Шанс? Жизнь взаймы

— Я слово дал, что дождусь…

— Грузим мешки братцы и уносим ноги отсюда. Не одни мы монеты считать умеем. Я, больше чем на шесть сотен сегодня наторговал, да и у вас монет не меньше. Пришлые мы, никто за нас не встанет. Чую, ждут уже нас по дороге в постоялый двор, но ничего, пусть ждут, долго ждать будут.

— Может и ваша правда, уж больно он просил, чтоб я его дождался, да и с виду, двух, таких как он, нужно в тот доспех паковать, и то место останется… — Иван задумался, — как ехать будем? Можно сходу прорываться, у нас, у каждого полный доспех, стрелами не побьют, а на дорогу с копьями выйдут, тут мы их стрелами сходу посечем и прорвемся.

— Коней жалко Иван. Посекут стрелами тати, добивать придется. Есть прямая тропка через поле, и через лес. Видел, как с утра девка, что хозяйке помогает, по той тропке из лесу выходила. Ну, я ее и расспросил, где ее завтра с утра в лесу поджидать, и куда та тропка ведет.

— А она что?

— Рассказала, что тропинка через лес, дальше через поле, на дорогу выходит. Вот мы по ней и проедем. Я, как сегодня на базар ехали, разглядел, где она на дорогу выходит. Вот оно как бывает, кабы не девка, не знал бы про тропинку.

— Да что ты заладил, тропинка да тропка. Что тебе девка та сказала?

— Сказала, что вечером домой не идет, ночевать на постоялом дворе будет, так что там ее, Давид, ловить нужно. Думаю, Иван, соглядатаи за нами следить будут, шагом поедем, как сверну на тропку, так погоняйте коней за мной, что есть мочи.

— Добро, Богдан. Давайте хлопцы, тетиву натяните, щит под руку, едем шагом, за Богданом глядим.

Выехав в поле, за город, спинным мозгом чувствовал глаза, провожавшие нас, но Иван вертеть головой запретил, и мы неспешно двигались в сторону близкого леса, где, через метров триста по лесной дороге, стояли рядом с паромом, подряд несколько постоялых дворов.

— К тропинке подъезжаем, — негромко сказал спутникам и повернув с дороги, пришпорил свою лошадь.

Наклонив голову к самой гриве, чтоб мелькающие ветки не испортили мою, как охарактеризовал Давид, нелюдимую физиономию, смотрящую на всех, как на пустое место, мы быстро выбрались обратно на дорогу, рядом с нашим постоялым двором и благополучно въехали в открытые ворота. Народ как раз собирался после торгового дня, двое купцов уже сидели за столами. Не занося своих мешков с товаром, которых осталось совсем немного, и оружия, что мы брали с собой в комнату, мы первым делом заказали ужин и пива, расслабиться после трудового дня и снять стресс. Никаких объективных данных, что на нас готовилось нападение, не было, и народ начал потихоньку подсмеиваться над нашими с Сулимом страхами, а мы беззлобно огрызались, смакуя кашу с мясом и квашеную капусту, пироги с мясом и с сыром. Постоялый двор наполнился гостями, громкими голосами, чавканьем, хрустом костей, и бульканьем жидкости.

Когда мы окончательно расслабились и почти забыли все тревоги и подозрения, в большой столовый зал постоялого двора вошел то ли пан, то ли боярин, кто их разберет в сегодняшней Руси, в сопровождении четверых вооруженных челядников. Они уверенно направились в нашу сторону, с трудом пробираясь через полный зал, заставленный столами и лавками. Иван, глянув на них, негромко скомандовал,

— Все стали сзади меня. Одеть шлемы. Щиты на руку. Луки рядом. Я говорю. Тут бучи не подымаем, если скажу выходить во двор, выходим, и по моему слову сразу их рубим или стрелами сечем.

— Во дворе подмога у них может быть.

— И подмогу порубим, не боись.

Надев на головы шлемы, которые лежали рядом с нами на лавках, разобрав и зацепив на левую руку щиты, мы выстроились за спиной Ивана, который продолжал сидеть и цедить пиво из кружки. Я сразу взял в руки свой взведенный еще на базаре самострел, который я притащил с собой в зал. На конюшне его не оставишь, сопрут, да и разрядить нужно. Хотел сразу во дворе разрядить, даже тупую стрелу наложил, а потом лень стало, старый кожух ищи, на ветку вешай, перед сном, думаю, в комнате, тюфяк расстреляю. Ребята достали свои натянутые луки, с которых они так и не успели снять тетиву. Не имея численного перевеса, пробирающаяся к нам компания заметно проигрывала в вооружении и защищенности, так что в случае столкновения шансов у них не было.

— Иван может пану в лоб тупой стрелой дать? Челядь без него разбежится, и бучи большой не будет, — шепотом спросил,

— Как скажу громко, "Богдан", тогда бей. — Отойдя за спины Давида и Дмитра, так, чтоб меня и самострел, было не особенно видно, наблюдал за приближающейся компанией.

Внимание на себя обращал только их предводитель, высокий стройный мужчина лет тридцати от роду. Смуглое лицо дышало энергией и предвкушением столкновения, одного взгляда было достаточно, чтоб понять, миром мы не разойдемся. Его можно было назвать красивым, многим женщинам бы понравилась холодность и жесткость, сквозившая в чертах его правильного лица. Только глубоко сидящие черные глаза слегка портили симметрию, придавая лицу нечто первобытное. Остальные были обычные крестьянские парни, не самых лучших душевных качеств, которых слегка натаскали работать копьем и саблей. Видно было, что большого военного опыта они еще не успели приобрести.

Подойдя к нам, они не обращая внимания на наш боевой вид начали разыгрывать заготовленный спектакль.

— Это они, Петро?

— Они, пане. Взяли задаток за товар и удрали.

— Ну что попались ворюги, думали не найдем мы вас, подымайтесь, и за нами пошли, поедем к князю, завтра вас или повесят, или пятьдесят батогов всыплют. Просите, чтоб сразу повесили, меньше мучиться.

— Да ты, Богдан, не горячись, присядь, потолкуем, в ногах правды нет.

Пока пан удивленно смотрел на Ивана перекрестившего его, я, упав на колено, вскинул самострел за спинами товарищей, и стрельнул пану в лоб тупой стрелой, промеж их рук. Стрела ударила в шерстяной подшлемник, прикрывающий лоб, но это не изменило результата, в глубоком нокауте пан упал на землю. Поскольку на мою возню за спинами никто не обращал внимания, да и заметить что-либо за плечами трудно, все в зале, и панские челядники в том числе, мало что поняли. Нет, они, безусловно, знали, что это наших рук дело, но поскольку самострел мой практически бесшумный, стрела отлетела куда-то под стол, то детали никто не рассмотрел.

— Сомлел сердешный, — трагично вымолвил Иван, — несите его бегом на двор, да водой обмойте, может очухается, а нет, везите к знахарке, может яйцом откатает. Совсем извелся пан ваш. А все из-за Иуды этого. Иди сюда, Петро, расскажи нам, что за навет ты на нас наговорил своему пану, что тот аж сомлел от горя? Куда пошел! Стой, тебе говорят! Держите его люди добрые, из-за него вся буча, сейчас мы его к ответу призовем!

Петро, оставив своего пана на руках своих подельщиков, как ошпаренный выскочил во двор. За ним вышли остальные, неся на руках бесчувственного предводителя. Иван, распекая хозяина, что у него по постоялому двору тати ходят, и пугают честный народ, дал нам команду, и мы, прикрывшись щитами, с луками наготове высыпали во двор. Было темно, света луны и звезд было явно недостаточно, чтоб все разглядеть, но никто на нас не нападал, лишь слышались удаляющиеся голоса и топот копыт.

Армия ослов под предводительством льва, безусловно, сильна, пока лев на них рычит и командует. Стоит его убрать, как армия ослов, моментально превращается в стадо ослов, забыв все, чему их учили.

Собравшись, мы вскочили на коней, погрузили все добро, разобрали заводных, и прикрывшись щитами, помчались, минут через пятнадцать, вслед за местными рэкетирами, по дороге к развилке в сторону Гомеля. Засады, к счастью, не было. Видно, либо не смогли организоваться без вожака, и оставить засаду на дороге, либо решили, что мы ночью не выедем, и все можно будет доиграть завтра, когда поставят своего командира на ноги.

Ночью при свете луны и звезд по наезженной дороге передвигаться можно, но страшно, поэтому, объехав город, и выехав на дорогу в Гомель, мы остановились в первом же попавшемся постоялом дворе, отъехав от города не больше двух километров. Любопытному хозяину сказали, что мы гонцы из Киева, едем в Гомель и дальше. Свободная комната у него нашлась, базарные гости как раз разъехались. Поспав с комфортом, встав затемно, мы быстрой рысью двинулись подальше от Чернигова, где нас, безусловно, будут сильно любить и искать, чтоб выразить всю глубину своих чувств.

Личность боярина местные жители опознали, и нам рассказали, когда мы пару минут шумели в зале, и ругали хозяина, а пана увозили. Нашлись в зале люди, живущие неподалеку от его имения и двух сел, которые были даны ему князем в кормление. Располагалось оно в дне езды в сторону Новгород-Сиверского, километрах в тридцати от Чернигова. В дружине боярина, как мы и предполагали, было до двадцати бойцов. С двух деревень такой отряд кормить проблематично, военная добыча нужна. Видать кто-то из его людей обратил на нас внимание, прикинул стоимость нашего товара, раз мы не купцы, монеты все при нас будут, ну и дальше все было продумано с умом. Дать задаток, задержать на базаре дотемна, и по дороге на постоялый двор побить и обобрать. И когда мы вместо того чтоб ехать по дороге, где нас так сильно ждали, вдруг, пренебрегши их обществом, выбрали другую дорогу, ребят не на шутку расстроило такое невнимание, и решили они нанести нам визит. И дальше все по уму было. Пришли в гости и начали откровенно хамить, заметно уступая нам в случае боевого столкновения, то есть, нормально было бы вывести их на улицу, и прибить, без свидетелей, за такие слова. А там нас уже засада поджидала. Но того, что мы пульнем их предводителю и вдохновителю в лоб тупой стрелой прямо в зале, этого никто не ожидал. Шлем у него удачный оказался, европейский, с откидной маской, закрывающей половину лба и лицо. Маска была откинута, а лоб был прикрыт только шерстяным подшлемником.

Мы даже не сердились на боярина, мы для него были такой же легитимной целью, как для нас ляхи. Да и мало нас было, чтоб сердиться, и планировать ответный визит вежливости. Были задания поважней. Когда под Гомелем остановились в корчме перекусить, и дать лошадям часик отдыха, от нечего делать, обсуждали детали, как нас ограбить хотели. Все сошлись во мнении, что по уму все пан делал, один я возражал. Не нужно было два задатка давать, был бы один задаток, даже я бы ничего не заподозрил, и остался бы еще на базаре ждать припозднившегося клиента. Тут классический пример когда "лучшее, враг хорошего", или польский вариант, "цо занадто, то нездрово". Да и лезть в зал нахрапом, когда мы по тропинке ушли, было чистой авантюрой, и расчетом на агрессивных дураков, видно привык пан с такими дело иметь. Разумней было затаиться, чтоб мы расслабились, и утром напасть, можно даже на выезде с постоялого двора. Никто из посторонних в чужую драку лезть не будет.

Разобрав в деталях свои и чужие тактические построения, мы единогласно решили, что все делали правильно, поэтому никто из нас в лоб не получил, и монеты не потерял. Довольные проделанной аналитической работой, мы продолжили свой путь в сторону Бобруйска. Как нам объяснил хозяин, до Бобруйска от Гомеля обозом, пять дневных переходов, и соответственно в этих местах ночлега обозов, на трассе, повышенное количество постоялых дворов, а в других местах их нет совсем, и из этих соображений нам следовало планировать свои дальнейшие передвижения. До сумерек мы успели проехать три обозных дневных перехода. Можно было ехать дальше, на каждого из нас было по три лошади, но дорога лесом, в темноте, волки могут лошадей поранить, рисковать смысла не было. Переночевав и выехав утречком, мы задолго до полудня прибыли в Бобруйск.

Пока ребята в корчме заказывали обед и утоляли жажду прохладным пивом, поехал искать знаменитого мастера. Бобруйск представлял собой, в моем понимании большое село, обнесенное земляным валом и частоколом. Чем-то он напоминал Черкассы, только ландшафт другой, и размерами чуть побольше. Если в Черкассах было около сотни дворов, то здесь, навскидку, сотни полторы. Кузнечная слобода, в которой стояло пяток кузниц, располагалась в метрах пятистах за частоколом, недалеко от речушки. Из всех кузниц валил дым, и мне сразу указали, куда мне надобно. Пришлось обождать, пока мастер не соберется домой на обед, поскольку готовые изделия, естественно хранились дома. Дальше мы долго торговались.

— Побойся Бога, Макар Терентьевич, не лупи ты с меня последнюю шкуру. Я ведь не купец, мне твои пилы для дела нужны. А пока я то дело поставлю, еще год пройти может. Где ж мне монет на все взять.

— Откуда мне знать, кто ты, воин. Ко мне купцы и в дерюге одетые приходили, чтоб я цену сбросил. Я так скажу, для дела три, пять пил берут, а не тридцать.

— Так ты послушай, что я сделать хочу. Хочу колесо поставить, чтоб вода его крутила как для мельницы, а тем колесом буду бревна на доски пилить.

— Глупство ты речешь воин. Колесо вертится, и жернова вертятся, потому и мельница работает, а колесом бревна пилить, нет такого, не может такое быть.

— А если покажу тебе прямо здесь, что может такое быть, скинешь цену?

— Да я тебе их так отдам, если мне такое чудо покажешь!

— Ну, неси тогда сюда колесо от воза, две палки ровных и в помощь кого-нибудь зови.

Продемонстрировав Макар Терентьевичу, с помощью этого нехитрого набора элементов, принципы преобразования вращательного движения в поступательное, и объяснив взаимодействие частей, забрал тридцать вожделенных, длинных, лучковых пил, идеально подходящих для продольного распила бревен. Достал из кошеля пятьдесят монет и положил на стол.

— Это я тебе не за пилы монеты даю, а за то, что выслушал меня и согласился, спорить не стал. Редко такое увидишь. Бывай здоров, Макар Терентьевич, как используем твои пилы, за новыми приедем, нет ничего вечного на земле. А захочешь на пилы свои посмотреть, милости просим к нам в гости на следующую осень. До того времени, надеюсь, запустим колесо в работу. Ладьей до Черкасс доплывешь, там спросишь казака Богдана Шульгу. А может, и осесть у нас захочешь.

— Поздно мне уже казак, с места срываться. Но пять сынов у меня растет, всем на одном месте тесно будет, поглядим, может и к вам кто захочет.

— На следующую зиму приедем к тебе за пилами, заготовь нам сорок или лучше пятьдесят, лучковых, до следующего Рождества заберем.

— Чудной ты, Богдан. Другой бы такое и за сто монет никому бы не показывал, прятал бы до смерти, а ты мне монеты за пилы суешь.

— Тут ведь какая штука, Макар Терентьевич, с одной стороны, двадцать монет я выторговал, а с другой, верю я, что Бог мне то открыл, не мое оно, значит, делится должен с теми, кто поймет, и кому с того толк будет. Ну бывай, мастер, то разговор долгий, спешим мы дальше, в другой раз приеду, договорим.

— Ишь, как завернул. Доброй вам дороги, воины, даст Бог, свидимся.

За Бобруйском, по дороге в Слуцк, пошел снег, темп езды упал, нужно было вглядываться в дорогу. Легкой рысью, а кое-где шагом, мы преодолели еще полдороги до Слуцка, и решили переждать разыгравшуюся метель в тепле постоялого двора. Не стоит, конечно, прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он прогнется под нас, но метель это особый случай. Ее лучше не прогибать, а слушать, как она поет за окном, протягивая руки и ноги к горячей печке. Да и подумать нужно основательно, как засветиться перед князем Витовтом с положительной стороны, и не потерять при этом жизненно важных органов. Чем больше я над этим думал, тем меньше достойных внимания вариантов поведения оставалось. Такая легкая, на первый взгляд, задача, при внимательном рассмотрении открыла пытливому взору много очень тяжелых и кривых деталей, которые нужно учитывать в окончательном решении. Жизнь и математика вновь продемонстрировали свою коварную связь. Так и в дифуравнениях, общее решение простое и красивое, но стоит задать жизненные краевые условия, и ты понимаешь, что твой убогий разум красоту этого решения постичь не в силах, и только численными методами ты способен найти решение. И ничего тебе не поможет, только терпение и труд.

Воодушевленный таким, пришедшим в голову откровением, я терпеливо и трудно перебирал варианты, пока не уловил основной алгоритм поведения с князьями. После этого все стало просто, и счастливо улыбаясь, я заснул.

Глава третья

Утром мы не спеша позавтракали, собрались, и легкой рысью тронулись в Слуцк, до которого, по словам знающих людей, оставалось два обозных перехода. Если перевести это в систему СИ, то получалось около шестидесяти километров. Слуцк был пусть небольшим, но княжьим городом по дороге на Гродно. Если мне не изменяет память, и если все произойдет, как в нашей истории, именно сюда переведут через пять лет Витовт с Ягайло, киевского князя Владимира Ольгердовича, а на его место посадят Скиргайло, у которого скоро, уже через два года отберут титул Великого князя Литовского. Где он мыкался еще два года, пока в Киев его не перевели, не помню, наверно на севере, в Вильно сидел, пока Витовт его не выпер. Ягайло пытался в лице Скиргайло создать противовес влиянию Витовта в Литовском княжестве. Если на севере большинство дворянства держало сторону Витовта, то на юге Скиргайло пользовался уважением у многих князей и дворян. Несмотря на то, что он всегда поддерживал Ягайло, и никогда не выступал против него, он остался православным, и не перекрестился в католики после принятия Кревской унии. Правителем и полководцем он тоже был изрядным, и Витовт, и крестоносцы не раз получали от него по голове. Но не вышло противовеса, через год, в 1396 году преставился князь Скиргайло. Ходили упорные слухи, что отравили князя, ибо здоровья он был отменного, не болел, а помер внезапно. Даже подозрения падали на священника православного, который в тот день обедал совместно с князем, но все это слухи, что там было на самом деле, никто не знает, но в логике такой интерпретации событий не откажешь. Чин у священника был не маленький, значит, скорее всего, он был греком, с Византии присланным, ну а там травить умели и делали это с огромным удовольствием. Чем его Витовт купил, в истории не упоминается, но мог банально денег дать. Подавляющее большинство присланных из загнивающей Византии духовных пастырей, где все покупалось и продавалось, отличались редким альтруизмом и душевными качествами.

Как один из вариантов изменить историю, можно рассмотреть возможность сохранить сильного князя Скиргайло на киевском стуле, избегая концентрации всей власти в руках Витовта. Если во всех этих сказках есть хоть доля правды, то предупредить отравление Скиргайло задача, в принципе, выполнимая. Уж больно неоднозначная фигура наш будущий Великий князь Витовт. Патологическая страсть к власти, беспринципность, самомнение выше облаков, это только бросающиеся в глаза черты характера будущего Великого князя. Впрочем, все они такие, да и это в данный момент не актуально, дожить нужно до тех событий, тогда и думать будем, воистину, у каждого дня достаточно своих забот.

Мы нарочно выехали на несколько часов позже, проводив с утра несколько купеческих обозов. Пусть свежий снег притопчут, вон у них сколько коней и возов, не было нам никакого смысла коней мордовать, путь прокладывать. Все равно эта доля нас не минет, обгоним обоз, пока до встречного пробьемся, наш кусок целины, нам достанется. Снега нападало изрядно, но все бы ничего, если б не встречались по дороге наносы, до пояса и выше. Вот с ними приходилось несладко. Одно выручало, снег сухой лежал, морозец с утра держался, да кони, доставшиеся нам от ляхов, были выше и крупнее, чем наши татарские. Пуская их попеременно наперед, пусть медленно, раздвигая кучи снега, мы прокладывали путь. Ну а как пробились до встречного обоза, дальше пошли веселей, и по полудню добрались в Слуцк.

Слуцк оказался небольшим городком, естественно значительно больше Бобруйска, но заметно меньше и Киева и Чернигова, зато аккуратней, ухоженней. Видно, что если и прошли здесь Батыевы воины, то не так как по Киеву и по Чернигову, а может просто каменных строений здесь не было, вот и не осталось следов разрухи, все деревянное сгорело, и на место его новое поставили. Учитывая, что данные территории больше ста лет уже в составе Литовского княжества, и никаких особых проблем эта местность за это время не видела, до крестоносцев далеко, Орда литовцев тоже не трогала, крымчаки, пока что, сюда не добегали, было время отстроиться.

В Слуцке мне необходимо было в сжатые строки найти учителя, и приобщиться к эпистолярному жанру эпохи. Сначала меня подмывало выдумывать всевозможные варианты личного контакта с князем. Но отстраненный анализ ситуации давал в результате, в любом из этих случаев, что бы я ни рассказывал, и что бы ни показывал, мое помещение под стражу. В дальнейшем меня ждал вдумчивый и недоверчивый расспрос, с использованием разнообразных спецсредств, откуда я такой умный взялся, и что еще увлекательного смогу рассказать заинтересованным слушателям.

Если засветить товарищей, то их участь еще проще, поскольку ничего интересного они выдумать не смогут, их расколют, на предмет, откуда взялись у нас эти письма, и тихо удавят где-то в подвалах княжьего дворца. Как не прокручивал и не выкручивал в голове всевозможные ситуации, и возможные реакции участников, все они заканчивались трагически.

Поняв, что в своих размышлениях начал двигаться по кругу, просто видоизменяя уже продуманные ситуации, и не предлагая ничего нового, решил воспользоваться научным подходом к решению задачи.

Как поступает настоящий ученый, когда не может решить поставленную задачу. Он ее упрощает до состояния, пока она не начнет решаться. Это называется моделированием ситуации. Тут главное не намоделировать такого, что потом в параллельных вселенных искать придется, потому что в этой, такого не было, не будет, да и не надо. Как только стало понятно, что ситуацию нужно упрощать, чтоб в ней разобраться, так сразу стало веселее жить.

Пункт первый. Чем можно смоделировать поведение князя? Мне пришла в голову может не самая сложная, но отвечающая реальности аналогия. Князя можно сравнить с опасным хищником, а наша стратегическая задача, сделать так, чтоб этот хищник на нас не кидался, когда появится в наших пределах.

Пункт второй. Как ты начнешь приручать опасного хищника, который находится на воле? Ясно, что не станешь пред его ясным взором с куском мяса в руке. От мяса он не откажется, но вероятность уйти после этого целым и невредимым, равна нулю. Правильно будет оставить кусок мяса на его тропе, приучая его к своему запаху, который останется на мясе. Кусок мяса должен быть достаточно большим и вкусным. Это у нас есть. Те два письма, которые мы добыли, очень вкусный и большой кусок. А моя задача была написать еще одно письмо, уже от нашего имени. Выражаясь фигурально, оставить на куске мяса наш запах.

Пункт третий. Что делать после того, как положишь кусок мяса на тропу хищника, и увидишь, что он его нашел? Правильно. Побыстрее делать ноги, пока любопытный зверь занят аппетитным куском, и не может оторваться, чтоб лично посмотреть, кто ж это его подкармливает и почему.

После того как план наших действий стал в основных чертах понятен, доложил его Ивану, который его в основном одобрил, но внес свои предложения по тому, как передать письма князю. И хотя его вариант, на первый взгляд казался примитивным, но в нем была та гениальная простота, которая делала этот способ передачи стопроцентно надежным. Оставалось только написать письмо. Найдя ближайший православный храм, и выяснив где живет дьяк, который по утверждению прислужницы был грамотным, и должен быть дома, направился прямо к нему. Объяснив ему, что мне срочно нужно написать письмо моему атаману, попытался утащить его из дому в ближайшую корчму, где мне казалось, условия для написания письма будут лучше, и по голове не будут прыгать его многочисленные чада. Но его благоверная, широкой и высокой грудью перекрыла нам дорогу, коротко, но ясно дав понять, что она создаст все условия для плодотворной, творческой работы дома, а корчма это не место, где пишут столь важные письма. Поскольку дьяк был не знаком с классикой, которая настойчиво рекомендует нам не спорить с женщиной, проводя сравнение этого занятия с черпанием воды решетом, он попытался стать на защиту своих прав. Поскольку основным оружием силового конфликта выступала грудь, которой каждый пытались отстоять свои права, то стоило лишь сравнить вооружение, и любому ставало ясно, что муж потерпит сокрушительное поражение. Так и случилось. Прибрав на столе в кухне, жена усадила меня на лавку, детей отправила в комнату, а мужа, за письменными приборами. Притащив внушительную глиняную чернильницу, сухого песка, и гусиные перья, взяв у меня лист пергамента, дьяк приготовился записывать, что я скажу. Перед этим мы долго ругались, потому что он настаивал, что будет писать благозвучно, а не так как я диктую, что означало, что он начнет туда вставлять всевозможные обороты из церковнославянского, так, что в результате читать это станет совершенно невозможно, как все дошедшие до нас рукописи. Особенно меня смешили ученые умники, утверждавшие, что так наши предки и разговаривали.

Категорично приказав ему писать то, что буду диктовать, и никаких изменений не вносить, начал выдумывать ему письмо, так, чтоб оно состояло из слов и предложений необходимых мне в дальнейшем. После того как он изрисовал буквами приблизительно треть пергамента и таки не сдержавшись, вставил свои "паки чае", отобрал у него под этим предлогом пергамент, и попытался гусиным пером, под его чутким руководством выводить буквы. Поскольку я еще учился в те светлые времена, когда в первом классе были уроки каллиграфии, а гусиное перо не принципиально отличалось от металлического, после нескольких посаженых клякс, руки уловили правильный наклон, и начали выводить буковки. Написание букв, естественно, несколько отличалось от нашей эпохи, но отличия были не существенными, и рука набилась быстро. Удивленному моими успехами дьяку объяснил, что с детства грамоте обучен, но долго в руки перо не брал, все больше саблей махать приходилось. Исписав для тренировки весь пергамент, почувствовал уверенность в завтрашнем дне. Если аккуратно выводить буковки, выйдет не хуже чем у дьяка. Может, и сделаю пару ошибок в словах, так князь мне простит, для него главное смысл уловить.

— А теперь Петро, буду я начисто письмо писать. А ты от греха подальше, пойди к детям посиди, потому как, то, что я напишу, никому знать не позволено. Женка может тут в куточке (углу) посидеть, все одно неграмотная, ничего не поймет.

Отправив перепуганного дьяка к детям, долго и тщательно писал текст письма, который уже не раз, за это время, повторял про себя.

"Долгие годы здравствуй, славный князь Витовт Кейстутович!

Бьет челом, долгих лет жизни, и великих деяний во славу княжества Литовского, желает тебе от лица Верховного атамана войска казацкого, славного князя Иллара Крученого, походный атаман Иван Товстый. Довожу до твоего ведома, славный князь, что задумал твой брат Ягайло Ольгердович, вместе с ляхами, и другими князьями на тебя походом идти. На светлый праздник Рождества спаса нашего Иисуса Христа, задумали они Гродно обложить, и тебя светлый князь полонить, аль побить. Ляхов в поход выступит от пятнадцати до двадцати тысяч, и князь Дмитрий Корибуд Ольгердович еще пять тысяч конницы приведет. В доказательство слов наших, передаем тебе письма, что к нам в руки попали. В них найдешь ты подтверждение слов наших.

Еще поведать тебе хотим славный князь, что служит в нашем войске казаком, младший сын безвременно замордованного ляхами холмского боярина Андрея Белостоцкого, Богдан. Сей казак, после смерти отца своего, молчал до четырнадцати лет. Потом начал ему являться святой Илья Громовержец, и в видениях, ему будущее открывать. Не раз, и не два, подтверждались делом слова его. Было ему видение и о тебе светлый князь. Велел ему святой Илья до тебя то видение донести, ибо от того и твоя судьба, и судьба земли нашей измениться может.

Через две зимы, считая эту, замирится с тобой Ягайло Ольгердович, посадит тебя на кресло Великого князя Литовского, что твое есть по праву, и начнешь ты землю свою обустраивать. Сопутствовать тебе будет удача в делах твоих, Великий князь, много славных побед будет тобой одержано, и великих дел во славу земли твоей содеяно.

Со следующей весны начнет хан Золотой Орды, Тохтамыш, с Кривым Тимуром воевать. Через пять зим побьет его Тимур крепко, и придет Тохтамыш с остатками войска своего, к тебе, в Литовское княжество проситься. Примешь ты его, и через сем зим, пойдешь в поход на Дон и Крым, много славных побед добудешь, и вернешь Крым под руку Тохтамыша. Но недолго то продлится. Через год вернет темник Едигей, Крым, под руку нового хана Тимур-Кутлука. В том же году, через восемь зим от сего дня, пошлет Господь тебе знак, что кончилась твоя удача, князь. Великий пожар случится в городе твоем Гродно, мало что уцелеет. Вспомни тогда эти слова, славный князь, ибо уже притаилась беда, и точит зубы на тебя, и на землю нашу.

Через девять зим, как снимут с полей урожай, соберешь ты войско великое со всей земли, и пойдешь в поход на Тимур-Кутлука и Едигея. Там ждет беда тебя, и всех нас, светлый князь. Если не увидим знаков тайных и явных, что будет Господь нам подавать, если заслепит гордыня глаза наши, останемся глухи мы к советам Господним, смерть ждет всех нас в тот год, и разорение страшное ждет землю нашу. Пойдет прахом все, что мы строили, и отцы, и деды наши. Но поведал Богдану святой Илья, что можно изменить ту судьбу, и обойти ту беду. В то сражение, с тобой пойдет все войско казацкое, светлый князь, и обещал святой Илья Громовержец, что поведает он тебе устами Богдана, как беду обойти, не полечь на поле брани, нас всех спасти, и землю нашу.

На том заканчиваем послание наше, пребывая твоими верными слугами, и верим, что в княжестве своем, примешь ты нас под свою руку. Земли, что мы у татар отняли, и на них живем, за нами оставишь, города наши с другими городами земли своей в правах уравняешь. Разрешишь нам и далее, землю твою от татар и прочих врагов охранять, по Днепру, и морю синему, ладьи водить и торговое дело в земле твоей преумножать.

Пусть пребывает с тобой Божья благодать, и пусть не оставляют тебя силы в трудах твоих.

Писано в году шесть тысяч восемьсот девяносто восьмом от сотворения мира, в месяце листопаде, числа тридцатого. Писано писарем походного атамана Ивана Товстого, казаком Богданом Шульгою".

Прочитав свой опус еще раз, оставил дьяку на столе серебряк за труды его, собрал свои пергаменты, посыпал песком, спрятал в специальный, выдолбленный из мягкого дерева, тубус с крышкой, и пошел на наш постоялый двор ужинать и читать товарищам чего я сочинил. Текст уже был предварительно оговорен, от себя я внес только титулы, Иллара князем обозвал, у них на Кавказе, откуда его предки родом, все князья, тут не ошибешься. Ну а мне маменька намекнула, что в наших с Богданом жилах вполне боярская кровинка затесаться могла, грех не воспользоваться. Напиши, что с сыном кузнеца святой балакает, кому интересно, все скажут блаженный, в каждом городе возле церкви таких десяток найдешь. Ну а если с боярским сыном разговор ведет, тут совсем другое дело, может и скажет чего достойного для княжьих ушей. Но это мы, естественно, товарищам зачитывать не будем. Не принято у казаков титулами предков хвастать, могут и языка отрезать, или еще что, не менее важное, но разговаривать после этого точно не сможешь. Так что когда зачитывать будем, мы эти места немножко пропустим. Оставим титулы тому, кому они интересны.

Голодный, но довольный собой, зачитал товарищам наше письмо, спрятал его обратно, и принялся пополнять энергетические запасы организма. Но товарищи уже насытились, и им, смакующим единственную кружку пива, больше Иван не разрешал употреблять, хотелось живого человеческого общения. Поэтому они начали приставать ко мне с различными нескромными вопросами.

— А кто ж тебя, Богдан, грамоте учил, что ты так шпарко по писаному речь ведешь?

— Я, Дмитро, как малый был, жили мы тогда в поместье боярском. Младший сын боярский, погодок мой был, игрались всегда мы с ним вместе. Ну и когда его грамоте учили, он меня завсегда с собой брал. С тех пор знаю, как буковки складывать. А шпарко речь вел, оттого что помню и знаю, что там писано, мне и в грамоту глядеть не надо.

— А с дьяком, что делать, который грамоту писал, он же нас выдать может, — никак не унимался Дмитро, прирожденный подпольщик.

— Ничего он не выдаст, я его ножом по горлу и в колодец, — захотелось мне пошутить.

За столом стало тихо. Перед бурей так бывает, затихает все. Понимая, что мои товарищи не знакомы с классическим советским кинематографом, и моя шутка не нашла своего слушателя, попытался объяснить, в чем юмор.

— Да шуткую я казаки, вспомнился мне боярин покойный, у него такая примовка была. Его спросят, что делать будем, а он завсегда отвечал, ножом по горлу и в колодец. Биться дюже любил.

Все молча смотрели на меня, ожидая еще чего-то. Но я не понимал чего.

— Чего вы на меня уставились, кусок в горло не лезет. Сами сытые сидите, а мне вечерять не даете, — попытался выразить свое недовольство их недоверием.

— С дьяком что? — Жестко спросил Иван, пристально глядя на меня.

— А чего с ним будет, спит дома пьяный. Он пока кувшин вина в себя не залил, писать не мог, руки трусились. А потом дело пошло. Только повторять по пять раз нужно было, ничего не помнил. Так что завтра вообще не вспомнит о чем писал, а вы что подумали, я безвинную православную душу порешил?

— Кто тебя поймет Богдан, чужая душа потемки, а ты чудной, тут и не знаешь что думать.

— Ты лучше Богдан, так больше не шуткуй, ты лучше совсем не шуткуй, пока с похода не придем, дома будешь шуткувать. — Подвел итог нашим дебатам Иван.

Я сделал вид что обиделся, и отказавшись от пива, молча поужинав, пошел спать. Шутка конечно дурацкая вышла, непонятная тем, кто кино "Джентельмены удачи" не видел. А тех, кто видел, в наличии не было.

Тут мне в голову, случайно, умная мысль пришла. Не может быть, что тут я один такой уникальный на всей планете. Для людей, знающих законы больших чисел, это было совершенно очевидно. А у меня определенные склонности к большим числам, родители, пусть земля им будет пухом, выявили еще в детстве, когда денег просил. Пусть не с Санкт-Петербургского института нашего, но и без него людей умирающих насильственной смертью, которые перед этим мучаются, в нашем мире хватает. Значит, может и сюда параллельно перенести. Как там профессор рассказывал, мультиплексные личности, одержимые, блаженные, вот контингент с которым стоит пообщаться. У нас тут, слава Богу, не Европа, где их быстренько на костер, или к экзорцисту, что еще хуже, на костре хоть спалят по быстрому, а изгоняющие дьявола могут неделями мучить, пока не кончат, или с ума не сведут.

Эти мысли настолько захватили меня, что начал мечтать о команде спецов во всех отраслях, которую соберу, и устрою тут научно-технический переворот. С этими сладкими мечтами, столь желанными, но в которых, к сожалению, было мало реального, уснул.

Дальнейший наш путь лежал через Новогродок в Гродно. До Гродно оставалось десять обозных переходов. Пять до Новогродка и пять до Гродно. Выехали мы затемно, кони были отдохнувшими, дорога утоптана. Мы собирались максимально приблизиться за сегодняшний день к Гродно, так чтоб завтра, в пятницу, успеть на базар. Кроме всего прочего нам нужно было продать наши остатки и новую добычу, а также разведать есть ли Витовт в Гродно, и его приблизительный распорядок дня. Ехали мы быстро, насколько позволяли кони. У нас на пятерых оставалось семнадцать коней, семерых мы навьючили мешками с товаром, припасов у нас не было совсем, десять были посменно под седлом. Теоретически, имея по три коня на брата, за день можно было добраться до Гродно, но кони с последнего хабара, хоть были значительно мощнее наших низкорослых, татарских лошадей, но уступали им в выносливости. Да и загоняться смысла не было, нам ведь трофейный десяток коней продать еще нужно. А кто коня купит, которого от усталости шатает. За окрестностями следили в полглаза, как объяснили опытные товарищи, засада по такой погоде практически невозможна, следы на снегу трудно спрятать, да и прятаться в зимнем лесу тяжело, издали все видно. Тут мне сложно было с ними согласиться, белые маскхалаты, лыжи и метла, такого немудреного набора аксессуаров для меня бы было достаточно, чтоб организовать засаду неразличимую с десяти шагов.

По полудню добрались без происшествий до Новогородка, в корчме за городом перекусили, дали короткий отдых лошадям, полюбовались издали на массивные каменные укрепления здешнего замка. Семь башен, по периметру стен, были еще недостроенные, но выглядели укрепления очень солидно. Только прибыв под эти стены, я вспомнил, что этот город считается центром зарождения Литовского княжества, и в нем, по преданиям, короновался лет сто пятьдесят назад знаменитый князь Миндовг. Этот городок именовали в летописях и Новогородок, и Новгород-Литовский. Местный диалект наиболее адекватно описывается буквами Новогродок, поляки в будущем назовут его Новогрудек. В общем, каждый называл, как хотел. Город был больше Слуцка, а каменный замок, который еще до Миндовга строить начали, но при нем достроили и значительно подняли внешние стены, даже издали, смотрелся впечатляюще. Это было самое грандиозное сооружение, которое я увидел за это время. Перекусив и отдохнув, мы продолжили свой путь, и до сумерек успели проскакать еще три перехода. Совершенно измученный, не ужиная, я забылся в тяжелом сне. Мне снился князь Витовт, в виде огромного паука, который запутал нас в своей паутине, и подбирается к нашим тушкам с целью перекусить. Почему-то он меня выбрал первым, видно как самого молодого, и я отчаянно пытаюсь дотянуться до своего сапога, в котором должен быть нож, но не могу. А Витовт уже открыл пасть, показывая свои ужасные клыки, и пристраивается к моему нежному горлу. В холодном поту и с сердцем, пытающимся вылезти из груди через мое нежное, и пока что целое горло, я проснулся. Отдышавшись, и раздумывая, что это все должно значить, начал одеваться и будить остальных. Собравшись в потемках, и побудив весь постоялый двор, мы еще затемна выехали за ворота, и резвой рысью двинулись в сторону Гродно. Не рассказывая свой сон, чтоб не напугать моих товарищей, решил пункт третий, еще раз обдумать, чтоб придать ему необратимый характер. Товарищи и так считали весь этот поход в Гродно ненужной блажью, и предлагали сразу поехать из Чернигова в Пинск. Там продать все, что у нас еще было, и поискать ватагу, которую собирают с целью, ляхов пощипать. До Волыни от Пинска уже близко, у нас вроде как мир с ляхами, но любителей пограбить это никогда не останавливало. Еле отговорил, ссылаясь, то на святого Илью, то на здравый смысл. С нашей казной надо думать не о том, как ограбить кого-то, а о том, как не дать себя ограбить, и монеты домой привезти. На Волынь конечно тянуло, агитацию на месте провести, подходы разведать к старому поместью, узнать, как там и что, с какими силами нужно выдвигаться, чтоб нового владельца прищучить, а имение отбить. Но нельзя объять необъятное. Дел полно и лишние приключения на одно место, никому не нужны, тут бы справиться с теми, что сами найдутся.

От Новогородка до Гродно нас дважды останавливали княжеские разъезды и интересовались, кто мы, и куда едем. Но Иван грозно махал у них перед носом одним из двух деревянных тубусов с печатью Дмитрия Корибута, которые мы реквизировали у ляхов, обзывая нас посыльными к князю Витовту, и нас немедленно отпускали дальше. Чувствовалось, что мы въехали на территорию, где с недоверием относятся к гостям, значит, столкновения со сторонниками Ягайло и Скиргайло в этом году уже были, и все готовятся к дальнейшим неприятностям.

Приехав в Гродно, мы первым делом, всем караваном двинулись прямо на базар, который проходил на большой площади в Нижнем городе, прямо под холмом, на которой высились частью каменные, частью деревянные сооружения Гродненского княжеского замка. Вся плоская треугольная вершина Замкового холма, стоящего одной стороной на правом берегу Немана, а другой, на берегу впадающей в Неман речушки Гродненка, была обнесена высокой деревянной стеной с пятью башнями. Частью стены, повернутой к Нижнему городу, служил сам замок. Стороны холма, повернутые к реке, были более крутыми, сторона повернутая к городу, совсем пологая. Неубедительная крепость. Недаром ее неоднократно брали приступом. Город оказался меньше чем я предполагал, но все же, чуть больше и Киева, и Чернигова. Зато знати и богато одетых людей ходило по базару не в пример больше. Это вселяло надежду, что расторгуемся быстро. По предварительным планам в понедельник утром мы собирались передать письма и делать ноги. В какую сторону мы поедем, пока было неясно. По всем расспросам у купцов, с которыми мы не только вели агитработу, ибо это святое, но и расспрашивали всякие мелочи, выходило, что лучше всего вернуться по своим следам. Иван был против, видно боялся, что в Чернигове мы засветились, как полный месяц, и такую красоту скоро не забудут. В любом случае до Гомеля можно было ехать смело, а там решать, как до Киева добираться. Мне очень хотелось еще раз наведаться в Бобруйск, и докупить двуручных пил для лесорубов. Пока торговался за лучковые, совсем из головы вылетело, что уже этой зимой деревья валить и заготавливать надо, а для этого совсем другие пилы нужны. Дел в селе никаких, рабочей силы навалом, а деревья уже валить можно. После середины февраля лесоповал нужно прекращать.

Устроившись на базаре, развешали на жерди почти весь свой товар, не выставляли только несколько дорогих сабель и кинжалов, доставшихся нам от ляхов, просто не могли оценить сколько стоят. Решили придержать пока не увидим что-то похожее, или не найдем грамотного оценщика.

Если в наших краях разнообразие монет было нормой, ходили византийские, крымские, ордынские, новгородские, рязанские монеты, то здесь доминировал, как эталон серебряной монеты, пражский грош, монета чуть меньше трех с половиной грамм серебра. Все цены декларировались продавцами в грошах, а потом пересчитывались на деньги покупателя. Двухсотграммовая литовская гривна шла за шестьдесят грошей, золотой талер — за тридцать. Византийский золотой — от десяти до пятнадцати грошей, в зависимости от года выпуска, а серебряные монеты сравнивались, в основном, по весу. Меди практически не было, она не котировалась. Ее функцию выполняли мелкие серебряные монетки, чешуйки и пьянензы, шли по весу, пьянензы — десять за грош, чешуйки — сколько получится. Простая лошадь, типа татарской, стоила от десяти грошей и выше, мешок пшеницы можно было купить за шесть, семь пьяненз. Доспехи, которые у нас были, пять от ляхов, киевский панский, и один полный татарский доспех, оценил местный оружейник от двести пятидесяти, до пятисот грошей каждый, в зависимости от состояния и качества. Мы, на первый раз, докинули еще по сотне, чтоб было что скинуть, когда начнут поторговаться. Как и в Чернигове, по трофейному оружию конкурентов у нас не было, после осенней распутицы походов еще не было, а старые трофеи были давно проданы.

После базара, довольные торговлей, пошли устраиваться на ночь. За два самых дешевых доспеха получили задаток, завтра должны были довести остальное, ушли со скидкой, по двести пятьдесят, оценены были в триста. Двух коней самых знатных продали из польской десятки, по пятьдесят серебряков, три седла с высокими луками, одежды и оружия тоже поубавилось. До постоялого двора пришлось скакать минут двадцать от базара. Те, что были ближе, были либо заняты, либо для знати, и хоть деньги у нас были, Иван запретил туда даже заезжать, справедливо ожидая одних неприятностей от таких соседей. В субботу целый день торговали и узнавали обстановку. Витовта в замке не было, он с какими-то гостями от крестоносцев, и с ближайшими боярами охотились недалече, но по слухам, в воскресенье должны были вернуться в замок. Распорядок дня его тоже был всем известен. В любую погоду, будучи в замке, его день начинался с восходом солнца, тренировками вместе с ближайшей дружиной. Иван был прав, я, почему-то, считал князей более ленивыми. Но это еще было время, когда князь был в первую очередь воин, а потом все остальное.