Разбег

— Да, я уже наслышан о вас, — подтвердил Иргизов. — Как-нибудь приглашу к себе в гости. Я тут недалеко живу — возле, площади.

— Спасибо, Иван. С удовольствием принимаю ваше приглашение, — с благодарностью отозвался Ратх.

— Только, дорогой Ратх, не надо к нему и ко мне обращаться на «вы», — попросил Чары-ага. — Конечно, в Москве можно, — тут же отшутился бородач. — Москва большая. Но Полторацк — городок небольшой, можно называть друг друга на «ты».

— Ладно, друзья, — улыбнулся Ратх. — Прекрасные вы люди. И ты, Чары-ага, и ты, — Иван. Буду считать, что мне повезло в дружбе.

— Не ошибешься, — заверил Чары-ага. — Вместе будем строить новую жизнь, каждый покажет себя в деле. — Главное сейчас, товарищи, создать нам на селе крепкие партячейки. — Ратх обвел взглядом сидящих на тахтах дехкан. — Вот если эта сила возьмется, засучив рукава, за дело, то мы в самый короткий срок построим на земле туркмен социализм.

— Поработаем, конечно, — согласился Чары-ага. — Приеду в свой Карабек — соберу всех своих активистов: и партийцев, и кандидатов.

— Кстати, о кандидатах, — тотчас вернулся к разговору Ратх. — Партийный съезд считает, что кандидатские ячейки в аулах были созданы без учета реальных возможностей. Вместо них надо создавать и укреплять ячейки «Кошчи» — в них самая суть советизации аула.

— Да, дорогой Ратх, это я хорошо знаю. Но мне непонятно, почему так волнуешься о союзе «Кошчи» ты сам? — заинтересовался Чары-ага.

— Чары-ага, не прими в обиду, — улыбнулся Ратх, — но тебе придется постоянно иметь дело со мной. Я назначен инструктором сельхозотдела ЦК.

— Бай-бой, вот, оказывается, с кем меня свела судьба! — бородач замер, затем пристально посмотрел на Ратха, словно только что его увидел. — Ну, что ж, если так — я готов подчиниться.

Аман тем временем поставил на тахту чайники. Слева на тахте, где сидели делегаты из Мерва, зазвенел дутар и запел звучным пронзительным голосом бахши. Все сразу повернулись в ту сторону и просидели, слушая певца, до поздней ночи. Было уже двенадцать, когда Ратх посмотрел на часы и решительно встал.

— Ну, что, друзья, будем считать, что это не последняя наша встреча. Пора отдохнуть. Аман, завтра утром жду тебя — приходи, перенесем чемоданы…

Распрощавшись с братом и друзьями, Ратх пошел к себе. Дверь открыла Тамара.

— Какой ты молодец, что оказался дома! — воскликнула она радостно. — Я думала — опять отправился в аулы. Юра, решив, что ты уехал, — уснул. Проходи, раздевайся. Я не буду включать электричество, — Ну, как у тебя — был у своих?

— Завтра перебираемся. У них там, оказывается, две комнаты свободны, в которых когда-то жил Черкез.

— Как тебя встретил, отец?

— Хорошо, как будто бы. Вида не подал, что когда-то ссорились. Вот только взгляды у него прежние.

— Ничего, как-нибудь найдете общий язык, — успокоила мужа Тамара Яновна. — Все-таки, отец есть отец… Я тоже сегодня попутешествовала. В общем, приняла должность главврача в облздраве, потом ездили по городу. Была на Хитровке. Дом мадам Дамкиной, в котором я жила, оказывается, цел, стоит, как ни в чем не бывало. У меня даже мурашки по коже прошли. Вспомнила все сразу — Людвига, Ксану…

Тамара Яновна рассказывала о своих встречах и впечатлениях, о том, что ей предстоит сделать в первые же дни, а Ратх думал об отце. Думал о том, что скора начнется земельно-водная реформа, дело коснется воды и земли, скота и имущества, а ведь отец не из бедных дехкан. У него и вода, и земля, и овец две отары. Да и по-прежнему заражен старым духом. Трудновато будет найти с ним общий язык.

III

На углу Артиллерийской левую половину дома — две комнаты и коридор — снимали брат и сестра Иргизовы. До приезда сестренки частенько к Иргизову захаживала семидесятилетняя старушонка — уборщица. Приходила днем, когда «комиссара», как величала старуха Иргизова, — дома не было. Подметая пол или занимаясь мытьем тарелок, частенько она отвлекалась — рассматривала его имущество. В одной комнате стоял стол и старый коричневый буфет, в другой — письменный стол, кровать и полки с книгами. Два месяца назад, когда Зинка приехала в Полторацк и пришла к брату, — застала старушку за разглядываньем картинок в книге. Подивилась Зинка нимало, узнав, что книжка принадлежат брату, а старушка — всего лишь его уборщица. «И чего вы тут копаетесь, бабушка?» — «Да ведь бог его знает, чем он тут занимается, — отозвалась уборщица. — От книг, говорят, мозги на бок сползают, а ведь у него только и на уме — книги. Да наган, еще держит. Захожу раз к нему, в выходной день, отворила дверь, а он лежит, значит, на кровати и наган на меня наставил. Глаз прищурил, целится и молчит. Я обмерла вся, счас, думаю, застрелит. А он руку с наганом опустил и опять вытянул. Не бойся, говорит, Матрена, это я руку тренирую, чтобы не дрожала во время стрельбы»…Зинка посмеялась тогда над страхами уборщицы, а когда встретилась с братом и выплакалась с дороги как следует у него на груди, сказала строго: «Ты чего же по-буржуйски живешь? Уборщицу себе завел. Маманя в деревне с голоду померла, а ты тут буржуйничаешь. Я сама буду подметать и мыть обе комнаты». Иргизов дал уборщице расчет, и с той поры в доме хозяйничала двенадцатилетняя Зинка, — длинная, голенастая девчонка, с веснушками под глазами и большими, как у брата, голубыми глазами…

Первого мая Зинка со своей школой была на демонстрации. Там купила разноцветные шары, но мальчишки тотчас прокололи их иголками. Зинка бросилась за одним, надавала ему подзатыльников и опять купила шарик. Чтобы не прокололи и этот, ушла она с шумной улицы в переулок и выбралась на свою. Хотела отсюда пробраться на площадь, поближе к трибунам, и тут увидела на крыльце своего дома мальчугана. Он сидел на ступеньке и грыз семечки.

— Эй, ты, чего здесь соришь-то?! — возмутилась Зинка. — Только и знают, что шары прокалывают, да семечки лузгают. Чего ты тут уселся-то, спрашиваю?

— Ничибо, — отозвался паренек. Был он в чистом синем хлопчатобумажном костюме, в фуражке с лакированным козырьком и черных заплатанных ботинках.

— Иди, иди отсюда, — в приказном тоне заговорила Зинка, и тут подумала, что где-то уже видела этого мальчишку. Мгновенье, другое — и вспомнила. — Тебя Сердаром зовут? Твой отец Чары-ага Пальванов?

— Да, ми есть Сердар, — сказал он и встал.

— Извини, что нагрубила, — улыбнулась Зинка. — Я тебя знаю. Ты на фотокарточке у нас, с отцом. На, держи шарик, я открою дверь. — Зинка покопалась в карманчике юбки, достала ключ, открыла дверь, и они вместе вошли в комнату.

— А дядя Иван игде? — спросил Сердар.

— На параде, где же ему быть еще. Придет скоро, не беспокойся. Давай-ка познакомимся. Меня зовут Зиной; я приехала из России. С Урала. Может, слышал?

— Слышал, — кивнул Сердар. — Мне дядя Иван рассказывал.

— Чай пить будешь? Туркмены, почему-то, все любят чай, а ты?

— Ай, давай попьем…

Зинка выбежала в коридор, разожгла примус и скоро вернулась с фарфоровым чайником. Она сама налила ему и себе в пиалы, достала с полки шоколадку и разломила ее пополам. Сердар без всякого восторга, отправил свою долю в рот, разжевал и сморщился. Зинка засмеялась:

— Не нравится? Скажите, пожалуйста, лорд Байрон еще мне нашелся. Тогда пей с сахаром. — Она подала на стол сахарницу с неровно наколотыми комочками.

Они мирно пили чай и беседовали. Сердар плохо выговаривал русские слова, и Зинка беззаботно хохотала. Сердар не обижался. Наоборот, ему все больше и больше нравилась эта веселая, смеющаяся девчонка.

— Ты в школе садоводства и огородничества учишься?

— Да, конично.

— Ты будешь агрономом?

— Нет, агроном моя ни будит.

— Ха-ха-ха! А кем ты будешь?

— Лочик буду.

— Летчиком? — удивилась Зинка. — Да как же станешь летчиком, если учишься на агронома?

— Ай, не знайт. Агроном бросай буду — лочик буду.

За разговором они не заметили, как отворилась дверь и в комнату вошел Иргизов. На лице смущение, Зинка сразу поняла — что-то не то. Глянула — ас братом женщина… интеллигентка в белом чесучевом костюме и шляпе.

— Зинаида, ты, оказывается, не одна… Ба, да это Сердар к нам пожаловал! Ну, молодец. Празднуешь? Проходите Лилия Аркадьевна. Тут у нас молодежь веселится. Сын моего лучшего друга в гости пришел. От отца есть письма?

— Есть письма, — несмело отозвался Сердар. — Деньги тоже есть? Ботинки купить будем.

Лилия Аркадьевна приветливо улыбнулась, Иргизов подставил ей стул, но женщина прошла мимо.

— Ну, что ты, Иргизов. Я садиться не буду — помнусь. Просто мне захотелось взглянуть, как ты живешь. Не шибко, между прочим… Открой окна, проветри комнаты.

Зинка мгновенно сдернула в сторону шторки и распахнула небольшие голубенькие ставни. Сделав это, преданно посмотрела на Лилию Аркадьевну.

— Может, еще что?

— Да нет, не надо. Впрочем, Иргизов, ты давно бы мог догадаться, что стол у тебя никуда не годится. Стол солдатский. Шкаф тоже. Можно подумать, ты его взял напрокат у старого генеральского денщика. И кровать солдатская. Кто спит на ней?

— Я сплю, — с готовностью отозвалась Зинка.

— Боже. А ты где, Иргизов, изволишь почивать?

— В другой комнате, Лилия Аркадьевна.

— Можно, я пройду туда? — спросила она и, не дожидаясь разрешения, вошла.

— Тут тоже — так себе, — попробовал отшутиться он. — Я же полуоседлый кочевник.

— Именно, так себе, — подчеркнуто небрежно согласилась Лилия Аркадьевна. — Надеюсь, когда ты меня в следующий раз пригласишь к себе в гости, то будет все иначе. Не пристало красному командиру перебиваться кое-как. Слишком ты неприхотлив. Неужели ты завоевывал право на лучшую жизнь для того, чтобы жить по-прежнему, серо и скучно?

— Ну, Лилия Аркадьевна, вы меня прямо в тар-тарары сбросили!

— Ладно, ладно, — сказала она примирительно. — Надеюсь, мои замечания пойдут тебе впрок. — И обратила внимание на керамические черепки, лежащие на этажерке. — Хлам какой-то. Хоть бы эти черепки выкинул.

Лилия Аркадьевна собрала черепки в обе руки, намереваясь вынести и выбросить во двор, но не тут-то было. Иргизов, с испуганными глазами, подскочил к ней:

— Лилия Аркадьевна, да вы что?! Это же материал с древних крепостей Согдианы! Когда мы шли походом из Чарджуя в Керки, я собрал эту древнюю керамику.

— Скажите, пожалуйста, — удивилась гостья. — А зачем они тебе? Ты же не историк, и тем более — не археолог.

— Готовлюсь постепенно, — пояснил Иргизов и подал ей учебник «Основы археологии». — История — моя страсть. Я еще в детстве увлекся походами Македонского. У нас в Покровке ссыльный татарин Юнуска жил. Он мне привил любовь к истории. А тут комбат — наш сельский, Сергей Морозов, ехал из Москвы — заглянул в Покровку и увез меня в Туркестан. Тут я и вышел на след Македонского и прочую древность.

— Ну-ну, доморощенный археолог, желаю тебе успеха! — Лилия Аркадьевна поощрительно улыбнулась и перевела взгляд на стоящих с разинутыми ртами Зинку и Сердара.

Иргизов сообразил: надо ребятам представить гостью — кто она и что, а то непонятно им что за ревизорша явилась и поучает славного красного командира.

— Зина, ты не пяль глазищи-то, — сказал мягко Иргизов. — Лилия Аркадьевна — инспектор Наркомпроса, Это она тебе помогла устроиться в школу. Когда ты приехала, я к ней в Наркомпрос наведался. Так мол и так, — сестренка из Оренбургской волости пожаловала — помогите.

— Ладно, Иргизов, — возразила женщина. — Не столь уж велико мое участие в судьбе твоей сестренки. Любая другая на моем месте тоже бы помогла. Я думаю, нам пора идти. — Лилия Аркадьевна посмотрела на ручные часики и испуганно округлила глаза. — О, Иргизов, уже второй час!

Тотчас они вышли, оставив Зинку и Сердара одних, и направились в сторону пригородного аула, где у отца поселился новый знакомый Иргизова, — Ратх Каюмов.

У синих, давно некрашенных ворот, за которыми виднелись два дома с айванами и сараи, Лилия Аркадьевна остановилась — удобно ли идти? Из-за ворот доносились голоса и звуки дутара. Иргизов отворил калитку и потянул за руку, свою спутницу. Во дворе дымились котлы и, поодаль у айвана, стояли мужчины в косматых тельпеках. Поежившись, Лилия Аркадьевна поправила прическу под белой шляпой, словно боясь, что здесь, наверняка, ее растреплют, и ужаснулась:

— Иргизов, куда ты меня привел?

Лилия Аркадьевна остановилась в нерешительности, но тут с веранды легко спустилась женщина лет тридцати пяти, с красивыми, строгими чертами лица и испытывающим взглядом, — жена Ратха. Она была в коричневом платье, которое ей очень шло, элегантно подчеркивая стройность фигуры.

— Будем знакомы… Тамара Яновна, — назвала она себя, взяв под руку гостью. — А как вас зовут?

— Лилия Шнайдер, — несколько чопорно представилась гостья. — Инспектор Наркомпроса.

— О! — восхитилась Тамара Яновна. — Вы еще совсем юная, а уже инспектор!

Иргизов пошел следом за женщинами, оглядывая огромный каюмовский двор — полуразоренное бурями нового времени поместье сельского старшины — арчина.

Ратх вышел на веранду в светлом костюме. В нем он показался Иргизову немножко ниже и изящнее, чем в военной форме. Тамара Яновна представила ему Лилию Шнайдер. И та, мгновенно освоившись, тут же вспомнила:

— Иргизов мне рассказывал о вас, о вашей молодости. Будто бы вы еще в первую революцию были цирковым джигитом!

— Было такое. — Ратх немного смутился и повел гостей к мазанке, стоявшей напротив, у самого дувала. Он распахнул дверь, и взору предстала небольшая комнатушка, обклеенная с потолка до пола цирковыми афишами. Несущиеся на скакунах всадники, клоуны, акробаты, велосипедисты.

— Романтично, — отметила Лилия Шнайдер. — Красные кони вынесли вас на революционную стезю!

— Цирк для нас был революционной ареной, — сказала Тамара Яновна.

— А вы в ту пору — тоже жили в Полторацке? — удивилась Шнайдер.

— Разумеется. Видите вон ту желтую коляску, — показала она рукой из открытой двери в угол двора. — В этом ландо по ночам мы развозили прокламации. Бедный Каюм-сердар не подозревал даже.

Когда вновь поднялись на веранду и вошли в одну, затем в другую комнату, где был накрыт стол, Иргизов увидел на стене большую фотографию: на ней Ратх и Аман гордо восседали на скакунах.

— Это, кажется, Аман? — удивился Иргизов. — Совсем еще молодой, как мальчик. Кстати, где он — что-то не вижу моего друга Амана?

— У отца торчит, — недовольно отозвался Ратх. — Там старые друзья Каюм-сердара собрались, и он заодно с ними. Любит всякую ерунду слушать. В Амане старое, как гвоздь в доске, — щипцы нужны. По натуре он — анархист. Полный беспорядок — это его родная стихия.

— Садитесь, друзья, за стол, — попросила Тамара Яновна и добавила: — Аман — вольная птица, он никогда не знал дисциплины. Каким был в молодости, таким и остался.

Ратх махнул рукой и начал разливать в бокалы вино.

— Главное для него — бесшабашность и еще богатство. Причем, он никогда не был жаден. Заимев, допустим, тысячу рублей, он швырял их направо и налево. Но стоило ему оказаться без денег, и он старался любым способом и как можно быстрее раздобыть их. Три месяца назад, когда мы только приехали в Полторацк и я повстречался с Аманом, мне показалось, он сильно изменился. Семья у него, все же… Сын взрослый… две дочери… А когда разговорились и стали поглубже заглядывать в суть событий, он мне выдал фразу: катись ты, говорит, со своей политикой к дьяволу, — моя политика — лошади! Не понимаю, Ваня, что ты нашел хорошего в моем брате? Ведь это ты его заприметил и предложил работу на конюшне!

— Но ведь на конюшне, а не в Совнаркоме! — возразил Иргизов. — Именно за то, что Аман — заядлый лошадник, я и люблю его.

Лилия Аркадьевна поднесла к губам бокал, лизнула вино и удовлетворенно чмокнула:

— У-у, сладенькое, оказывается. — И тут же заметила. — А может быть, ваш Аман просто не воспитан. Но если даже он анархист, то и это не страшно. Многие анархисты перешли на нашу революционную платформу. Наша с вами задача помочь этим заблудившимся людям стать людьми нового, созидающего класса.

Ратх понял — гостья решила щегольнуть своими знаниями и не остался в долгу перед ней.

— Я не совсем согласен с вами. По-моему, сейчас, как никогда, анархизм дает волю своим страстям. НЭП вместе с оживлением экономики и уровня жизни пробудил и деклассированный элемент. Я думаю, надо как следует дать бой буржуазной морали.

— Вот и я думаю: пока есть еще время — встряхните своего брата, чтобы его анархизм посыпался медной монетой!

— Лиля, вы такая многоопытная, а ведь вам чуть больше двадцати. Откуда это у вас? — спросила Тамара Яновна.

— Боже, ну какой тут опыт! — отмахнулась Лилия Аркадьевна. — Просто, определенные знания истории и текущего момента.

— Тома, тебе было всего семнадцать, когда ты меня просвещала в смысле революционной борьбы партии и ее фракций. Мы с тобой немножко одомашнились, а молодые люди только начинают жить, — сказал Ратх.

Иргизов решил, что Лилия Аркадьевна и Ратх умничают, и вышел на веранду, покурить. Прикурив и затянувшись дымком, он облокотился на перила и увидел во дворе паренька лет пятнадцати.

— Ты, вероятно, сын Ратха Каюмова?

— Угу… Мы из Москвы сюда приехали.