Офицерский мятеж

На них напали около уличного кафе с громким названием «Осада Севастополя». Крепкие чернокожие ребята с ножами и кастетами. За последние века в уличных драках мало что изменилось. Негры бросились на русских, не проронив ни слова. Вряд ли это были уличные хулиганы: они больше походили на профессиональных наемников.

У военморов, кроме собственных рук и ног, оружия не было — парадные кортики остались дома. Как назло, капитан третьего ранга позабыл там и свой браунинг.

Драться-то он умел, но не любил. Получить нож под ребра не хотелось, а потому Петр решил близко к себе никого не подпускать.

Сухов поймал первого на противоходе — нырнул у него под руками, одновременно подсекая ноги. Негр еще только заваливался на спину, как второй получил хук справа. Тем временем кондуктор успел повалить двоих.

Трое из четырех упавших негров снова поднялись на ноги, и все же нападавшие опешили — такого отпора они не ожидали. Сухов и Спиваков ринулись вперед, чтобы добить ошеломленного врага.

Было удивительно видеть, как кондуктор крутится в горизонтальной плоскости, опираясь на один лишь воздух. Тело его образовало стремительно вращающуюся мельницу двухметрового размаха. Мельница эта сшибала людей как кегли.

Все было кончено за четверть минуты. Шесть человек скорчились на земле. Кто стонал, прижимая к телу вывихнутые руки или ощупывая свернутые челюсти, а кто был без сознания. Главное — никто не подох.

Спиваков, несомненно, владел каким-то особым видом борьбы. Быть может, сам его изобрел или научился у какого-то экзотического народа. Кондуктор неожиданно для капитана третьего ранга оказался сильным, безжалостным бойцом.

— Странное нападение, — будто сам с собой заговорил Спиваков, когда они двинулись в бистро, чтобы запить нежданное приключение доброй порцией водки. — Если бы вас хотели убить, стрелял бы снайпер из укрытия. Если бы хотели попугать, то зачем ребятишкам ножи?.. Играет кто-то с нами. Нутром чую.

— Не ваше ли начальство, Аристарх Львович? — осведомился Сухов, пытаясь носовым платком стереть с костяшек пальцев чужую кровь.

— Мой начальник — военный комендант Парижа, — с усмешкой ответил кондуктор, осматривая порванную брючину.

— Как я мог забыть, что бригадный генерал Кроу — невиннее ягненка. — Петр имел в виду этого самого коменданта.

— Ну-ну…

Капитан третьего ранга, распив графинчик «Столичной», почувствовал в своих недрах жесточайшую засуху, которую следовало немедленно залить бочонком доброго пива. Вот только где его найдешь в русско-африканском Париже?

Пришлось пойти искать, проверяя по дороге все бары и бистро…

Сухов проснулся поздним утром, что себе позволял крайне редко: только если всю ночь общался с дамой. Голова раскалывалась. А за стеной гремел из динамиков марш «Под долинам и по взгорьям» — Сухов-старший культурно отдыхал.

У отца в огромном холодильнике была обнаружена трехлитровая бутыль с отличным рассолом. Иван Иванович сливал его из соленых огурцов. Под рассол неплохо шли таблетки «Антипохмелин-Экстра».

На стенном экране канал «Суворов» демонстрировал роскошно снятую батальную картину под названием «Галлиполийские поля». На взгляд Петра, в ней не было ни слова правды. Но если правда никому задаром не нужна, то чем ее меньше, тем популярнее кино.

Сухов-старший лежал на диване, положив голову на черную кожаную подушку, и краем глаза наблюдал за непутевым сыном. Он только делал вид, что внимательно следил за тем, как русскую армию снова и снова предавали союзники. Лишенный боеприпасов русский экспедиционный корпус во главе с доблестным Кутеп-пашой штыковыми атаками пытался выбить турок, окопавшихся на полуострове. А нашим цепям в спину подло стреляли англичане и австралийцы.

«Мазохизм какой-то, — с тоской подумал Петр. — Батя вместе с честным парижским народом упивается национальным унижением? Или такое кино — лучшее средство пробудить праведный гнев и ненависть к юнитам?»

Сухов-младший стоял в дверях, прислонившись к косяку, и допивал стакан рассола. На экране британская эскадра предательски топила крейсер «Аскольд». Пытающихся спастись русских моряков отпихивали веслами от шлюпок, били по головам, стреляли в упор…

— Враньем питаться не противно, батя?

— Твое блестящее знание истории льет воду на мельницу юнитской пропаганды, — Иван Иванович выдавал длинные фразы как с парламентской трибуны. — Ты только и делаешь, что пытаешься обелить этих мерзавцев. Любое слово, сказанное против «союзников», — для тебя нестерпимая ложь. До чего ты докатился, сынок?

Иван Иванович вдруг мазнул пальцем по небольшому пульту и перещелкнул телик на другой канал. Конечно, пульт этот был родом из каменного века. В техническом отношении Старая Земля безнадежно отставала от передовых планет не на годы — на века. Однако Петра мало волновало отсутствие в парижской квартире услужливых роботов и гениальных компьютерных программ, что контролируют каждый твой шаг и предугадывают любые желания. Военмор не без удовольствия вкушал жизнь человека из прошлого, ведь он, подобно многим русским военморам, восхищался героическим прошлым русского народа. А в былые века морская служба не обходилась без невзгод и лишений.

Экран мигнул. Теперь на нем возились в грязи две мощные девицы. Они окунали друг дружку с головой в жижу, били кулаками по лицу, с визгом и ревом топтали ногами.

— Ты эту благодать хотел смотреть? — со злостью спросил сына Иван Иванович. — На, смотри! Вершина юнитской культуры! — И демонстративно отвернулся к стене.

— А ты предлагаешь мне с утра до ночи упиваться ансамблем ложечников или оркестром балалаечников?

— Прекрати кривляться!

— И ты не передергивай!

Отец выключил телевизор, швырнул пульт на ковер и, поднявшись с дивана, ушел курить на лоджию. Петр остался в комнате — один на один с головной болью.

И вот тут капитан третьего ранга ощутил всеми фибрами моряцкой души, что больше не может терпеть подобные разговоры. Потратить на них драгоценный отпуск, когда на Малайе ждет его любимая, — явная глупость. И после завтрака военмор в сопровождении кондуктора отправился в комендатуру — выправлять проездные документы ДОМОЙ.

Это был торжественный прощальный обед. Отец, словно бы искупая свою непризнанную вину, расстарался на славу. Готовил все сам, от помощи категорически отказался. Заперся на кухне и кашеварил с ожесточением — будто сражался с невидимым врагом.

Петр пригласил отобедать с ними Аристарха Спивакова. Отец был не против. Он подсознательно искал в кондукторе союзника — сына хотелось победить, а победив, не растоптать, а перетянуть на свою сторону.

Первый тост Сухов-старший поднял за честное русское воинство. Чокнулись гранеными стопками. Выпили, не закусывая.

— Между первой и второй перерывчик небольшой, — скороговоркой пробормотал отец и снова наполнил стопки.

— За что пьем? — спросил Петр и сам себе ответил: — За тех, кто в море.

Выпили по второй.

Кислые щи были отменные. И деревенская сметана — выше всяких похвал. Спиваков наворачивал за обе щеки. А Суховы молча дырявили друг друга взглядами — словно в гляделки играли. Наконец Иван Иванович не выдержал и отвел глаза. Буркнул:

— Мертвые сраму не имут. — И взялся за ложку.

— Ты это о чем?

— Хорошо, что мать твоя не дожила…

Кондуктор замер над тарелкой.

— Ай-й! — только и вырвалось у Петра. Стыдить отца было бессмысленно.

— Народ тебя уважает, верит в тебя. Знали бы люди… — глухим голосом произнес Сухов-старший.

— Батя, и для чего ты мне все это говоришь? Что, по-твоему, я должен делать?

— А это уж что совесть тебе велит, сынок.

— Я присягал Объединенному Человечеству. И совесть велит выполнять данную мною присягу.

— Вот ка-ак… — протянул Сухов-старший. — А тебе не кажется: нет ничего зазорного в отказе поклоняться ложным богам? Они — ложные; поэтому клятва, данная им, не стоит и гроша ломаного.

— Я не верю в Бога, батя. Если я и готов поверить в некую высшую силу, то лишь в Великий Космос.

— Тем более.

— Тем более что?

— Ты давал присягу не богам, а обычным демагогам.

— Все до одного двадцать миллиардов человек — демагоги? Или имеются исключения?

— Не играй словами, сынок. Не уподобляйся юнитским политиканам. Ты отлично понимаешь, что я хочу сказать. Хоть и косноязычно, но я пытаюсь объясниться с теми, кто идет следом. С молодыми. С тобой и тебе подобными.

Иван Иванович резким движением отодвинул тарелку недоеденных кислых щей. Щи плеснулись на белую клеенку, украшенную орнаментом из якорей. У русскоязычных землян ветхозаветные клеенки снова вошли в моду. Кое-кто из философов даже нашел в этом факте очередную сублимацию пресловутого русского духа.

— Вот ты скажи мне: чем дышит молодое поколение русаков? Что для вас главное в жизни? Ради чего вы кладете свои буйные головы?

— Откуда мне знать? — Петр не собирался отвечать за целое поколение, а то и за два. — Чужая душа — потемки. Я — человек служивый.

— А твои офицеры и матросы? Ты обязан знать, что у них деется в черепушках. Иначе ты — никудышный командир.

— Это только в песне поется: «Кипит наш разум возмущенный». На самом деле люди просто хотят жить и вовсе не рвутся умирать — даже за самую красивую идею.

— А вот тут ты брешешь, сынок. — В глазах Сухова-старшего загорелся нездоровый огонь. — Ради дурных идей погибли сотни миллионов. Ради светлых — миллиарды. Так было и так будет.

На второе Иван Иванович подал тушеную зайчатину с жареной картошкой и моченой брусникой. Запивать это блюдо полагалось «Зверобоем» — покупной водкой, которую он настоял на десятке целебных трав.

— Не страшно туда возвращаться, сынок? — спросил отец, разливая настойку.

— С какой стати? — удивился Петр.

— С той самой — не прикидывайся дурачком. Твое лицо больше не твое — его склепали коновалы. Я трогал твою кожу — она чужая, гладкая как подошва утюга. — Сухов-старший дотронулся костяшками пальцев до щеки сына и тотчас отдернул руку. — Твои глаза стали зеленее и меньше размером — таких глаз не могло быть в семействе Суховых. Ты утратил половину своего тела — и ничего не заметил. Но я-то чую рядом с собой чужую плоть и кровь…

Иван Иванович остановился, перевел дыхание. А его сын против воли начал ощупывать правую щеку, висок, подглазье. Кожа как кожа. Разве что действительно гладковата. Но это бывает от непривычной воды или нового мыла.

— Ты возвращаешься назад — в обжигающий вакуум. Он ненавистен человеческому естеству. В бесконечную пустоту, которую можно заполнить только грязью и смертью.

— Это лирика, батя. А я — солдат. И другой жизни я не знаю. И не желаю себе.

— Плохо, сынок. Плохо, что ты не умеешь жить нормальной жизнью. Боишься ее — и уничтожаешь везде, где только можешь. Но помни: у тебя есть родина — и она ждет.

Голос у Ивана Сухова был глухой, но на туго натянутом нерве, за душу брал. Слушая отца, Петру завыть хотелось. Но плакать он разучился еще в сопленосом детстве.

И тут вдруг военмору подумалось: «А ведь в последний раз старика увижу. Плачь — не плачь». Поэтому эту встречу надо закончить правильно. Чтоб ворчливый старик почувствовал, что он не один на белом свете, что его любят и простят ему любые слова и дела.

Хотя с чего бы Ивану Сухову помирать? При нынешней-то медицине да в шестьдесят один год? Но Петр почему-то знал: в следующий приезд в Париж, он пойдет к отцу не в многоквартирный Октагон в Новых Черемушках, а на поросшее березками кладбище Новый Монмартр. И это предчувствие утраты было острым до боли.

Военмору предстояло лететь на стратосфернике «Париж — Коломбо». На тропическом Цейлоне сходились многие сотни маршрутов, ведь над Старой Землей висит лишь одна пассажирская станция для гиперперелетов и функционирует только один космический лифт. Считается, что такому захолустью достаточно и одного комплекта.

— Сроднился я уже как-то с вами, — пробормотал Петр Сухов, прощаясь с Аристархом Спиваковым в аэропорту Орли. — Жаль расставаться. Мы бы с вами отлично сработались.

— Да и я попривык… — Кондуктор печально вздохнул. — Но что поделаешь?

— У меня предложение, Аристарх Львович, — осенило капитана третьего ранга. — А не отправиться ли вам снова на флот?

Открыв рот, Спиваков, замер в центре просторного зала. Он явно не ожидал такого предложения.

— Пойдете служить ко мне на корвет? Корабельная служба не в пример тяжелее парижской, но ведь вы тоскуете по космосу.

— Спасибо за доверие, Петр Иванович, — наконец пробормотал кондуктор.

— Времени мало, Аристарх Львович. Решайтесь! Есть сомнения — оставайтесь тут.

— Да я двумя руками «за». Но размышляю, как бы начальству голову задурить. А то и к вам не отпустят, и здесь жизни не будет.

— Есть у меня один знакомец в контрразведке… Ваши начальники решат, что будет надежнее, если вы днем и ночью станете за мной приглядывать. Все равно ведь кого-нибудь ко мне приставят. Так пусть лучше вас. В адъютанты вас хочу записать.

— Хитро придумано. — Спиваков усмехнулся. — Договорились, Петр Иванович.

Глава шестая

Внутренний голос

Капитан третьего ранга Петр Сухов летел на трансгале к своему второму дому — на жаркую планету Малайя. Спроси сейчас Петра: «Куда ты летишь, моряк? К кому так спешишь?», он бы ответил без малейших сомнений: «К ней. К моей Марусе».

Трансгалактический гиперлайнер «Катти Сарк» тащился едва-едва — за каждый прыжок преодолевал по двести парсеков. Военмору стало невтерпеж, несмотря на тысячи фильмов на выбор и бесплатные коктейли, которые были в его распоряжении. Сухов поднялся из кресла в салоне первого класса и отправился прямиком на капитанский мостик.

Перед началом полета капитан трансгала пожелал пассажирам спокойного путешествия и представился: Сергей Павлович Беринг. «Почему бы одному русскому моряку не помочь другому русскому моряку?» — подумал Петр. Моряки дальнего плавания обычно уважают военный флот. Многие из них сами служили когда-то или мечтали служить.

У Петра Сухова на пути встал стюард. Он узнал знаменитого военмора, улыбнулся и попросил автограф, а потом вежливо посоветовал вернуться на свое место. Капитан третьего ранга с трудом уговорил стюарда вызвать кого-нибудь из пилотов. Из командного отсека к Петру вышел второй пилот: сухопарый индус с большими карими глазами, темной до черноты кожей и прической, похожей на два сложенных вороньих крыла. Сухов попросил встречи лично с капитаном Берингом. Индус был непреклонен:

— Правила гиперполетов запрещают контакты пассажиров с капитаном судна.

Сухов не собирался отступать. Переговоры тянулись бы еще долго, но в люке командного отсека показалась колоритная фигура. Это был типичный морской волк: в старинной капитанской фуражке с крабом, с кирпичным, иссеченным ветрами лицом, с жесткой седой бородой и зажатой в зубах курительной трубкой из верескового корня.

— Капитан Беринг к вашим услугам. Чем обязан, сэр? — произнес он на дробленом, раскатистом английском. У капитана был сиплый бас.

— Капитан третьего ранга Петр Сухов. Прошу нарушить священные правила… — Военмор не договорил, ибо Беринг приглашающе махнул рукой:

— Не стойте в дверях — тут жуткий сквозняк. Заходите-заходите, — заговорил по-русски, но тоже с сильным акцентом.

— Благодарю вас, сэр.

Командная рубка поражала своими размерами. Большущая, как спортзал. «Зачем здесь столько места?» — подумал Петр. Полдюжины вахтенных офицеров сидели вдоль переборок у пультов, упершись глазами в экраны. Середина рубки была пуста, если не считать лифтовую площадку. Колодец аварийного лифта вел в спасательный отсек с катерами и шлюпками.

Как выяснилось, капитан трансгала любил общаться с интересными собеседниками, чтобы коротать полет со множеством мелких прыжков, нудных подлетов и осторожных причаливаний. Суда на таких маршрутах прозвали «подкидышами», даже если этот подкидыш был размером с гору. И на прием и выгрузку пассажиров у трансгалов уходило больше времени, чем на сами прыжки.

Беринг разместил гостя в свободном кресле у экрана переднего обзора. Вахтенные были заняты делом и на Сухова внимания не обращали. Капитан же в управление полетом не вмешивался. Пока жареный петух не клюнет.

— Скажите мне, Петр Иванович, — начал Беринг после пары пустопорожних, произносимых ради приличия фраз. — Вот вы — боевой офицер и знаете ситуацию не понаслышке. Ради чего мы грыземся с хаарцами? Что не поделили?