— Так что ты хотел мне сказать?

Он собрался с духом и, вскочив, выпалил:

— Алевтина Васильевна! Переведите меня в другой класс!

— Почему? Тебя кто-нибудь обидел?

— Нет… Маме нельзя волноваться… а она опять вызывает!

— Кто вызывает? За что?

— Она… она меня ненавидит! — испугался своей смелости и затопился: — Я отвечал за весь год. И диктанты писал. А она сказала: переведу условно… только пусть мать придет…

Директор с удивлением смотрела на дрожащего Зиночку. Хотела сказать что-то, но передумала. Налила воды и приказала:

— Выпей и успокойся. — Подошла к двери и попросила секретаря — Принесите мне снова журнал пятого «б»… Ты ошибаешься, Углов. За что тебя могут ненавидеть? Ты сделал что-то плохое?

Зиночка помотал головой. Вошла секретарь с журналом. Алевтина Васильевна просмотрела оценки и улыбнулась:

— Вот все и выяснилось. Ты уже шестиклассник. Никаких «условно». И выбрось свои нехорошие мысли из головы.

— Правда?! — вскочил Зиновий. — И можно маму не вызывать?!

— Правда, — подтвердила директор.

— А она не передумает? — с тревогой спросил он.

— Елизавета Серафимовна?.. Не передумает. Ты скажи лучше, что с мамой?

— Сердце у нее… когда папа… часто болеет… Спасибо, Алевтина Васильевна! До свиданья, Алевтина Васильевна.

Едва он вышел, директор резко встала из-за стола:

— Да что же это такое! Только что состоялось это неприятное объяснение с родителями Савченко и Капустина, как явился Углов. И опять та же история. «Условно»!.. Нет, видно, тут без взыскания не обойтись, — она пододвинула к себе книгу приказов и попросила вошедшую пионервожатую: — Алла, найдите Елизавету Серафимовну и скажите, что я ее жду.

— Зинка! Ну что она сказала?.. Почему так долго? Мы хотели уже выручать идти! — наперебой спрашивали Саша с Женей.

А он не мог прийти в себя от счастья. Стоял и улыбался.

— Может, ты того? — Женя ткнул пальцем в висок. — Чокнулся?

— Ну говори же! Ведь все хорошо? — теребила за рукав Саша.

— Хо-ро-шо-о! — закричал Зиновий и побежал со двора.

Они догнали его, схватили за руки, смеялись, теребя. Зиночка, вновь переживая случившееся, рассказал им все.

— Молодец! — радовался Женя. — Я так боялся, что ты струсишь.

— Я говорила? Говорила! Алевтина Васильевна, знаешь, какая мировая! Человека насквозь видит!.. Пошли на Энгельса, газировки выпьем. Что-то во рту пересохло.

Выпив воды, они уселись в Первомайском саду. Саша сказала:

— Пока ты там парился, мы так хорошо придумали! Придем на завод и скажем: «Зиночкина мама часто болеет, потому что сердце… А если полечится — болеть не будет, а хорошо будет работать каждый день. Вам же еще и лучше!..» Ну как? Здорово?

— Ага, — сказал Зиночка. — Только мне стыдно за себя просить.

— Стыдно?! — налетела на него Саша. — Ты и к директору говорил «стыдно». И не себе просить, а маме! Понял?!

— А если нас выгонят?

— Не выгонят, — вмешался Женя. — Не имеют права. Папа мне рассказал. Профсоюз защищает рабочих. И должны, если правильно, сделать так, как рабочий просит. А у нас правильно!..

Полные решимости, подходили они к заводу. По крутой, как пароходный трап, железной лестнице поднялись на второй этаж. Остановились перед дверью с табличкой: «Председатель завкома…» Постучали — молчание. Еще раз — ни звука.

— Пусто, — сказал Зиночка, желая одного — поскорее уйти.

— Посмотрим, — шепнула Саша и глянула в замочную скважину — Есть! Женщина. Симпатичная. Эта сразу поймет!

Саша рванула дверь. Женщина удивленно посмотрела на них:

— Вам кого?

— Вас, товарищ Афиногенова, — ответил Женя. — Вы ведь Афиногенова?.. Нам нужна сердечная путевка в санаторий.

— Ой, уморил! — засмеялась она. — У тебя, что ли, сердце больное?

— Не смешно, — обиделся Женя. — У Зиночкиной мамы!

— У твоей, что ли? — спросила она, глядя на Сашу.

— Нет. Это его маме надо. Зиночки, — и указала на Зиновия.

— Он — Зиночка?!. Цирк какой-то! Он же пацан!.. Или говорите толком, или выкатывайтесь!

Они рассказали. Афиногенова порылась в бумагах.

— Нет. Угловой не можем. И работает она у нас без году неделю, и не проявила себя так уж очень…

— Так потому что болеет! — перебил возмущенный Зиновий.

— Слушай ты, мамин защитник! — рассердилась Афиногенова. — Ты чего орешь?! Отдыхать все желают. И вообще, тут не детский сад. Пусть мать сама приходит… Идите, идите…

Очутившись снова в пустом коридоре, друзья растерянно переглянулись. Первой опомнилась Саша:

— Надо на нее пожаловаться!.. К кому бы еще пойти?

И тут Зиночка вспомнил, как к ним приходил на праздники папин друг — Семен Семенович Дубровин. Большущий. Вся грудь медалями увешана…

— Дядя Семен еще тут работает, — сказал Зиночка. — Он тоже, как и папа, в парткоме.

— Так чего же ты молчал? Пойдем к нему! — потребовала Саша…

Над заводским двором завыла сирена. Обеденный перерыв. К столовой, заполнив проход между цехами, быстро приближались рабочие. Ветерок донес запахи железа, машинного масла, краски.

— Смотри, Зинка, не прозевай, — предупредила Саша.

— Давай! — крикнул он, увидев в толпе могучую фигуру кузнеца.

— Дядя Семен!.. Семен Семенович!.. Товарищ Дубровин! — в три голоса закричали они разом.

Дубровин увидал их, помахал рукой и пошел к проходной.

— Зиновий?! Вот молодец, что пришел проведать! — протягивая большую, темную от въевшейся копоти руку, сказал дядя Семен. — Знакомь с друзьями… Саша?.. Хороша Саша! А ты, видать, бойкая! Мальчишек не бьешь?.. Женя? Ну ты верняком профессором будешь. Почему?.. Наружность у тебя такая… внушительная.

От него веяло силой. Светлые глаза излучали добродушие.

— Что, ребятки, завод посмотреть? Или какое дело есть?

— Мы в завком ходили. А нас это… а путевка позарез нужна! А она бюрократка, — выпалила Саша.

— Стоп! Раз до завкома дошли, значит, дело серьезное. Разобраться надо. Айда в столовую. Там сразу два дела и сделаем.

— Да мы не хотим кушать! — возразил Женя.

— Зато я хочу. Это раз. А во-вторых, и вы хотите. Когда из дому?.. Ну вот, полдня прошло. Решено. Пошли.

За столом, рассказывая дяде Семену, не заметили, как выхлебали борщ, расправились с гуляшом и запили компотом.

— Как же это? Я ведь совсем не хотел есть, — обнаружив пустые тарелки, растерянно сказал Женя.

— Видишь, — засмеялся дядя Семен, — я прав. Быть тебе профессором. Только по рассеянности не сломай зуб мудрости.

Проводив ребят до проходной, дядя Семен сказал:

— Слов на ветер бросать не буду… После смены заседание завкома как раз. Там и выясним. Подходите часам к шести, — и тихо, будто прислушиваясь, проговорил: — Эх, Оля-Олечка… Горда ты, Ольга Дмитриевна. И я-то, старый дурак… — он, как кувалдой, взмахнул в досаде своей ручищей и пошел к цеху…

Что делать, если вовсю жарит июньское солнце, желудки отяжелели от вкусного обеда, а в двадцати шагах Дон?!. Полдня пролетело, как минута. А около шести с мокрыми еще после купания волосами они стояли в коридоре заводоуправления.

Завкомовская дверь раскрыта настежь, из нее сизой полосой выплывает папиросный дым. Слышатся голоса.

— Я человек новый!.. Я не могу, — говорила Афиногенова.

— Ага! Прищемили хвост! — злорадствовала Саша.

— Не новый! Год скоро… И на бюро тебя предупреждали! — гудели возмущенные голоса. Потом послышался бас дяди Семена:

— Скажи прямо, Афиногенова. До каких пор ты будешь устраивать за счет нас, рабочих, курортные променажи разным там… А вот больной работнице… Да знаешь ты, Афиногенова, кому отказываешь?.. Так слушай. Муж ее, полный кавалер ордена Славы, тут, на заводе, спасая мать двоих детей, голову сложил… А Оля Углова шестнадцать раненых бойцов от фашистов прятала. Кормила. И в путь-дорогу проводила. А потом по доносу ее гестапо сцапало… Там они, ироды, ей сердце и вымучили… В ноги этой женщине поклониться земным поклоном надо!.. Все, товарищи. Сами говорите и решайте…

Зиновий с расширенными от боли и удивления глазами слушал… Мама. Какая же ты, мама?!. Нет ни орденов у тебя, ни медалей… И никогда ты не рассказывала даже сыну своему, как дралась с фашистами голыми руками… Он стыдился плакать при друзьях. Повернулся и пошел по гулким ступеням вниз. Женя с Сашей тоже спустились вслед за ним, И долго стояли, глядя в разные стороны. Наконец загремела лестница — спускались завкомовцы.

— Вот они где, голубчики! — шагнула к ним Афиногенова.

— Не мельтеши! — осадил ее Дубровин. — Душу иметь надо, тогда не стыдно будет таким мальцам в глаза глядеть. Поняла?

Их окружили. Серьезно, как взрослым, жали руки. Хвалили. Шли домой молча. В ушах еще звучал гневный голос Дубровина. Уже на Очаковской Саша сказала тихо:

— Как это хорошо… когда у человека есть такие, настоящие друзья. Правда, ребята?..

«С ЗАВТРАШНЕГО ДНЯ ВСЕ БУДЕТ ПО-ДРУГОМУ»

Друзья ликовали: путевку обещали дать через неделю. Но неожиданно возникло препятствие. Мама заявила Зиновию:

— Никуда я не поеду! А ты? Как я тебя одного брошу? Да я еще больше расхвораюсь, о тебе думая.

Зиновий в тревоге побежал к друзьям за помощью.

— Тетя Оля, а мы так старались! — обиженно говорила Саша.

— Ольга Дмитриевна, это только сначала скучно, — убеждал Женя. — Я тоже скучал первый раз в лагере. А потом привык.

— Дорогие мои, — растрогалась мама. — Большущее вам спасибо! Но Зиночку одного бросить не могу. Сердце изболится…

Друзья решили не сдаваться. Саша говорила изумленно:

— Мы саму Афиногенову победили. А она… Пошли к нам!

Они обегали всех. Под напором Сашиной мамы, Дубровина и подруг по работе Ольга Дмитриевна сдалась. Решили, что Сашина мама будет готовить, а подруги присмотрят за домом…

У вагона с табличкой «Москва — Мацеста» мама говорила:

— Зиночка, каждый день пиши! А то брошу все и приеду.

— Что ты, Дмитриевна, сына тиранишь? — вмешался Дубровин. — Кто пишет каждый день?.. И ты, Ольга, того… не дури. На ветер рабочими деньгами бросаться не смей. Что надо, сделаем. Или не доверяешь нам?.. Езжай и возвращайся здоровой! Вот тебе наше партийное задание. Так-то…

Голос электровоза заглушил все. Медленно поплыли вагоны.

— О-ля-а! Помни, что ты Уг-ло-ва! — крикнул Дубровин.

— Пом-ню-у! — донесся приглушенный голос мамы.

Придя с вокзала, Зиновий почувствовал себя неуютно. Целых два месяца не будет мамы. Ну, нечего раскисать. Мама говорит, что я большой. Большой?.. Вон на двери зарубки и папиной рукой написано: «5 лет», «7 лет»… Поставит, бывало, к двери: «Сын! Слушай мою команду!..» И новую зарубку сделает. Зиночка вытянется «солдатиком» и не дышит, пока не услышит: «Вольно». А папа говорит: «Маловато, сынок. Ну, ничего, значит, потом догонишь…»

Вот последняя надпись: «11 лет». Зиновий взял карандаш с линейкой, прижался к косяку двери и сам сделал отметку. Ого! На семь сантиметров вырос. Правда, большой стал.