Пациент доктора Паарелбакка

* * *

Я выругался по-чешски, громко и грубо, как человек, уверенный, что в ближайшем окружении нет никого, кто бы его понял. 1

На штанине, моих серых брюк расплывалось пятно — след белого вина, пролитого сидевшим рядом толстоватым, низенького роста мужчиной. Одним глазом он смотрел на мое колено, а другой его глаз, казалось, был устремлен на кроны платанов в саду ресторана «Пилатус-блик», расположившегося под скалой на берегу Фир-вальдштетского озера.

— Ах ты, боже мой! Соотечественник, земляк! — громко воскликнул толстяк. — Вот так случай!

Люди, сидевшие за соседними столиками, стали оглядываться, но этот коротышка не обращал на них внимания. Он схватил салфетку и принялся тереть ею мое колено, на которое за минуту до того опрокинул свой стакан с белым шабли.

— Жаль, что наше знакомство началось так неудачно, — тараторил он, — но то, что плохо начинается, может хорошо кончиться. — Потом он обернулся к официантке и крикнул ей: — Розмари, э флешли высс вы! — что означало просьбу принести ему бутылку белого вина.

Вел он себя высокомерно, словно весь этот летний ресторан с видом на гору Пилатус и на виллы богачей на зеленом мысу Каштаниенбаум по другую сторону бухты принадлежал ему.

— Покорнейше прошу извинить и не сердиться на меня, земляк! Я ведь нечаянно. И давайте замоем этот неприятный эпизод.

Прибежала официантка. У нее было вытянутое плоское лицо, обрамленное крашеными волосами цвета перезрелого овса; ноги с отекшими щиколотками. На животе над коротким передничком болталось на пояске официантское портмоне, и вообще она выглядела так, словно была на последней стадии беременности.

Поставив перед нами бутылку белого вина, официантка неуклюже поклонилась и ушла.

Это было 9 августа. В 15 часов 30 минут среднеевропейского времени.

А мужчину, который теперь одним глазом уставился на носок моих ботинок, а вторым рассматривал безоблачное небо, звали Ян Вихерт. Он жил и работал в Швейцарии уже одиннадцатый год. Начав со страхового агента, он дослужился здесь до должности инспектора страховой фирмы «Вадтунфалл». И за это же время, взбираясь вверх по лестнице страховой иерархии, он превратился, по документам пражского центрального управления — после одного очередного и двух внеочередных повышений — из старшего лейтенанта Вихерта, отправившегося в конце августа 1968 года участвовать в невидимом сражении на так называемом тайном фронте, в подполковника Вихерта.

Вихерт поднял стакан и поглядел на него против света — есть ли в вино искра, — и снова по всему летнему ресторану разнесся его голос:

— Так за ваше здоровье, земляк! И еще раз прошу вас извинить меня за это пятно на брюках!

Итак, спектакль у нас получился.

За нами могли следить хоть сто двадцать филеров, и все равно глаза у них остались бы только для слез. Ян Вихерт между тем с салфеткой в руке снова наклонился и занялся пятном на моем колене.

— Ну, как? — спросил он, немного погодя.

— Чисто. Чисто, будто слово божье, как говаривали наши предки.

— А в остальном?

Ян Вихерт разложил на столе страховые полисы, и я склонился над ними, делая вид, что старательно их изучаю, а тем временем шепотом я обрисовывал ему картину того, что делалось и делается вокруг меня с момента «избрания мной свободы». Я старался говорить по существу и кратко, хотя горло у меня сжималось от волнения и радости. Ведь это был мой первый контакт с родиной. И вопреки здравому смыслу в голове у меня мелькала мысль, что Ян Вихерт, хотя и торчит здесь уже столько лет, в сущности, в лучшем положении, чем я, — ведь у него постоянная связь со своими. А для разведчика это самое главное, и не только потому, что он имеет возможность передать собранные сведения, а потому, что контакт, пусть даже минутный, избавляет его от чувства одиночества.

Я умолк.

Ян перевернул лист страхового полиса и тихо произнес:

— Они тебя проверяют. Им ничего не известно. Иначе они пошли бы на прямые действия.

— Я тоже так думаю. Хотя, может быть, они играют на моих нервах и щдут, пока я не упаду перед ними на колени, созрев для первого допроса?

— Возможно, конечно, — ответил Ян, — хотя и маловероятно. Рик будет в Праге под нашим постоянным наблюдением.

— С ним надо поосторожней. Он проныра и неплохо ориентируется в наших краях.

— Не волнуйся. За ним будут присматривать, как за грудным младенцем. И о Марии не беспокойся. А сейчас послушай, что я тебе скажу. Это наш последний личный контакт. Теперь, вплоть до возвращения, переходи на косвенную связь.

Я кивнул молча: что толку спрашивать — у центрального управления, видимо, были веские основания для столь строгих мер предосторожности. Попросту говоря, вокруг меня, судя по всему, становилось жарко. Впрочем, я и сам это чувствовал. Ну ладно, ничего не поделаешь. Буду, как говорится, «и один в поле воин».

Я опять смотрел на себя словно бы со стороны. Без всяких сантиментов.

Мера, предпринятая Центром, была целесообразной, имела свой совершенно ясный рациональный смысл, и я ее принимал. С восторгом или с неохотой — это не имело никакого значения.

Я отхлебнул глоток шабли. Оно было приятно терп-коватым и оставило во рту легкий привкус малины. По озеру моторная лодка мчала за собой водного лыжника; вода веером взвихрялась из-под его ног, сверкающая и почти белая на фоне темно-голубой глади озера; вдали под красными парусами бесшумно скользила яхта, а белые виллы на зеленом мысу походили издали на кусочки сахара.

Из глубины ресторана на террасу доносился запах жарящегося мяса. За холмом приглушенно гудели десятки машин, проносившихся по автомагистрали, а неподалеку от нас в песке играли две белокурые малышки.

Ян Вихерт изложил мне систему связей, аварийных сигналов и предусмотренные пути отхода на случай крайней опасности.

— Шеф передает тебе привет, — сказал он. — И Батек Плихта тоже. Особо просит передать тебе следующее: если ты заподозришь, подчеркиваю, только даже заподозришь, — он уставился на меня одним из своих темных глаз, а другим в это время испытующе разглядывал скальные склоны за рестораном, — что-либо неладное, сразу же свертывай все и возвращайся домой.

— А Шульц?

— Я сказал тебе ясно, Ярда. Таков приказ руководства. Прежде всего твоя безопасность. Пойми, ты не должен попасть им в руки!

Я знал — приказы не обсуждаются. А в разведке это правило тем важнее, чем большая свобода действий в деталях предоставляется разведчику. По я был перенапряжен, мне надо было расслабиться, и оттого я позволил себе немного поспорить.

— Слушай, неужели я отправился за Шульцем через Швейцарию за тысячу верст для того лишь, чтобы портить себе первы? Если я не привезу Шульца, то все это предприятие не стоит и выеденного яйца.

Это было, конечно, неверно.

Даже только то, что тут со мной произошло, позволило нам выявить новую систему в действиях противника. Мы знали теперь по меньшей мере о трех сотрудниках ЦРУ, о которых прежде не имели представления. Барри Рейнолдс, доктор Рик да, пожалуй, и господин Готфрид Ауфдермауэр. Это было то положительное, что я вполне мог отнести на свой счет. Однако основной проблемы все это не решало.

— Повторяю, — тихо, но твердо проговорил Ян Вихерт, — ты не смеешь провалиться. Еще раз: если ты увидишь или только заподозришь, что вокруг тебя затягивается петля, ты обязан, понимаешь, обязан немедленно прекратить свою деятельность.

Я кивнул.

— Что нового о Шульце?

— По данным наших сотрудников в Голландии, его должны выписать из санатория вероятнее всего в конце декабря.

— Здорово живешь. За это время его там искорежат, как свинья огород! — вспылил я.

— Не кипятись! — сердито буркнул Ян.

И сердился он справедливо. Я становился просто невыносим. Даже для самого себя.

— Ему разрешили прогулки два раза в неделю, — продолжал Яи, — по вторникам и субботам. Наши направили туда особую группу, которая вела за Шульцем наблюдение во время этих его прогулок с женой. Он ездит то к небольшим озерам, то к морю. Иногда заезжает к себе домой. Эти поездки занимают примерно пять часов.

Я перевернул следующий лист страхового полиса.

Под ним оказались фотографии, при виде которых я чуть было не вскочил со стула.

На них был изображен Бобин. Его продолговатое, замкнутое лицо с незнакомыми мне доселе глубокими складками вокруг рта и вроде бы потускневшими глазами.

Бобина вела под руку супруга. Я всмотрелся в ее округлое лицо с ярким, несколько чувственным ртом, кокетливо вздернутым носиком и широко распахнутыми глазами.

— Лакомый кусочек! — заметил Ян Вихерт.

— Да, — согласился я, — но… обрати внимание на ее глаза.

В ее глазах ощущалось какое-то напряженное, настороженное ожидание и алчность, которые резко контрастировали с ее, казалось бы, совсем юным лицом. Еще одна фотография Бобина. На этот раз аппарат нашего сотрудника запечатлел его одного на берегу моря. Светлые пенистые волны подкатывались почти к самым его ногам, расстегнутый плащ развевался по ветру. Этот снимок особенно ярко отражал — как и некоторые другие фотографии, сделанные во время наблюдения за Шульцем, — атмосферу полного, странного и какого-то безнадежного одиночества.

На следующем снимке Бобин стоял с женой у БМВ-2002. Моя память автоматически зафиксировала но-_ мерной знак автомобиля.

— Во время прогулок их кто-нибудь сопровождает? — спросил я.

— Нет. Ездили они всегда только вдвоем. Ребята занимались ими три недели. А потом еще раз в течение четырнадцати дней.

— Это может означать только одно…

— Верно, — не дал мне досказать Ян Вихерт, — это с наибольшей вероятностью свидетельствует, что надзор за ним возложен на нее. Точнее — именно на нее. Ребятам удалось забраться однажды в их машину и осмотреть ее. В ней они обнаружили радиопередатчик. Включается он и настраивается через прибор для сушки стекол, а микрофон встроен в печку.

— Так вот оно что! Значит, мадам Шульцова работает на господ с противной стороны?

— Похоже, так.

— А чем она занимается в свободное время? Вы соблаговолили поинтересоваться?

Ян Вихерт выдал мне целый список роскошных ресторанов, дорогих баров и шикарных клубов, которые посещает сия дама в сопровождении мужчин. Имена ее кавалеров установлены, но пока они ни о чем не говорят. Возможно, это просто, мягко говоря, «друзья», но не исключено, что и профессионалы из голландской или американской секретной службы. Вихерт перечислил мне первоклассные ателье и модные салоны, услугами которых регулярно пользуется Гана Шульцова. Подведенные им итоги ее ежемесячных расходов превышали даже очень высокий оклад ее супруга примерно на две тысячи голландских гульденов. То есть на сумму, которая па дороге не валяется.

Вывод был ясен. И лично для меня отнюдь не утешителен.

Но, с другой стороны, все эти данные подтверждали наши предварительные предположения и выводы, к которым мы пришли еще в Праге. Я вспомнил профессора Плигала и его суждение о том, что доцент, инженер, кандидат наук Мартин Шульц для своей жены — дочери Виноградской шляпницы и мелкого лавочника — всего лишь привратник, открывший ей дверь в общество, в которое без него она никогда бы не попала.

’Это суждение находило полное подтверждение, хотя в изменившихся ныне условиях и обретало несколько иную форму.

— Что еще известно нашей фирме о ее нынешней личной жизни?

— Ее регулярно посещает заместитель доктора Па-арелбакка, некий доктор Картенс. И сочетает, так сказать, приятное с полезным. Так что с ним тоже все ясно.

— Да, этот господин, по всей вероятности, связной либо резидент. А, общаясь с женой Бобина, заодно, видимо, и скрашивает свои служебные обязанности. Нет ли в окружении Шульцовой человека по имени Гайе ван Заалм?

— Пока никаких данных, — ответил Ян Вихерт.

Я кивнул удовлетворенно.

— На основании всего установленного Прага пришла к заключению, что эту операцию действительно лучше всех можешь провести именно ты, поскольку у тебя есть естественный мостик, ведущий к Шульцу, — дружба с ним с детских лет. А обостренная эмоциональность, осознание, что нет ничего ценнее друзей молодости, — болезнь, весьма распространенная среди эмигрантов, — принимает характер чуть ли не убийственной эпидемии… Кроме того, — продолжал Ян Вихерт, — запомни следующее…

Он сообщил мне, что время начала операции по непосредственному освобождению Бобина должен установить я сам. Это как обычно: полная ответственность и ограниченные возможности.

— И наконец, — добавил Ян Вихерт, — Центр утвердил тебе разработку того типа в Голландии.

Фотографии исчезли в его кармане.

Вихерт ткнул пальцем в одну из граф страхового полиса, и я расписался. Затем я вынул кошелек, отсчитал четыреста франков — первый страховой взнос, — а он протянул мне квитанцию.

Итак, я застраховал свою жизнь от несчастного случая в страховом обществе «Вадтунфалл» и притом непосредственно у инспектора этого почтенного учреждения Яна Вихерта.

— Отлично, отлично, земляк, вот увидите — вы не пожалеете! — разведя руками, воскликнул Вихерт и, обернувшись, спокойно огляделся по сторонам.

Довольно полный мужчина с рыжеватыми волосами устремил на нас взгляд своих водянисто-голубых глаз. Две седовласые дамы, попивавшие за соседним столиком кофе со сливками, наклонили головы, делая вид, будто вообще не обращают на нас внимания.

Сидевшие за соседними столиками, хотя и не понимали содержания нашего разговора, вполне уяснили тем не менее смысл происходящего: разбитной страховой агент, «ауслендер» (иностранец) — термин, в устах швейцарцев звучащий с нескрываемым отвращением, — привязался к своему соотечественнику и уговорил его подписать страховой полис.

— Розмари, дай два кофе со сливками и два коньяка! — крикнул по-лемецки Вихерт.

Я вынул кошелек.

— Да ты что, земляк?! Плачу я. Обмываю сделку! — замахав на меня руками, завопил Ян. — Рюгельд ви сагет бай унс! — повторил он в расчете на публику.

Те, кто услышал его, насупились еще больше — швейцарцы не любят пришельцев, выдающих себя за аборигенов.

Официантка поставила перед нами чашки и рюмки. Мы чокнулись и молча выпили.

Всю эту комедию мы разыграли по первому классу. Подписанный страховой полис, который я уносил в своем кармане, полностью легализовал нашу встречу. А мне больше ничего и не было нужно.

— Извини, Барри, но я полагал, что в фирмах, которые на Востоке называют капиталистическими, больше порядка, — сказал я.

Барри Рейнолдс подкрутил свой гусарский ус, ухмыльнулся и спросил: г

— Что тебе опять не по духу, дружище? Вы, выходцы с Востока, только и знаете, что все критиковать.

Близился конец сентября. За окнами кабинета заведующего торговым отделом фирмы «САССЕКС Кеми инкорпорейтед» стлался легкий утренний туман. Теплый и успокаивающий. Я смотрел на него и не спешил с ответом. Теперь я мог позволить себе даже некоторую толику дерзости: пробыв почти два месяца в Испании, я не только в деталях выяснил конкурентоспособность препаратов «САССЕКСа» на испанском внутреннем рынке, но и придумал рекламный трюк, который с первых же минут повысил спрос на них почти на целый процент. И это только начало!

Короче говоря — успех был полный. А главное — я подтвердил свою легенду: доказал, что я действительно коммерсант. Напористый и деловитый, для которого превыше всего интересы фирмы, во всяком случае, пока она за это платит. А она мне за это платила. Теперь я мог уже вернуть часть долга обществу беженцев, сменить в автоторговой фирме «Бюльманн» уже отслужившую свой срок машину «ауди-100 ЛС», которую я изрядно погонял по дорогам Испании, на модный двухместный японский «дацун-240», легко набиравший на хорошей автостраде скорость до двухсот километров.

И это было еще далеко не все.

Мне предоставили самые разные совершенно секретные данные и убедились, что я обращаюсь с ними в строгом соответствии с предписаниями. (Домой я привезу то существенное, что запомнил.) По возвращении аз Испании я обнаружил по едва приметным, но для настоящего разведчика достаточным признакам, что у меня в квартире производился обыск. Относительно его результатов я мог быть спокоен: они не могли найти ничего, потому что ничего компрометирующего я у себя не хранил.

— Ты спрашиваешь, что мне не нравится, Барри? — ответил я вопросом на вопрос. — Да то, что вы обращаетесь со мной как с мальчишкой. Едва я освоился в Испании и смог бы там вовсю развернуться, как ты хочешь загнать меня в Голландию.

Поездку в страну, прославившуюся своими тюльпанами, каналами и ветряными мельницами, Барри Рейнолдс предложил мне сразу же после моего возвращения из Испании. Таким образом, моя операция приблизилась вдруг к критической точке.

Теперь мне следует больше, чем когда-либо прежде, взвешивать каждое свое слово. Во всяком случае, принимать это предложение с восторгом никак не следовало, чтобы не вызвать и тени подозрения. Но уклоняться и отнекиваться тоже надо было, как говорится, в меру. Иначе, принимая во внимание мои заслуги перед фирмой, они могли бы посчитаться с моими возражениями, и таким образом я сам себя загнал бы в тупик.

Рейнолдс протянул руку к ящику, где у него обычно стояла бутылка виски.

— Оставь, Барри. Я теперь не могу видеть ничего крепче сепарированного молока. Ведь испанские вечеринки — это же какой-то ужас! У парней там, кажется, нет ни печени, ни почек.

— Давай выпьем чуточку, — настаивал Барри.