться. Но любопытство – страшная сила. А потому заинтригованный Андрей приблизился к монаху, восседающему на камне, склонился над ним. Отец Варлаам ровно дышал и что-то бормотал себе под нос. Нет, это была не молитва, а какой-то бессмысленный набор слов, причем совершенно непонятных уху русского человека и к тому же трудно произносимых. Такого мудреного и явно уже мертвого языка Ларин раньше никогда не слышал.

– В астрал, что ли, ушел?! – уже не знал, что и думать, Ларин. – Ладно, пора идти отсюда, пока он не ожил и меня не увидел…

И вдруг отец Варлаам открыл глаза, впялился проницательным взглядом в Андрея.

Ларин, как бы извиняясь, часто заморгал, моментально выпрямился и попятился – но тут же уперся спиной в стену часовни. Бежать не имело смысла. Да и зачем? Его заметили, пригвоздили взглядом к стене. Теперь Андрею оставалось только гадать, что будет дальше.

Тем временем отец Варлаам бодро сполз с валуна, слегка разгладил помявшуюся от долгого сидения рясу и изрек:

– Удивлены, молодой человек? – неожиданно спросил он, вместо того чтобы отчитывать послушника за то, что тот до сих пор не спит, а расхаживает по монастырскому дворику.

– Да, святой отец, – виновато потупил взгляд Андрей – у него неплохо получалось изображать из себя провинившегося послушника.

– И что вас именно удивило? – прозвучало с явным вызовом.

– Ну, то… что вы… это… на камне в позе лотоса сидели… и не по-русски, не на церковнославянском говорили, а кажется, на санскрите… – сумбурно и растерянно объяснил Ларин.

– Именно, что на санскрите, – вздохнул монах и, подобрев лицом, предался воспоминаниям. – В свое время я целый год в одном из тибетских монастырей провел. Он высоко-высоко в горах стоял. Просыпаешься утром, выходишь из обители, а под твоими ногами облака плывут. Красота неописуемая, птицей парить хочется… Спросите, молодой человек, что я там делал?.. Это долгая история, вам неинтересно будет, – складывалось впечатление, что отец Варлаам разговаривает сам с собой. – Но не это главное. Научили меня тибетские монахи медитировать, в транс на целый день, а то и два уходить. Сначала у меня плохо получалось, а потом успехи начал делать. Если бы еще лет пять с ними позанимался, то и левитацию освоил бы. Это, между прочим, не выдумка. Сам своими глазами видел, возможно и такое. Дело, кстати, совсем не бесовское, как некоторые считают, а богоугодное. Однако по обстоятельствам, от меня не зависящим, пришлось срочно в Союз вернуться. Ну, а потом жизнь так сложилась, что я в Свято-Покровский монастырь ушел, в котором и по сей день Богу служу. А то, что вы меня сидящим на камне увидели, так я из ночи в ночь тренируюсь, медитирую, чтобы приобретенные в Тибете навыки не растерять. Может, даже и взлечу когда-нибудь во славу Божию.

Монах смолк. Повисла неопределенная пауза. Андрей не понимал, говорит ли отец Варлаам всерьез или издевается над ним. Ларин решил воспользоваться этой заминкой:

– Извините, что помешал вам. А сейчас, с вашего позволения, я пойду…

– Не спешите, – монах вдруг вцепился своими крючковатыми пальцами в руку Андрея и зашептал: – Слышал я, ты об убиенных отцах Мефодии и Никодиме у братии расспрашивал. Царствие им небесное, – и он перекрестился.

Ларин насторожился.

– Так вот, я тебе могу кое-что о них поведать. Точнее, не я, – продолжал отец Варлаам. – Пройдем ко мне в келью, – он настороженно огляделся, словно бы подозревал, что за ним кто-то следит.

Андрею казалось, что святой отец видит то, что недоступно взору других. Он словно бы обменивался взглядом с кем-то невидимым. Монах неторопливо шел по монастырскому двору. А Андрей семенил за его спиной. Он никак не мог взять в толк, почему старожил решил помочь ему, причем в таком опасном деле, о котором другие боялись даже заговаривать. Может, отцу Варлааму стало тоскливо, и он просто захотел выговориться, почувствовав в Андрее пристойного человека, умеющего хранить чужие тайны? А может, он и в самом деле что-то знает. Как бы оно там ни было – следовало это выяснить. А вдруг и впрямь сообщит что-то стоящее, даст Ларину зацепку.

– Извините, что смутил вас своей медитацией. Вы, наверное, шокированы тем, что православный монах занимается всякими буддистскими штучками, да не где-нибудь, а в святая-святых, Свято-Покровском монастыре, – бормотал на ходу отец Варлаам, поглаживая свою длиннющую бороду.

– Есть немного, – признался Андрей и тут же добавил: – Но чем более разносторонним является человек, тем большую пользу он приносит Богу. Разве не так?

– Истину глаголешь, – похвалил послушника отец Варлаам, вновь возвращаясь к церковной лексике.

Мужчины поднялись по лестнице, прошли узким коридором и замерли у массивной деревянной двери. Прогремела связка ключей. Лишь только отцу Варлааму разрешалось запирать свою келью на замок.

За приоткрытой дверью показалась чернильная тьма – хоть глаз выколи. Монах буквально нырнул в нее – и тут же исчез, провалился в ней.

– Я сейчас, обождите, – даже не приглашая Ларина войти, бросил из темноты старожил.

Андрей и не напрашивался в гости. Стоял у высокого порога и размышлял:

«Странный старик. Пригласил меня в свою келью, а сам что-то там копошится, причем еще при полной темноте. Почему бы свет не зажечь или хотя бы ту же свечку? Может быть, у него на стене плакат Будды вместо иконы висит, и он не хочет, чтобы я его видел? – улыбнулся про себя Ларин. – Ладно, чего гадать. Подождем».

Прошла минута, две. Наконец, из кельи на тусклый свет узкого монастырского коридора вылетел отец Варлаам, едва не сбив с ног Андрея. Наспех закрыл за собой дверь и заговорщицким шепотом произнес:

– Держите, – он неожиданно протянул Ларину сложенный вдвое блокнотный листик. – Здесь адрес моего родного брата – в монашестве Серафима. Он отшельником живет в скиту. К нему убиенный отец Мефодий часто наведывался по хозяйству помогать. Может, и расскажет вам чего. А теперь идите, идите отсюда, пока нас никто вместе не увидел, – старец затравленно осмотрелся в коридоре. – Быстрее же, нас могут увидеть…

Андрей так и не уснул до утра. Весь остаток ночи проворочался в постели, сжимая в кулаке листик с адресом. Это уже было что-то. Ларину оставалось только придумать правдоподобный предлог, чтобы на время покинуть монастырь и наведаться в гости к монаху-отшельнику.

* * *

Предлог отыскался быстро – у Андрея внезапно «заболела» «сестра» Лора, которую вся монастырская братия знала как «беженку из Кыргызстана». Мол, слегла бедняжка с высокой температурой и подняться с постели никак не может. А ведь кому-то в магазин за продуктами ходить надо, лекарства покупать, готовить. А так как, кроме «братца», на этом белом свете у нее никого не осталось, Ларина, не раздумывая, отпустили…

…По оживленной трассе неслись и неслись, обгоняя друг друга, машины. Затаись где-нибудь в придорожных кустах сотрудник ГИБДД с радаром – штрафовать за превышение дозволенного на этом участке дороги скоростного режима можно было бы каждого второго автолюбителя. А если учесть еще и такие «мелочи», как «подрезание», «пересечение сплошной линии», «создание аварийной ситуации», то у всех смело можно было бы отбирать права и отправлять на «перевоспитание» в автошколу.

Наверное, единственным участником дорожного движения, не нарушающим никаких правил, был водитель добитого рейсового автобуса «Икарус», который неспешно двигался по крайней правой полосе. Хотя это был, скорее, тот случай, когда «наезднику» просто не повезло со своим «скакуном». Будь у водилы автотранспорт поновей и пошустрей – он непременно гнал бы, как и все.

В наполненном салоне стояла невыносимая духота. Не спасали даже приоткрытые форточки и приподнятые люки. На пообтертых сиденьях с расшатанными, а посему и нефиксирующимися спинками сидела разношерстная публика: дедки с бабульками, парни и девицы, женщины и мужики. Кто-то ехал в глухие места по грибы да ягоды. Кто-то на дачные сотки или в деревню к родственникам. А кто-то, чтобы просто провести уик-энд на природе.

– …В прошлом году у меня столько помидоров и огурцов выросло, что банок под закатки не хватило. Представляете? Так вот, пришлось на базар ехать и дополнительную стеклотару покупать. А в этом сезоне, чувствую, урожай уже не тот будет, – все тараторила и тараторила пожилая женщина, докучая Ларину.

Благо, он ехал в «гражданской» одежде, монашеское одеяние лежало в сумке. Андрей был бы и рад перебраться куда подальше от назойливой бабки, вот уже целый час «грузившей» его своими огородными делами. Но ведь автобус, как назло, был битком набит пассажирами. Ни одного места свободного.

– Угу, – наконец отозвался Ларин и демонстративно уставился в окно.

Но дачница не унималась:

– А какие кабачки были, просто загляденье – настоящие снаряды. А сейчас посмотришь – сморчки сморчками. То ли удобряла недостаточно, то ли поливала мало. А может, следовало и попа попросить, чтобы он мои грядки святой водой окропил, как моя подруга Надежда Михайловна сделала. У нее после этого такие патиссоны с кабаками поперли, что ого-го.

– Попа? – вдруг проявил заинтересованность Андрей.

– Ну, да. Есть у нас на дачах один, – подтвердила говорливая женщина. – Правда, за эту услугу такую цену заламывает, что кошелек вмиг худеет. За одну сотку – тысячу рублей берет. Представляете? И никакой гарантии при этом не дает. Говорит, мол, на все воля Божья.

– Да уж, – хмыкнул Ларин.

И тут пожилая женщина перешла на шепот:

– По правде говоря, не нравится мне он. Коттедж у него крутой, забор такой поставил, что ничего через него не видно, как в крепости, баня, машина не из дешевых. А как-то приехал ко мне зять по хозяйству помочь. Так этот поп к нему подошел, пока я на грядках ковырялась, и визиточку какую-то дал. Дескать, обращайся, когда твоя теща дорогая помрет. А зять эту визиточку мне показал. Я как посмотрела на нее, мне чуть дурно не стало. Получается, поп этот, помимо службы в церкви, через родственника еще и ритуальной конторой управляет. Почитала я их прейскурант и обомлела. За одни похороны больше шестидесяти тысяч выложить придется. И то это еще по минимуму. А потому сказала я своему зятю – коль помру, закопай меня прямо на грядках. Вот такие вот сейчас современные «предприниматели» при церквях появились. Ужас, что творится. А еще…

Но Андрей так и не успел дослушать, чем же закончилась история про молодого священнослужителя, укравшего все пожертвования на строительство новой церкви и пустившегося с деньгами в бега, – водитель объявил его остановку.

Пыхнула едким дымом выхлопная труба. И «Икарус» вместе с болтушкой-огородницей покатил прочь. Ларин осмотрелся, пытаясь сориентироваться на совершенно незнакомой ему местности.

– Так, и куда дальше?.. Ага, вот и проселочная дорога… указатель даже есть… – И он зашелестел помятым блокнотным листиком с адресом монаха-отшельника. – Если верить казначею, то мне по ней…

…Узкий проселок все время забирал в гору и петлял. Идти по нему было еще то «удовольствие». А потому Андрей уже успел сто раз пожалеть, что не поехал на машине. Хотя и автомобиль вряд ли облегчил бы ему жизнь – застрял бы на первом же повороте. И дальше все равно пришлось бы идти пешком.

Но вскоре изнурительный подъем окончился. И за ним сразу же последовал крутой спуск. Ларин приободрился, ускорил шаг. Однако особо не спешил. Понимал, что если оступится, то в лучшем случае отделается незначительными ушибами, ну а в худшем – подвернет ногу.

Дорога вывела Андрея к мелководной речушке. На противоположном ее берегу виднелась примитивная водяная мельница с длинной вереницей водосточных желобов, которые лежали на специально устроенных козлах на высоте около двух метров. Сразу за мельницей начинался большой огород, засаженный картофелем, кукурузой, фасолью и горохом. А вот за невысокой изгородью просматривалась небольшая пасека с несколькими ульями. Самого же дома не наблюдалось, да и сарая тоже.

– А это еще что такое?.. – перебравшись через реку, прищурился Ларин. – Да быть этого не может. Неужели его уже нет в живых? – не желая верить своим глазам, воскликнул он.

Андрей сидел на корточках у могилы под старой березой и вчитывался в потускневшую от времени надпись, выведенную от руки тонкой кисточкой на прибитом к деревянному кресту квадратном листе жести:

– Под сим крестом покоится прах схимонаха Феофила, почившего четырнадцатого дня… тысяча девятьсот пятьдесят третьего лета… – Ларин облегченно выдохнул, поняв, что в этой могиле похоронен не родной брат казначея, а значит…

И тут за его спиной послышался шорох. Он резко обернулся и увидел горбатого старика с палочкой. Тот сразу же напомнил ему одного киношного персонажа – магистра Йоду из «Звездных войн». Такой же низенький, худенький, морщинистый и одет в какие-то лохмотья. Встреть его Андрей в городе – принял бы за бомжа.

– Как давно это было! – прохрипел старик. – Как давно… Уже прошли те дни, когда трудился здесь во славу Божию и закончил свою отшельническую жизнь этот неизвестный миру добрый воин Христов! И от него осталась лишь эта скромная эпитафия да богоугодные дела.

– Вы отец Серафим? – спросил Ларин.

– Он самый, – кивнул старик, оперся обеими руками на палочку и напряженно посмотрел на Ларина. – А вы кто будете? Хотя я уже догадываюсь.

– Я от казначея – отца Варлаама, он меня благословил к вам обратиться, – ответил Андрей, справедливо полагая, что упоминание родного брата монаха-отшельника задаст доверительный тон беседе.

Но Ларин прогадал. Реакция старика оказалась совсем не такой, на которую он рассчитывал:

– Чего ему от меня надобно? – гневно спросил он.

Было видно, что отшельник Серафим не очень-то и рад слышать о своем родственнике. То ли они в ссоре были, то ли еще что-то между ними произошло. А потому Андрей решил сразу перейти к делу: