Севастопольские акации

Сергей Мартьянов

СЕВАСТОПОЛЬСКИЕ АКАЦИИ

Вся застава знала про мою любовь к Даше Захаровой, лучшей из девушек Севастополя, и только начальник наш, капитан Замашкин, как будто не замечал этого. Во всяком случае, он не вызывал меня к себе и не говорил: «Очень хорошо, товарищ Рябинин, что вы любите такую замечательную девушку, предоставляю вам десять суток отпуска, поезжайте в Севастополь и повидайте свою Дашу». А встретиться с ней мне нужно было непременно, и как можно быстрее.

И вот почему. В последнем своем письме Даша как бы между прочим сообщила, что недавно выступала с художественной самодеятельностью в матросском клубе и что потом танцевала там с каким-то мичманом. И будто бы мичман этот четыре раза наступил ей на ногу и вообще нисколечко не понравился. И все, больше о мичмане ни слова.

А теперь представьте себе девушку девятнадцати лет, черноглазую, смуглую, белозубую, с лицом русской боярышни. Косы, уложенные на голове венцом и повязанные, словно кокошником, узким платочком, еще больше усиливали это сходство. Дружили мы с девятого класса, вместе составляли шпаргалки, вместе ныряли с подножия памятника затопленным кораблям, вместе лазили по развалинам старинных бастионов, знали каждый камень на Малаховом кургане. Провожая меня на границу, она просила писать ей почаще. Я обещал.. Первый год мы переписывались чуть ли не каждую неделю, хотя это и было мне трудновато: терпеть не могу писать. Потом я стал отвечать все реже, а последнее письмо послал месяц назад. Мне казалось: достаточно того, что я все время думаю о ней.

И вдруг — мичман!

Будто ударило меня в самое сердце. И не потому, что я здесь по горам лазаю, света божьего не вижу, а она там танцует, нет. Страх охватил: еще месяц, еще неделя, и я потеряю Дашу. Совсем, на всю жизнь!

Я-то хорошо знаю, что собой представляют моряки-севастопольцы. Бывало, сидишь дома вечером, часов в одиннадцать, а под окнами: «Шлеп-шлеп... шлеп-шлеп...» Матросы по мостовой топают. От девчат, из городского увольнения, возвращаются. Многих, ох, многих увозили с собой после демобилизации!..

Не-ет, ехать надо, и как можно быстрее! Но не скажешь ведь об этом начальнику заставы. Из-за ревности еще никого домой не отпускали. Словом, мучился бы я и страдал, наверное, до сих пор, если" бы не мое любопытство. Шел я по границе и заинтересовался горным козлом. Стоял он на вершине скалы; стоял, стоял и вдруг как подпрыгнет! И пошел... Только его и видели. Интересно, думаю, кто же его спугнул? Медведь, барс или человек? Решил проверить. Полез наверх и увидел следы человека. Не сразу, конечно, на коленях брюки до дыр протер. В общем обнаружил следы нарушителя границы. Не стану рассказывать, как я его задержал, замечу

только, что пришлось пять километров бежать по -следу и даже сапоги скинуть, чтобы легче было. Главное — мне отпуск за это был положен. Таков порядок.

Через неделю приехали на заставу начальник отряда и какой-то гражданин в очках. Приглашают меня в канцелярию. Иду, волнуюсь, но докладываю по всем правилам:

— Товарищ полковник, по вашему вызову явился!

Он поздоровался со мной за руку и сказал гражданину:

— Вот, познакомьтесь, это и есть рядовой Ряби-нин. У него и возьмите интервью.

«Не мог выбрать другого времени!» — подумал я. А корреспондент вышел со мною во двор, пригласил сесть в легковую машину, сам сел и захлопнул дверцу. Оказались мы с глазу на глаз. И это мне тоже не очень понравилось.

Сижу молчу. И он молчит. Снял очки, аккуратно протер, взглянул мимо меня близорукими глазами, снова надел.

— Чем вы занимались до призыва, товарищ Ря-бинин?

— Ничем. Учился, потом в армию взяли.

— А родители живы?

— Никак нет, — говорю, — погибли во время бомбежки.

— Так... А как же вы... — не договорил корреспондент, но и так было понятно.

Объясняю, что меня моряки эвакуировали, а после войны забрал обратно дядя, у него и воспитывался. Говорю, а сам посматриваю на крыльцо: не выскочит ли дежурный, не позовет ли к полковнику.

— Ну, и как же вы задержали нарушителя?

Рассказываю, как следы обнаружил.

— Интересно! — воскликнул корреспондент. — Наблюдательный вы человек. Так, и что же было дальше?

— А дальше, говорю, я пошел по этим'"следам и шел до тех пор, пока не увидел впереди нарушителя.

— А не боялись, что он вас убьет?

Тут мне стало даже немного смешно. Но вслух сказал:

— Не помню. Может, и боялся, — и посмотрел на свои ручные часы.

— Вы куда-то торопитесь?

Меня вдруг осенило:

— Так точно, в наряд по охране границы.

— Да? Очень интересно! Вот я и отправлюсь вместе с вами.

И дернуло же меня за язык! Ухватился как утопающий за соломинку:

— Нужно получить разрешение.

Корреспондент усмехнулся:

— А вы не беспокойтесь, я получу.

Вот ведь какой настырный!

Отпустил он меня, ушел в канцелярию, а через несколько минут появился капитан Замашкин. «Вы что, — говорит, — обманываете корреспондента центральной газеты? Ни в какой наряд я вас сегодня не назначал. Вы что?» — И так нудно и некстати он меня отчитывал, что я этого корреспондента прямо-таки возненавидел.

Прицеливался он в меня из фотоаппарата, расспрашивал о чем-то капитана, выезжали они с ним куда-то на лошадях, а я делал свои дела и все думал: поеду или не поеду к Даше?

И вот наступило время боевого расчета. Капитан зачитал приказ: рядовому Рябинину— благодарность и десять суток отпуска с поездкой на родину.

Десять суток — это без дороги. Да на дорогу в оба конца полагалось еще дней десять: ехать было далековато, около трех тысяч километров. Если вы поедете к нам на заставу, скажем, из Москвы, то добираться нужно так: сначала до Ташкента, потом до города Оша, затем по знаменитому Памирскому тракту до Гульчи и Софи-Кургана, далее свернуть влево, на Иркештам, а там уже до нашей заставы рукой подать. Вот и представьте себе мой путь, только в обратном направлении.

Обстановка позволила выехать мне только через поделю: в горах произошел обвал, и мы оказались отрезанными. Пришлось расчищать дорогу всем личным составом. От сна и отдыха отрывали время.

И, пока я ворочал и сбрасывал камни, все думал, как буду проводить отпуск. В первый же день приду к Даше и выясню насчет мичмана. Пусть не думает, что я бесхарактерный. На второй день пойдем с ней на море. Лучше всего к памятнику затопленным кораблям— это наше любимое место. В третий день поедем на Учкуевский пляж. Четвертый проведем на Мамаевом кургане и Сапун-горе. Пятый — в Панораме, Аквариуме и Военно-Морском музее. На шестой день съездим, пожалуй, к знаменитым Бай-дарским воротам. Седьмой посвятим Балаклаве. Восьмой и девятый — снова море. Десятый... Как провести десятый? Просто будем бродить по городу. Я и Даша. Двое.

Ну, а если все-таки мичман?.. Я старался больше не думать об этом.

И вот завал расчищен, можно ехать.

Стоял конец мая, перевалы впереди были открыты. Между прочим, полковник с корреспондентом к нам первыми на машине пробились. А второй, как только кончили мы все работы, приехала автолавка Военторга. С ней и было решено отправить меня в Гульчу.

— С сегодняшнего дня считайте себя в отпуску, — сказал мне капитан Замашкин.

Командовала товарами знакомая всей границе Нина, девушка симпатичная, но болтливая. Ко мне она была почему-то неравнодушна.

— Привет, Петик! — обрадованно сказала она, завидев меня из своего железного фургона.

— Ладно, — говорю, — давай скорее продавай свои шундры-мундры.

Но торговля что-то не подвигалась. Нина больше рассказывала всякие новости, чем занималась своим делом. У лавки скопилась очередь.

— Ты можешь работать в темпе?— спросил я, залезая в фургон.

— А что?

— Ничего... Есть предложение, чтобы я встал вместе с тобой за прилавок и принимал деньги.

— Вставай, — согласилась Нина, а сама так и тает.

Торговля пошла бойчее, а на подковырки ребят и офицерских жен я не обращал внимания. Но когда Нина подсчитала выручку, то оказалось, что в кассе не хватало четырнадцати рублей и шестьдесят три копейки. Она подсчитала второй и третий раз — и опять тот же итог. На препирательства ушло еще около часа. Продавщица хоть и таяла от моего внимания, но счет копейке знала. Доказала, что это я обсчитался при сдачах. Пришлось выложить из своего кармана. А выезд отложили на следующее утро.

Всю ночь мне снилось, будто я никак не могу выкарабкаться из товаров ширпотреба, они засасывали меня, как омут, и я задыхался от запаха сапожной кожи, одеколона и карамели.

Наконец утром мы выехали. Вся застава провожала меня у машины, только Сеня Крышкин, наш повар, с постным лицом выглядывал из окна кухни. У него в Тамбове девушка была, а как узнала, что Сеня на границе кашу варит, вышла замуж за сотрудника уголовного розыска. Бедняга, не знал он о мичмане!

Я втиснулся в кабину между шофером и продавщицей; она прижалась ко мне упругим плечом. И хотя сидеть было не очень удобно и болтовня Нины вскоре надоела, настроение у меня было отличное. Я ехал в Севастополь!

Высокие горы провожали меня молчаливо и торжественно. Я даже посмеялся про себя отчаянной надписи, нацарапанной в одном месте над дорогой: «Кто был, тот не забудет, кто не был, тот побудет».

На Талдыкском перевале нас застигла пурга. Сверкал снег, свистел ветер. У обочины дороги стояла грузовая машина, под нею копался шофер. Мы, конечно, остановились.

— Загораем? — спросил военторговский водитель.

— Тормоза отказали.

Трудились мы до позднего вечера: откручивали и подкручивали гайки, натягивали тросы, продували компрессор и черт-те что только не делали. Оказалось, кроме тормозов, еще что-то испортилось.

Нина стала торопить своего шофера, у нее, видите ли, какие-то срочные дела в Гульче.

— Нина, —сказал я, отведя ее в сторонку. — Человек едет в Севастополь, к девушке по имени Даша. И то не ноет...

— У тебя есть девушка? — заинтересованно спросила она.

Больше всего ее этот факт удивил. Она сразу присмирела и потом молчала всю дорогу, до самой Гульчи. Только прощаясь со мною у ворот комендатуры, неожиданно высказалась:

— А ты все-таки дурак, Петя.

— Почему?

— Дурак, и все!..

Стояла тихая звездная ночь. Как-то очень остро ощущалась оторванность от всего мира. И вдруг из репродуктора, что на крыше комендатуры, донеслись знакомые позывные звуки футбольного матча, и голос Синявского возвестил:

— Внимание! Сегодня мы находимся на московском стадионе «Динамо»...

Я даже вздрогнул. Большая земля была где-то рядом. И еще представилось мне, что Даша, строгая и красивая, ходит с экскурсантами по Малахову кургану, или по Графской пристани, или по Четвертому бастиону и объясняет: «Внимание! Мы находимся на историческом месте боевой русской славы». (Она писала, что пошла работать экскурсоводом и теперь по десять раз в день рассказывает об адмирале Нахимове и матросе Кошке.) И так мне захотелось ее увидеть, вы себе представить не можете!

Но утром, когда я отправился «голосовать» на попутную шаиину, догнал меня секретарь бюро комсомола сержант Марат Хамсурия.

— Слушай, Петя, вот хорошо, что я тебя увидел!

— Взносы уплачены, — успокоил я секретаря.

— Я не о взносах, — Марат сверкнул своими черными очами. — Слушай, Петя, сегодня у нас встреча с местными комсомольцами.

— Ну и встречайтесь на здоровье!

— Слушай, Петя, — он заглянул мне прямо в глаза, — ты меня зарежешь, если не выступишь перед ними.

— Здравствуйте! Я же в отпуск еду.

— Знаю. Поэтому и обещал им, что выступишь именно ты. О задержании своем расскажешь, мобилизуешь на бдительность. А, Петя?..

Отказываться я не умел. Пришлось остаться до вечера.

Выехал только на следующий день.

В Оше уже в полном разгаре стояло лето. Пыль над базаром поднималась до самых небес. И опять перед глазами Даша и наш Севастополь. Солнце, море, бульвары и знаменитая белая акация. Сколько ее в городе! И на Приморском, и на Матросском, и на Историческом бульварах, и на всех улицах. Как сейчас помню, мы брели с Дашей по Приморскому бульвару. Вечернее солнце медленно опускалось в море. Огненная дорожка сверкала ослепительным блеском. Пахло морской водой и белой акацией. Я спросил Дашу: «Ты будешь меня ждать?» Она засмеялась: «Тебя же не скоро возьмут. Впереди целое лето». — «Я хочу сейчас знать», — настаивал я мрачно. Она ничего не ответила, сорвала веточку акация и спрятала в нее свое лицо. Уши у нее были пунцовые, как стручки перца на Ошском базаре, куда меня подвезла попутная машина.

Соскочил я с машины — и на вокзал. Вот старый киргиз трясется на ишаке, растопырив ноги. Вот караван верблюдов тянется навстречу, медленно звеня бубенчиками. Подумал, как бы я на них всю дорогу до Севастополя добирался, и смешно стало.

...Я ехал в поезде со скоростью шестьдесят километров в час. Чемодан и шинель мои лежали на самой верхней полке, рядом с трубами парового ото-плсиия, а я стоял в тамбуре и смотрел в окно. Поезд все дальше уходил от линии гор. На второй день пошла степь. Она цвела маками и была похожа на бесконечный красный ковер. Редко попадались навстречу белые домики станций и будочки, на которых написано: «Иссык-су», что значит «кипяток». Выходил я почти на каждой станции: интересно наблюдать за суетой привокзальных базаров, за незнакомыми тебе людьми и вообще за всем новым. Вот, например, на столбе висит большой колокол, а на нем славянской вязью написано: «Приобретен на средства крестьян села Павловки в ознаменование трехсотлетия дома Романовых». Интересно ведь, правда? Романовых и в помине нет, а колокол все висит и служит железнодорожному транспорту. Не удержался я, постукал костяшками пальцев. Звук низкий, глуховатый.

Где-то за Аральским морем любопытство мое обошлось мне дорого. Наблюдал я, как пожилая казашка, повязанная белым платком, словно тюрбаном, разливала воду по железным бачкам и привязывала их к верблюду. Верблюд лежал на земле около колодца, а в колодец воду слили из нашего поезда по длинному желобу. Вода здесь на вес золота, кругом пустыня: ни кустика, ни деревца. Казашка привязала один бачок, второй, третий, четвертый... В последнем была дырка, из нее бежал тонкий усик воды. Казашка торопилась. Она натянула повод, верблюд поднялся вначале ка задние ноги, потом на передние и встал. Казашка опять натянула повод, верблюд послушно наклонил голову; женщина села верхом на шею, и животное одним взмахом подняло ее на себя. Они поехали в степь — туда, где ждали воду.

Но не успели отъехать и шагов пятьдесят, как один бачок отвязался и упал на землю. Казашка не заметила это, она раскачивалась на своем верблюде как ни в чем не бывало. Вот растяпа! Подбежал, поднял бачок, помог привязать.

— Ой-бой! — замахала казашка руками. — Рахмет, рахмет!..

Поблагодарила, значит. Потом поудобнее уселась между своих бачков и медленно поехала дальше. Верблюд огласил степь громким ревом.

А поезд ушел. Только столбик пыли перед глазами да затихающий шум колес.

Я стоял на высокой насыпи, в тишине и полном одиночестве. У самой дороги — белесые, в рыжих кустиках пески; дальше, на горизонте, — синяя яркая полоска Аральского моря, и над всем этим — зеленоватое небо с тонкими золочеными краями далеких облаков. Я смотрел на все это и готов был зареветь от отчаяния, как тот верблюд.

Начальник станции, выслушав мои объяснения, укоризненно посмотрел на меня, вздохнул и принялся звонить в Уральск, чтобы в воинском вагоне с верхней полки сняли фибровый чемодан и шинель с солдатскими зелеными погонами.

— А как же со мной? — напомнил я.

— Эх, парень, парень... — проговорил он и обещал устроить на завтрашний поезд.

Всю ночь я провел, не сомкнув глаз: думал о Даше. Представляет ли она, где- я сейчас и что со мной? И кого видит во сне: меня или мичмана? В маленьком зале ожидания тускло горела лампочка, засиженная мухами. Пахло каким-то казенным, кисловатым запахом. Несколько раз я выходил на платформу, под яркие мохнатые звезды. Мимо проносились товарные составы, прошел пассажирский поезд «Москва—Алма-Ата». Может быть, дать из Уральска телеграмму? Нет, пусть все будет неожиданным. А что все?..

Начальник сдержал слово: устроил меня с комфортом в вагоне матери и ребенка. Я горячо поблагодарил его.

— В жизни, парень, всякое бывает... — загадочно произнес начальник.