Не теряй надежду

— Не похоже, чтобы вас вообще взволновали мои обвинения, — задумчиво заметил он.

— Да потому что они в основном не соответствуют действительности. Хотите ясности, Том? — Она пристально посмотрела на него и продолжила, не дожидаясь ответа: — Я участвовала в соревнованиях, когда была еще подростком, но для меня это не стало профессией или длительной страстью. Просто многие девушки, которым нравятся лошади, занимаются конным спортом. Далее. Отец вовсе не покупал мне эту… хибару, я унаследовала ее от бабушки. Вернее, унаследовала старую конюшню да двадцать акров необработанной земли. Но сейчас, — гордо закончила она, — вы видите результаты моих собственных трудов. Правда, мне пришлось занять денег у отца, но я выплатила ему все до пенни и превратила развалюху в ферму, куда владельцы присылают лошадей на отдых между скачками и прочими соревнованиями. Другими словами, мое дело процветает. Я полностью сама себя обеспечиваю, а кроме того, занимаюсь тем, что мне нравится.

— Принимаю поправки, — пробурчал Томас Уильямс, но не похоже было, что ему стало стыдно за несправедливые обвинения. — А как насчет мужчин, чьи имена связывают с вашим?

— Насчет тех, кому я давала ключ от своего дома? — насмешливо отозвалась Дайана. — Не верьте сплетням, Том! Поразительно, как вам еще не сообщили, что я не только напыщенная, но вдобавок и фригидная.

— Значит, вся эта бесконечная череда романов…

— Их почти не было, Том. Почти, — мягко ответила Дайана, но в глазах ее мелькнул огонек гнева. — Генри Бресли не был влюблен в меня, Том. Иначе я постаралась бы избежать встреч с ним. Неужели вы думаете, что по-настоящему влюбленный мужчина мог бы изобразить свою возлюбленную нагишом, чтобы получить премию? — Склонив голову набок, она окинула его внимательным взглядом.

Но он лишь рассмеялся.

— Это ведь не оскорбление. Генри — художник, человек не от мира сего…

— Может, и не оскорбление, — согласилась Дайана. — Я хочу сказать, желание нарисовать портрет вполне понятно… Но выставить его на всеобщее обозрение — совсем другое дело.

— А у вас есть объяснение того, как ваше имя оказалось в дневнике Генри, как появился у него этот ключ и почему он постоянно спрашивает о вас? — сухо осведомился Том.

Посмотрев на него, Дайана ощутила, как мурашки поползли по ее коже. Она поняла, что сидящий напротив нее мужчина ей не верит. Более того, у него явно были основания ей не верить!

— Нет, — решительно ответила она, — для меня это полнейшая тайна.

— Может, попробуем исходить из предположения, что Генри удалось скрыть от вас свою бурную страсть?

— Вы хотите сказать…

— Да, давайте поедем завтра в Лондон, — ну что вы теряете?

Дайана, стиснув зубы, холодно взглянула на него.

— Откуда мне знать — вдруг у вас гнусные намерения в отношении меня?

— Гнусные намерения? Бросьте, Дайана… — ехидно отозвался Уильямс. — Вы не в моем вкусе. Я-то думал, вы уже догадались.

— Легко сказать, мистер Элиот, легко сказать, — поддразнила его Дайана. — У меня нет причин вам верить — более того, у меня больше причин вам не верить.

Достав из кармана сложенный вдвое листок бумаги, он протянул ей.

— Можете позвонить в больницу.

Дайана пробежала глазами номер телефона, потом встала и подошла к столу, где стоял аппарат. Через несколько минут, положив трубку, она повернулась к Томасу Уильямсу, нахмурившись.

— Ну как?

— Генри в реанимации, и врачи не могут сказать ничего определенного о его состоянии, — медленно ответила она. — С ним его мать; мне предложили позвать ее…

— Если вы не против, я бы и сам поговорил с… его матерью через пару минут. Ну так как, поедете?

— Послушайте, — с отчаянием взмолилась Дайана, — если я поеду, то что я ему скажу?

Встав, Томас Уильямс обошел вокруг стола, приблизился к ней и произнес ледяным тоном:

— Милая моя, я понятия не имею, что происходит: может, у вас в жизни появился новый мужчина или еще что, но неужели вы откажетесь поехать к бедному парню, который сейчас висит на волоске между жизнью и смертью… и зовет вас?

— Нет, я не могу так заснуть! Я же пообещала вам, что поеду!

Дайана лежала в постели, а Томас Уильямс устроился на диване в гостиной — он отказался переночевать в другой спальне. Шел дождь, дверь ее спальни была открыта, и она уже битый час вертелась с боку на бок, не находя покоя.

— Вовсе не надо обращаться со мной так, будто вы мой тюремщик, — с горечью упрекнула она.

— Посчитайте овец, — предложил он. — Изгороди, калитки… да что угодно.

— Если хотите, чтобы я вовсе не спала, Том, продолжайте в том же духе, — с раздражением ответила она, протягивая руку, чтобы зажечь лампу. При тусклом свете ее спальня, заставившая Томаса насмешливо поднять брови днем, слегка поблекла.

Обустраивая когда-то комнату, она остановилась на ковре цвета слоновой кости и стеганом покрывале — синем, с вышитыми на нем светлыми цветами. Столик и шкаф были сделаны из красивого орехового дерева. Еще в спальне стояли мягкое кресло и подходящая по цвету скамеечка для ног. Великолепная фотография в золоченой раме с видом заснеженных гор на фоне фиалкового неба висела на стене. На комоде красовалась ваза с роскошными белыми розами.

— От поклонника? — спросил Томас Уильямс.

— Можно сказать и так, — с кокетливой улыбкой ответила Дайана. — Но вас это не касается.

Он ничего не ответил…

Дайана сердито взбила подушки, глядя на своего мучителя сквозь приоткрытую дверь. Он снял пиджак и ботинки и, казалось, чувствовал себя как дома на ее диване, укрывшись запасным одеялом и закинув руки за голову.

Ему не просто удобно — ему на редкость удобно и спокойно, мрачно подумала она, вспоминая, как холодно блеснули его глаза, когда он сообщил ей, что дверь между комнатами должна быть открыта всю ночь.

— Расскажите мне о себе, Том, — попросила она, устраиваясь поуютнее и складывая руки поверх одеяла. — Чем вы зарабатываете на жизнь? Какие женщины вам нравятся, женаты ли вы на одной из них, например? И почему у меня возникает такое чувство, что вы просто сухарь, живете себе в башне из слоновой кости, да еще считаете, что можете позволить себе швырять оттуда камнями в ни в чем не повинных людей.

Он усмехнулся.

— Я не женат, журналист, и я не живу в башне из слоновой кости. Мне нравятся женщины не такие яркие, как вы, — скорее более сдержанные и кроткие. Что до разбрасывания камней… Я ведь уже сообщил, что мне о вас наговорили.

— Яркая, — задумчиво повторила Дайана. — Неужели?

— Ну, вы вовсе не похожи на тихую маленькую мышку. Я и сам это вижу, к тому же у меня есть свидетельства других людей.

— Том, а вам не кажется, что во всем этом есть нечто недостойное — собирать сведения вот так за моей спиной? Или вы как раз из таких журналистов?

— У каждого журналиста существует свой способ добычи информации, — ответил он спокойно.

— А интересно вам будет узнать, что я презираю этот ваш способ? Что я…

— Ну-ну, Дайана, не заводитесь, — посоветовал он. — Мне все равно, что вы думаете обо мне.

— Вот как? А что, если я передумаю насчет вашего Генри Бресли?

— Вы способны отказаться от своего слова?

— Пожалуй, нет… А вы, должно быть, очень хороший друг, Том, раз пошли на такие хлопоты ради него. — Она замолкла, на лбу ее появилась легкая морщинка. — Вы что-то говорили о семейном интересе, но Генри о вас никогда не упоминал.

С минуту продолжалось молчание, потом он ответил:

— Дело в том, что Генри — мой сводный брат. И нам надо завтра выехать как можно раньше… — Том умолк, и Дайана с удивлением увидела, что он встал и подошел к двери спальни.

— Эй, вы, подождите! — Она поспешно села.

— Успокойтесь, дорогая мисс Брайс. — Его зеленоватые глаза сверкнули, когда он приблизился к ее постели. — Вам не грозит опасность насилия с моей стороны. Но я всего лишь хотел…

Глаза их встретились, он протянул руку, собираясь выключить лампу, и снова Дайана увидела в его взгляде холодное презрение. Непонятно, почему, но она почувствовала себя девочкой, взбудораженной и… вредной. Свет погас.

Дайана не могла сказать, во сколько ей наконец удалось уснуть: мысли о Томасе Уильямсе, о человеке, который презирал ее и на которого она явно не произвела хорошего впечатления, мешали ей.

2

Как так может быть, размышляла она: незнакомый мужчина сначала оскорбляет, угрожает, собирается утащить неведомо куда, а потом вдруг, нате вам, подает завтрак в постель! То он не скрывает полного презрения, то награждает восхищенным взглядом… Интересно, что он имел в виду, сказав «не такие яркие» и «более сдержанные», — неужели ему действительно нравятся мышки? Этакие тихие, забитые маленькие мышки?

Она села, потрясла головой, чтобы привести в порядок разбегающиеся мысли, и только после этого протянула руку и взяла чашку. Минут через пять Томас вошел в спальню и поставил перед ней яичницу и тост на подносе.

— Спасибо, — коротко поблагодарила она, принявшись за еду.

Когда мужчина присел на край кровати, Дайана подняла бровь и спросила:

— Ну, что теперь, мистер Элиот?

— У нас небольшое осложнение.

— Да неужели — вы что же, решили мне поверить?

— Нет…

— Значит, вы все обдумали и посчитали, что неприлично тащить незнакомку против ее воли…

— Вовсе нет, — прервал он.

— Вовсе да! Но я же сказала, что еду, — и я еду. Что вам еще надо?

— Я узнавал насчет нашего рейса. Его отменили, потому что внезапно забастовали авиадиспетчеры. Самолет сможет вылететь лишь после обеда, и то не наверняка. Так что я собираюсь подождать пару часов, и, если аэропорт будет закрыт, поедем на машине.

— На машине?!

— Ехать всего несколько часов. Мы могли бы вести по очереди, и нам придется взять вашу машину.

— Послушайте, это ваш брат…

— Дайана, — произнес Том почти угрожающе, — послушайте меня: даю вам два часа, чтобы собраться.

Дайана секунду молча смотрела на него, потом спросила:

— Как он?

— Без перемен.

— Почему вы мне с самого начала не сказали, что вы сводные братья?

Пожав плечами, Томас стал наблюдать за тем, как она режет тосты на кусочки, потом поднял глаза.

— О, это длинная история. К тому же я подумал, что, если вы столкнетесь с неодобрительным отношением к себе со стороны одного из членов семьи Генри, это может отрицательно повлиять на ваше решение. Разве я не прав?

— Повлиять на мое решение? — изумилась она. — Вы меня шантажировали, угрожали, оскорбляли — единственное, чего не сделали, так это не дали мне возможности самой принять решение!

— Да вы же только что мне сказали, что поедете…

— Вы бы вышли, а? — раздраженно потребовала Дайана. — И уберите поднос. Я хочу встать.

Поднявшись, он взял поднос и вежливо ответил:

— Да, мадам.

Дайана поняла, что он смеется над ней.

— И дверь закройте, — процедила она сквозь зубы.

— Слушаюсь, мадам.

— Я иду к своим работникам, мистер Элиот. Хотите со мной? Вы сами увидите, как хорошо тут все устроено, и мне, возможно, удастся развеять ваше представление о том, что я всего лишь ленивая бездельница, которой все в жизни подается на блюдечке с голубой каемочкой.

Дайана стояла перед ним, вызывающе сверкая синими глазами. Она только что приняла душ, надела джинсы и серый свитер, а волосы завязала в узел.

— Да, хочу. Только я бы сначала принял душ и побрился.

— О, будьте как дома, — съязвила она. — Дать вам мою бритву? К сожалению, они разовые.

— Спасибо, Дайан, но я привез свою. — Он показал рукой на небольшую потрепанную дорожную сумку.

Дайана тряхнула волосами.

— Что ж, спускайтесь, когда будете готовы, Том!

Насчет «ее работников», конечно, было громко сказано. Большую часть работы на ферме Дайана делала сама — хотя признаваться в этом не собиралась, — ухаживала за десятью отдыхавшими от скачек лошадьми, размещавшимися в аккуратных стойлах. Собственно, ее задача заключалась в том, чтобы правильно кормить лошадей и накрывать их попонами, дабы они не мерзли. Работа была чепуховая, однако Дайана относилась к ней предельно добросовестно, так что дел хватало.

Единственная ее помощница приходила ежедневно всего на несколько часов. Рут, которой только что исполнилось семнадцать, была дочерью соседей и сочетала безумную любовь к лошадям с разумным желанием подзаработать. Им было удобно вместе, потому что в тех редких случаях, когда Рут приходилось заменять Дайану, она могла всегда позвать на помощь отца, бывшего жокея.

Составляя список дел и дожидаясь прихода девушки, Дайана раздраженно думала: ну какое мне дело до того, что он считает меня избалованной богатой девчонкой? Почему меня должно волновать, что думает обо мне какой-то незнакомый человек? Однако она вынуждена была признать, что каким-то образом Томас Уильямс ее «зацепил».