Господь, сохрани эту птичку на веточке ивы; Слова ее сладостны были, а вести правдивы. Она мне сказала: «Коней оседлав на рассвете, Ушли восвояси единственные на свете!» Я следом за ними, а в сердце щемящая мука, В нем адово пламя зажгла лиходейка-разлука. Скачу я вдогон и коня горячу что есть мочи, Хочу их следы наконец-то увидеть воочью. И путь, мой нелегок, и нет мне в пути указанья, Лишь благоуханье ее всеблагого дыханья. Она, что луна, — занавеску слегка отпустила, — Ночное светило дорогу в ночи осветило. Но я затопил ту дорогу слезами своими, И все подивились: «Как новой реки этой имя? Река широка, ни верхом не пройти, ни ногами!». Тогда я слезам повелел упадать жемчугами. А вспышка любви, словно молния в громе гремящем, Как облачный путь, одаряющий ливнем бурлящим. От молний улыбок в душе моей сладкая рана; А слезы любви — из-за сгинувшего каравана; Идет караван, и стекает слеза за слезою… Ты сравнивал стан ее с гибкой и сочной лозою, — Сравнил бы лозу с этим гибким и трепетным станом, И будешь правдивей в сравнении сем первозданном. И розу еще луговую сравни в восхищенье С цветком ее щек, запылавших румянцем смущенья. Перевод А. Эппеля «О голубки на ветках араки, обнявшейся с ивой…»
О голубки на ветках араки, обнявшейся с ивой! О, как меня ранит ваш клекот, ваш голос тоскливый! О, сжальтесь, уймите тревожные песни печали, Чтоб скорбь не проснулась, чтоб струны души не звучали. О, душ перекличка! О, зовы тоскующей птицы На тихом восходе и в час, когда солнце садится! Я вам откликаюсь всем трепетом, жилкою каждой, Всем скрытым томленьем и всей неуемною жаждой. Сплетаются души, почуяв любви дуновенье, Как пламени вихри над глыбами черных поленьев. О, кто мне поможет пылать без угара и дыма В слиянье немом, в единении с вечно любимой! Кто даст потеряться, утратить черты и приметы В калении белом, в горенье единого света? Вокруг непостижного кружатся пламени шквалы, Стремятся вовнутрь, но целуют одно покрывало. Так, камни лобзая, пророк предстоял пред Каабой, Как перед подобием чьим-то, неверным и слабым. Что значат, сказал он, святые Кааба и Мекка Пред истинным местом и высшей ценой человека? Бессильны все клятвы, и тленный не станет нетленным. Меняются лики, и только лишь суть неизменна. Как дивна газель! О, блеснувшее длинное око, В груди у меня ты как будто в долине глубокой. И сердце мое принимает любое обличье — То луг для газелей, то песня тоскливая птичья; То келья монаха, то древних кочевий просторы; То суры[25] Корана, то свитки священные Торы. Я верю в любовь. О великой любви караваны, Иду я за Кайсом, иду я дорогой Гайляна. Вы, Лубна и Лейла, для жаркого сердца примеры. Любовь — моя сущность, и только любовь — моя вера. Перевод З. Миркиной «Луноликие скрылись в своих паланкинах…»
Луноликие скрылись в своих паланкинах. Чуть качаясь, плывут у верблюдов на спинах. Там за легкой завесой от взоров укрыты Белый мрамор плеча, и уста, и ланиты. Паланкины уходят, плывут караваны, Обещанья вернуться — пустые обманы. Вот махнула рукой, обнажая запястье, Гроздь перстов уронив… Я пьянею от страсти! И свернула к Садиру, вдали пропадая, И о скорой могиле взмолился тогда я. Но внезапно вернулась она и спросила: «Неужель одного тебя примет могила?». О голубка, дрожит в твоем голосе мука! Как тебя ворковать заставляет разлука! Как исходишься ты в этих жалобных стонах, Отбирая и сон и покой у влюбленных! Как ты к смерти зовешь… О, помедли, не надо! Может, утренний ветер повеет прохладой, Может, облако с гор разольется над сушей И дождем напоит воспаленные души. Дай пожить хоть немного, чтоб в ясные ночи Стали зорки, как звезды, неспящие очи; Чтобы дух, пробужденный в немое мгновенье, Вместе с молнией вспыхнул бы в новом прозренье. Благо тихому сну, нам дающему силу! Нет, не надо душе торопиться в могилу. Смерть, довольно добычи ушло в твои сети, — Пусть улыбкою доброй любовь нам ответит. О, любовь! О таинственный ветер весенний! Ты поишь нас вином глубины и забвенья, Сердце к свету ведя в благовонье степное, Тихо шепчешься с солнцем, щебечешь с луною… Перевод З. Миркиной «В обители святой, в просторах Зу-Салама…»
В обители святой, в просторах Зу-Салама, В бессчетных обликах изваяна газель. Я вижу сонмы звезд, служу во многих храмах И сторожу луга бесчисленных земель. Я древний звездочет, пастух степей, я — инок. И всех троих люблю, и все они — одно. О, не хули меня, мой друг, перед единой, Которой все и всех вместить в себе дано. У солнца блеск ее, и стройность у газели, У мраморных богинь — белеющая грудь. Ее одежду взяв, луга зазеленели И пестрые цветы смогли в лучах сверкнуть. Весна — дыханье той, невидимо великой. А проблеск молний — свет единственного лика. Перевод З. Миркиной «О, ответь мне, лужайка, укрытая в скалах…»
О, ответь мне, лужайка, укрытая в скалах,— Чья улыбка в покое твоем просверкала? Чьи шатры под твоею раскинулись тенью? Кто расслышал твой зов и затих на мгновенье? Ты, над кем беззакатное золото брезжит, Так свежа, что в росе не нуждаешься свежей. Бурным ливнем тебе омываться не надо, — В зной и в засуху вся ты — родник и прохлада, — Так тениста, что тени не просишь у склона, Как корзина с плодами, полна, благовонна, И тиха до того, что блаженные уши Каравана не слышат и криков пастушьих. Перевод З. Миркиной «Ранним утром смятенье в долине Акик…»
Ранним утром смятенье в долине Акик. Там седлают верблюдов, там гомон и крик. Долог путь по ущельям глубоким и скалам К неприступной вершине сверкающей Алам. Даже сокол не сможет добраться туда, Только белый орел долетит до гнезда. И замрет на узорчатом гребне вершины, Как в развалинах замка на башне старинной. Там на камне седом прочитаешь строку: «Кто разделит с влюбленным огонь и тоску?». О забросивший к звездам души своей пламя, Ты затоптан, как угль, у нее под ногами. О познавший крыла дерзновенного взмах, Ты не в силах привстать, утопая в слезах, И, живущий в горах, над орлиным гнездовьем, Ты в пыли распростерт и раздавлен любовью. Вы, уснувшие в тихой долину Акик, Вы, нашедшие вечности чистый родник, Вы, бредущие к водам живым вереницей, Чтобы жажду забыть, чтоб навеки напиться! О, очнитесь скорей! О, придите сюда! Помогите! Меня поразила беда В стройном облике девы, чей голос и взор Застигают врасплох, как набег среди гор. Запах мускуса легкий едва уловим, Вся она — точно ветка под ветром хмельным; Словно кокон — плывущая линия стана, Бедра — будто холмы на равнине песчаной. О, хулитель, над сердцем моим не злословь! Друг, уйми свой укор, не брани за любовь. Лишь рыданьями только могу отвечать я На упреки друзей и на вражьи проклятья. Точно в плащ, я в печаль завернулся свою. Пью любовь по утрам, слезы вечером пью. Перевод З. Миркиной «О, смерть и горе сердцу моему…»
О, смерть и горе сердцу моему! О радость духа, о бесценный дар! — В груди моей живет полдневный жар, В душе — луна, рассеявшая тьму. О мускус! Ветка свежая моя! Что благовонней в мире, что свежей? Нектар сладчайший — радость жизни всей С любимых уст твоих впиваю я. О, луны щек, блеснувшие на миг Из-под шелков нависшей темноты! Нас ослепить собой боишься ты И потому не открываешь лик. Ты — солнце утра, молодой побег, Хранимый сердцем трепетным моим. Я напою тебя дождем живым, Водою светлой самых чистых рек. И ты взойдешь, как чудо для очей. Увянешь — смерть для сердца моего. Я в золото влюбился оттого, Что ты в венце из золотых кудрей. И если б в Еве видел сатана Твой блеск, он преклонился б и поник; И, созерцая светоносный лик, Где красоты сияют письмена, Свои скрижали бросил бы Идрис, — Ты для пророка вера и закон. Тебе одной бы уступила трон Царица Сабы, гордая Билькис. О утро, подари нам аромат! О, ветра благовенного порыв! — Ее дыханьем землю напоив, Цветы и ветки нас к себе манят. Восточный ветер шепчет и зовет В путь до Каабы… Ветер, усыпи! О, дай очнуться где-нибудь в степи, В ущелье Мины, у крутых высот… Не удивляйтесь, что в тоску свою Я вплел всех трав и всех ветров следы, — Когда поет голубка у воды, Я дальний зов и голос узнаю. Перевод З. Миркиной «Лишь следы на песке да шатер обветшалый…»
Лишь следы на песке да шатер обветшалый — Место жизни пустыней безжизненной стало. Встань у ветхих шатров и в немом удивленье Узнавай их — свои незабвенные тени. Здесь со щек твоих мог собирать я когда-то, Как с душистых лужаек, весны ароматы. Просверкав, ты ушла, как в засушье зарница, Не даруя дождя, не давая напиться. «Да, — был вздох мне в ответ, — здесь под ивою гибкой Ты ловил стрелы молний — сверканье улыбки. А теперь на пустых обезлюдевших склонах Жгут, как молнии, гребни камней раскаленных. В чем вина этих мест? Только время виною В том, что стало с шатрами, с тобою и мною». И тогда я смирился и стихнул, прощая Боль мою омертвелому этому краю. И спросил, увидав, что лежат ее земли Там, где ветры скрестились, просторы объемля: «О, поведай, что ветры тебе рассказали?». «Там, — сказала она, — где пустынные дали, Средь бесплодных равнин на песчаниках диких Есть шатры нестареющих дев солнцеликих». Перевод З. Миркиной «О, светлые девы, мелькнувшие сердцу мгновенно…»
О, светлые девы, мелькнувшие сердцу мгновенно! Они мне сияли в пути у Каабы священной. Паломник, бредущий за их ускользающей тенью, Вдохни аромат их, вдохни красоты дуновенье. Во тьме бездорожий мерцает в груди моей пламя. Я путь освещаю горящими их именами. А если бреду в караване их, черною ночью Полдневное солнце я на небе вижу воочью. Одну из небесных подруг мои песни воспели — О, блеск ослепительный, стройность и гибкость газели! Ничто на земле состязанья не выдержит с нею — Поникнет газель, и звезда устыдится, бледнея. Во лбу ее — солнце, ночь дремлет в косе ее длинной. О солнце и ночь, вы слились в ее образ единый! Я с ней — и в ночи мне сияет светило дневное, А мрак ее кос укрывает от жгучего зноя. Перевод З. Миркиной «Я откликаюсь каждой птице…»
Я откликаюсь каждой птице На песню скорби, песню горя. Пока напев тоскливый длится, Душа ему слезами вторит. И порывается, тоскуя, Сказать певице сиротливой: «Ты знаешь ту, кого люблю я? Тебе о ней сказали ивы?». Перевод З. Миркиной С персидского
Рудаки
(ок. 860–941)
Стихи о старости
Все зубы выпали мои, и понял я впервые, Что были прежде у меня светильники живые. То были слитки серебра, и перлы, и кораллы, То были звезды на заре и капли дождевые. Все зубы выпали мои. Откуда же злосчастье? Быть может, мне нанес Сатурн удары роковые? О нет, не виноват Сатурн. А кто? Тебе отвечу: То сделал бог, и таковы законы вековые. Так мир устроен, чей удел — вращенье и круженье, Подвижно время, как родник, как струи водяные. Что ныне снадобьем слывет, то завтра станет ядом, И что ж? Лекарством этот яд опять сочтут больные. Ты видишь: время старит все, что нам казалось новым. Но время также молодит деяния былые. Да, превратились цветники в безлюдные пустыни, Но и пустыни расцвели, как цветники густые. Ты знаешь ли, моя любовь, чьи кудри, словно мускус, О том, каким твой пленник был во времена иные? Теперь чаруешь ты его прелестными кудрями, — Ты кудри видела его в те годы молодые? Прошли те дни, когда свежи, упруги были щеки, Прошли, исчезли эти дни — и кудри смоляные. Прошли те дни, когда он был желанным, милым гостем, Он, видно, слишком дорог был — взамен пришли другие. Толпа красавиц на него смотрела с изумленьем, И самого его влекли их чары колдовские. Прошли те дни, когда он был беспечен, весел, счастлив, Он радости большие знал, печали — небольшие. Деньгами всюду он сорил, тюрчанке с нежной грудью Он в этом городе дарил дирхемы[26] золотые. Желали насладиться с ним прекрасные рабыни, Спешили, крадучись, к нему тайком в часы ночные, Затем, что опасались днем являться на свиданье, — Хозяева страшили их, темницы городские! Что было трудным для других, легко мне доставалось, — Прелестный лик, и стройный стан, и вина дорогие. Я сердце превратил свое в сокровищницу песен, Моя печать, мое тавро — мои стихи простые. Я сердце превратил свое в ристалище веселья, Не знал я, что такое грусть, томления пустые. Я в мягкий шелк преображал горячими стихами Окаменевшие сердца, холодные и злые. Теперь стихи мои живут во всех чертогах царских, В моих стихах цари живут, дела их боевые. Мой слух всегда был обращен к великим словотворцам, Мой взор красавицы влекли, шалуньи озорные. Забот не знал я о жене, о детях, о семействе, Я вольно жил, я не слыхал про тяготы такие. О если б, милая, меня ты видела в те годы, А не теперь, когда я стар и дни пришли плохие, Тогда звенел я соловьем, слагая песнопенья, Тогда я гордо обходил пути, края земные. Тогда я был слугой царям и многим — близким другом. Теперь я растерял друзей, вокруг — одни чужие. Заслушивался Хорасан твореньями поэта, Их переписывал весь мир, чужие и родные. Куда бы я ни приходил в жилища благородных, Я всюду яства находил и кошели тугие. Мне сорок тысяч подарил властитель Хорасана, Пять тысяч дал эмир Макан, — даренья недурные. У слуг царя, по мелочам, набрал я восемь тысяч. Счастливый, песни я слагал правдивые, прямые. Лишь должное воздал эмир мне щедростью подобной, А слуги, следуя царю, раскрыли кладовые. И тем и этим я владел в блестящий век Саманов, От них — величье, и добро, и радости мирские. Но изменились времена, и сам я изменился, Дай посох: с посохом, с сумой должны брести седые. Перевод С. Липкина 
«В благоухании, в цветах пришла желанная весна…»
В благоухании, в цветах пришла желанная весна, Сто тысяч радостей живых вселенной принесла она. В такое время старику нетрудно юношею стать, И снова молод старый мир, куда девалась седина! Построил войско небосвод, где вождь — весенний ветерок, Где тучи — всадники равны, и мнится: началась война. Вот молний греческий огонь, вот воин-барабанщик — гром, Скажи, какая рать была, как это полчище, сильна? Взгляни как туча слезы льет. Так плачет в горе человек. Гром на влюбленного похож, чья скорбная душа больна. Порою солнце из-за туч покажет нам свое лицо, Иль то над крепостной стеной нам голова бойца видна? Земля на долгий срок была во тьму повергнута, в печаль, Лекарство ей принес жасмин, она теперь исцелена. Все лился, лился, лился дождь, как мускус, он благоухал, А по ночам на тростнике лежала снега пелена. Освобожденный от снегов, окрепший мир опять расцвел Ручьи наполнила вода, всегда шумна, всегда вольна. Как ослепительный клинок, сверкнула молния меж туч, И прокатился первый гром, и громом степь потрясена. Тюльпаны, весело цветя, смеются в травах луговых, Как новобрачные они, чьи пальцы выкрасила хна. На ветке ивы соловей поет о счастье, о любви, Ему в ответ поет скворец от ранней зорьки дотемна. Воркует голубь древний сказ на кипарисе молодом, О розе песня соловья так упоительно звучна. Живите весело теперь и пейте славное вино, Пришла любовников пора, им радость встречи суждена. В кустах шиповника, в саду, влюбленный стонет соловей, Успокоенье ты найдешь от звуков лютни и вина. Перевод С. Липкина «Плещет, блещет Мулиён, меня зовет…»
Плещет, блещет Мулиён, меня зовет, Та, в которую влюблен, меня зовет. Под ногами, словно шелк, пески Аму, Трудный брод, зеленый склон меня зовет. Там, где пена по колена скакунам, Там Джейхуна[27] слышен стон: меня зовет. В город счастья, в Бухару спеши, эмир, Шлет она тебе поклон, меня зовет. Ты — луна, а Бухара — небесный свод, Что луною озарен, меня зовет. Ты — платан, а Бухара — цветущий сад, Листьев шум, пернатых звон меня зовет… Перевод С. Липкина «Будь весел с черноокою вдвоем…»
Будь весел с черноокою вдвоем, Затем, что сходен мир с летучим сном. Ты будущее радостно встречай, Печалиться не стоит о былом. Я и подруга нежная моя, Я и она — для счастья мы живем. Как счастлив тот, кто брал и кто давал, Несчастен равнодушный скопидом. Сей мир, увы, лишь вымысел и дым, Так будь, что будет, насладись вином! Перевод С. Липкина «По струнам Рудакй провел рукой…»
По струнам Рудакй провел рукой. Запел он о подруге дорогой. Рубин вина — расплавленный рубин, Но и с губами схож рубин такой. Одна первооснова им дана: Тот затвердел, расплавился другой. Едва коснулся, — руку обожгло, Едва пригубил, — потерял покой. Перевод С. Липкина «Мою Каабу превратила ты в христианский храм…»
Мою Каабу превратила ты в христианский храм, В неверии друзей лишила, зачем — не знаю сам, А после тысячи поклонов кумиру моему, Любовь, я стал навеки чуждым всем храмам и богам[28]. Перевод С. Липкина «Прелесть смоляных, вьющихся кудрей…»
Прелесть смоляных, вьющихся кудрей От багряных роз кажется нежней. В каждом узелке — тысяча сердец, В каждом завитке — тысяча скорбей. Перевод С. Липкина «Прекрасен день весны — пахучий, голубой…»
Прекрасен день весны — пахучий, голубой, Но мне милее ночь свидания с тобой. Перевод С. Липкина «Ты со мной, но я боюсь…»
Ты со мной, но я боюсь: уйдешь ты на мою беду. Днем часам веду я счет, а ночью звездам счет веду. Перевод С. Липкина «Не любишь, а моей любви ты ждешь…»
Не любишь, а моей любви ты ждешь. Ты ищешь правды, а сама ты — ложь. Перевод С. Липкина «Только тот, кто пьян любовью…»
Только тот, кто пьян любовью, понял, что такое хмель, Перенес ты бед немало, но такой не знал досель. Перевод С. Липкина «Ты не газель: в мои тенёта пришла…»
Ты не газель: в мои тенёта пришла, сама того желая, Ты не ищи освобожденья; не вырывайся, дорогая! Перевод С. Липкина «Да не будет в мире сердца, что ее не жаждет страстно…»
Да не будет в мире сердца, что ее не жаждет страстно, Да земли не будет в мире, что не будет ей подвластна! Перевод С. Липкина «Я всегда хочу дышать амброю твоих кудрей…»
Я всегда хочу дышать амброю[29] твоих кудрей. Нежных губ твоих жасмин дай поцеловать скорей! Всем песчинкам поклонюсь, по которым ты прошла, Бью почтительно челом пыли под ногой твоей. Если перстня твоего на печати вижу след, Я целую то письмо, что вселенной мне милей. Если в день хотя бы раз не дотронусь до тебя, Пусть мне руку отсекут в самый горестный из дней! Люди просят, чтобы я звонкий стих сложил для них, Но могу я лишь тебя славить песнею моей! Перевод С. Липкина «Лицо твое светло, как день из мертвых воскресенья…»
Лицо твое светло, как день из мертвых воскресенья, А волосы черны, как ночь не знающих спасенья. Тобою предпочтен, я стал среди влюбленных первым, А ты красавиц всех стройней, а ты — венец творенья. Кааба — гордость мусульман, а Нил — сынов Египта, А церкви — гордость христиан, есть разные ученья, А я горжусь блистаньем глаз под покрывалом черным. Увижу их — и для меня нет радостней мгновенья. Перевод С. Липкина «Лишь ветерок из Бухары ко мне примчится снова…»
Лишь ветерок из Бухары ко мне примчится снова, — Жасмина запах оживет и мускуса ночного. Воскликнут жены и мужья — То ветер из Хотана, Благоуханье он принес цветенья молодого! Нет, из Хотана никогда такой не веет ветер, То — от любимой ветерок, и нет милее зова! Ты далеко, но твой наряд мне снится на рассвете В мечтах — в объятьях ты моих, краса всего земного! Мы знаем: свет звезды Сухейль приходит из Йемена, — Ищу тебя, звезда Сухейль, средь звездного покрова! О мой кумир, я от людей твое скрываю имя, Оно — не для толпы, оно — не для суда людского, Но стоит слово мне сказать, — хочу иль не хочу я, — Заветным именем твоим становится то слово. Перевод С. Липкина «Слышу два великих слова, — и страдаю, оскорбленный…»
Слышу два великих слова, — и страдаю, оскорбленный, Их впустую чернь склоняет, не постигнув их законы. О красавице прекрасной говорят: — Она прекрасна! Кто влюблен, того влюбленным кличет голос изумленный. Это больно мне, подруга, ибо только ты — прекрасна, Это больно мне, страдальцу, ибо только я — влюбленный. Перевод С. Липкина «Только раз бывает праздник, раз в году его черед…»
Только раз бывает праздник, раз в году его черед, — Взор твой, пери[30], праздник вечный, вечный праздник в сердце льет Раз в году блистают розы, расцветают раз в году, Для меня твой лик прекрасный вечно розами цветет. Только раз в году срываю я фиалки в цветнике, А твои лаская кудри, потерял фиалкам счет. Только раз в году нарциссы украшают грудь земли, А твоих очей нарциссы расцветают круглый год. Эти черные нарциссы, чуть проснулись — вновь цветут, А простой нарцисс, увянув, новой жизнью не блеснет. Кипарис — красавец гордый, вечно строен, вечно свеж, Но в сравнении с тобою он — горбун, кривой урод. Есть в одних садах тюльпаны, розы, лилии — в других, Ты — цветник, в котором блещут все цветы земных широт. Ярче розы твой румянец, шея — лилии белей, Зубы — жемчуг многоценный, два рубина — алый рот. Вьется кругом безупречным мускус локонов твоих, В центре — киноварью губы, точно ярко-красный плод, Ты в движенье — перепелка, ты в покое — Кипарис, Ты — луна, что затмевает всех красавиц хоровод. Ты — луна в кольчуге страсти и с колчаном нежных стрел, Перепелка — с кубком хмельным, кипарис, что песнь поет. Не Цепями приковала ты влюбленные сердца — Каждым словом ты умеешь в них метать огонь и лед… Перевод В. Левика «О ты, чья бровь — как черный лук, чей локон петлею завит…»
О ты, чья бровь — как черный лук, чей локон петлею завит, Чьи губы красны, как рубин, нежнее шелка пух ланит! Тюльпаном расцветает шелк, и пахнет мускусом аркан, Лук мечет стрелы галие[31], и жемчуга рубин таит. Под сводами бровей цветут нарциссы огненных очей. Но пышный гиацинт волос в их завитках покуда скрыт, Твоих кудрей волнистый шелк волшебник мускусом натер И губы в сахар обратил, чтоб влажный лал[32] не знал обид. О, сколько раз я в сеть любви смятенным сердцем попадал! О, сколько раз я, как змеей, был страстью пламенной обвит! Но гибели я не страшусь, хоть вижу гибельную сеть, Не замечаю смертных уз, хотя и мне аркан грозит. Твой взор — двойник души твоей, он тем же полон волшебством. Мой стан — двойник твоих кудрей, в том горький мой и сладкий стыд. Но стан и кудри — что роднит? — Дугой согбенная спина! Но взор и душу — что роднит? — Желанье, что тебя томит! Не Заратуштры ли огонь пылает на твоих щеках? Не мускус ли и галие твоих кудрей поток струит? Кудрями сердце отняла, его глазам ты отдала. Моя душа полна тоской, но сердце радостью горит… Перевод В. Левика «Я потерял покой и сон — душа разлукою больна…»
Я потерял покой и сон — душа разлукою больна, Так не страдал еще никто во все века и времена. Но вот свиданья час пришел, и вмиг развеялась печаль, — Тому, кто встречи долго ждал, стократно сладостна она. Исполнен радости, я шел давно знакомою тропой, И был свободен мой язык, моя душа была ясна. Как с обнаженной грудью раб, я шел знакомою тропой, И вот навстречу мне она, как кипарис, тонка, стройна. И мне, ласкаясь, говорит: ты истомился без меня? И мне, смущаясь, говорит: твоя душа любви верна? И я в ответ: о ты, чей лик затмил бы гурий красотой! О ты, кто розам красоты на посрамленье рождена! Мой целый мир — в одном кольце твоих агатовых кудрей, В човганы[33] локонов твоих вся жизнь моя заключена. Я сна лишился от тоски по завиткам душистых кос, И от тоски по блеску глаз лишился я навеки сна. Цветет ли роза без воды? Взойдет ли нива без дождя? Бывает ли без солнца день, без ночи — полная луна? Целую лалы уст ее — и точно сахар на губах, Вдыхаю гиацинты щек — и амброй грудь моя полна. Она то просит: дай рубин — и я рубин ей отдаю, То словно чашу поднесет — и я пьянею от вина… Перевод В. Левика «Казалось, ночью на декабрь апрель обрушился с высот…»
Казалось, ночью на декабрь апрель обрушился с высот, Покрыл ковром цветочным дол и влажной пылью — небосвод. Омытые слезами туч, сады оделись в яркий шелк, И пряной амбры аромат весенний ветер нам несет. Под вечер заблистал в полях тюльпана пурпур огневой, В лазури скрытое творцом явил нам облаков полет. Цветок смеется мне вдали — иль то зовет меня Лейли. Рыдая, облако пройдет — Маджнун, быть может, слезы льет. И пахнет розами ручей, как будто милая моя Омыла розы щек своих в голубизне прозрачных вод, Ей стоит косу распустить — и сто сердец блаженство пьют, Но двести кровью изойдут, лишь гневный взор она метнет. Покуда розу от шипа глупец не в силах отличить, Пока безумец, точно мед, дурман болезнетворный пьет, Пусть будут розами шипы для всех поклонников твоих, И как дурман, твои враги пусть отвергают сладкий мед… Перевод В. Левика «Тебе, чьи кудри точно мускус, в рабы я небесами дан…»
Тебе, чьи кудри точно мускус, в рабы я небесами дан, Как твой благоуханный локон, изогнут мой согбенный стан. Доколе мне ходить согбенным, в разлуке мне страдать доколе? Как дни влачить в разлуке с другом, как жить под небом чуждых стран? Не оттого ли плачут кровью мои глаза в ночи бессонной? Не оттого ли кровь струится потоком из сердечных ран? Но вот заволновалась тучка, как бы Лейли, узрев Маджнуна, Как бы Узра перед Вамиком[34], расцвел пылающий тюльпан. И солончак благоухает, овеян севера дыханьем, И камень источает воду, весенним ароматом пьян. Венками из прозрачных перлов украсил ветви дождь весенний, Дыханье благовонной амбры восходит от лесных полян. И кажется, гранит покрылся зеленоблещущей лазурью, И в небесах алмазной нитью проходит тучек караван… Перевод В. Левика «Самум разлуки налетел — и нет тебя со мной…»
Самум разлуки налетел — и нет тебя со мной! С корнями вырвал жизнь мою он из земли родной. Твой локон — смертоносный лук, твои ресницы — стрелы, Моя любовь! Как без тебя свершу я путь земной! И кто дерзнет тебя спросить: «Что поцелуи твой стоит?» — Ста жизней мало за него, так как же быть с одной? Ты солнцем гордой красоты мой разум ослепила. Ты сердце опалила мне усладою хмельной. Перевод В. Левика «О пери! Я люблю тебя, мой разум сокрушен тобой…»
О пери! Я люблю тебя, мой разум сокрушен тобой, Хоть раз обрадуй Рудаки, свое лицо ему открой. Ужель так тягостно тебе открыть лицо, поцеловать И так легко меня терзать, губить навеки мой покой? Что для меня легко — тебе великим кажется трудом, Что тяжело мне, то тебе забавой кажется пустой. Перевод В. Левика «Аромат и цвет похищен был тобой у красных роз…»
Аромат и цвет похищен был тобой у красных роз: Цвет взяла для щек румяных, аромат — для черных кос. Станут розовыми воды, где омоешь ты лицо, Пряным мускусом повеет от распущенных волос. Перевод В. Левика «Если рухну бездыханный, страсти бешенством убит…»
Если рухну бездыханный, страсти бешенством убит, И к тебе из губ раскрытых крик любви не излетит, Дорогая, сядь на коврик и с улыбкою скажи: «Как печально! Умер бедный, не стерпев моих обид!». Перевод В. Левика «Моя душа больна разлукой, тоской напрасной ожиданья…»
Моя душа больна разлукой, тоской напрасной ожиданья, Но от возлюбленной, как радость, она приемлет и страданья. Тебя ночами вспоминаю и говорю: великий боже! Отрадна и разлука с нею, каким же будет день свиданья! Перевод В. Левика «К тебе стремится прелесть красоты…»
К тебе стремится прелесть красоты, Как вниз поток стремится с высоты. Перевод В. Левика «Поцелуй любви желанный, — он с водой соленой схож…»
Поцелуй любви желанный, — он с водой соленой схож. Тем сильнее жаждешь влаги, чем неистовее пьешь. Перевод В. Левика Омар Хайам
(ок. 1048 — ок. 1123)
«И пылинка — живою частицей была…»
И пылинка — живою частицей была, Черным локоном, длинной ресницей была. Пыль с лица вытирай осторожно и нежно: Пыль, возможно, Зухрой[35] яснолицей была! Перевод Г. Плисецкого «Видишь этого мальчика, старый мудрец…»
Видишь этого мальчика, старый мудрец? Он песком забавляется — строит дворец. Дай совет ему: «Будь осторожен, юнец, С прахом мудрых голов и влюбленных сердец!». Перевод Г. Плисецкого «Нет ни рая, ни ада, о сердце мое…»
Нет ни рая, ни ада, о сердце мое! Нет из мрака возврата, о сердце мое! И не надо надеяться, о мое сердцё! И бояться не надо, о сердце мое! Перевод Г. Плисецкого «Если низменной похоти станешь рабом…»
Если низменной похоти станешь рабом — Будешь в старости пуст, как покинутый дом. Оглянись на себя и подумай о том, Кто ты есть, где ты есть и — куда же потом? Перевод Г. Плисецкого «Сей кувшин, принесенный из погребка…»
Сей кувшин, принесенный из погребка, Был влюбленным красавцем в былые века. Это вовсе не ручка на горле кувшинном — А обвившая шею любимой рука. Перевод Г. Плисецкого «На зеленых коврах хорасанских полей…»
На зеленых коврах хорасанских полей Вырастают тюльпаны из крови царей, Вырастают фиалки из праха красавиц, Из пленительных родинок между бровей… Перевод Г. Плисецкого «Поутру просыпается роза моя…»
Поутру просыпается роза моя, На ветру распускается роза моя. О жестокое небо! Едва распустилась — Как уже осыпается роза моя. Перевод Г. Плисецкого «Разорвался у розы подол на ветру…»
