– Не кого, а что.

Мало кто из скиррианцев знал что-то о мире, лежащем за пределами их страны. Лишь кое-кто из князей умел читать и писать, а кругозор женщин ограничивался садовой калиткой. Софья усвоила грамоту по настоянию матери. Она поняла, что книги помогают коротать время, языки позволяют говорить с иноземцем, и таким образом узнавала о грядущих событиях раньше других.

– Шивиаль – прекрасная, цивилизованная страна. Король Ательгар молод и никогда не был женат. Поверь мне, это удача. Предупреди Дмитрия, чтобы держал язык за зубами.

– О чем речь? – произнес низкий, хриплый голос.

Но это был не Игорь. Голосом, похожим на звук колокола, обладал царевич Федор. Выпрямившись в полный рост, он стал похож на вылезшего из берлоги медведя. Не столь крупный, как Василий Овцын, он тем не менее превосходил большинство мужчин и отличался не умом, а хитростью. По случаю торжественного события Федор облачился в богато Расшитые золотом одежды, а драгоценные камни украшали его буквально с головы до ног, начиная от остроконечной кожаной шапки и заканчивая громадными сапогами. Даже рукоять меча и ножны сияли изумрудами. Он был единственен выжившим ребенком царя и приемным сыном Софьи, хотя их разделял всего месяц. Жидкая борода не скрывала отвратительной ухмылки.

Таша грациозно опустилась на колени. Софья наградила царевича холодным взглядом – тот ответил гнусным оскалом. В присутствии посторонних он встал бы перед ней на колени, но наедине всячески демонстрировал свою независимость. Почти всю зиму Федор провел вместе с отцом, участвуя во всех его злодеяниях, включая и налет на Сузден.

– Встань! – проворчал он. – О чем шла речь? Таша поднялась.

– Ваше высочество, мой брат принял предложенную мне руку и…

Царевич подался к ней.

– Кто?

Не ответить было невозможно, но Таша смотрела на него с таким негодованием, что у Софьи сжалось сердце.

– Василий Григорьевич Овцын. Но ваш отец еще…

– Овцын? Овцын? – Звук его раскатистого смеха заглушил даже звон колокола. – Этот изменник? – Он покачал головой и бросил взгляд на Софью. – Иди. Он ждет. – Федор повернулся к Таше и осклабился: – Что ж, ты уже вполне созрела. Вон вымя какое отрастила. – И, бросив взгляд на мачеху, добавил: – Иди, матушка! Он ждет.

Царь Игорь правил Скиррией тридцать три года, пережив двух жен и четырех детей. Третья жена отправилась в ссылку, обвиненная в грехе бесплодия. Четвертую, также оказавшуюся не в состоянии продлить царский род, ждала, похоже, столь же незавидная участь.

Игорь был плотный, массивный мужчина, с толстым торчащим носом и длинной неопрятной бородой, в которой мелькали и серебряные нити, и – нередко – паутинки слюны. Неуклюжий и неповоротливый, он казался апатичным, но это впечатление рассеивалось его живыми, бегающими глазками. Царь мог часами неподвижно и молчаливо сидеть ссутулившись, на троне и пристально, как стервятник, наблюдать за присутствующими. Он редко носил оружие, прежде почитая полагаться на кнут из плетеной бычьей кожи, одного дара которым хватало, чтобы сбить противника с ног или раскроить ему лицо.

Согнувшись более обычного, Софья вошла в спальню своего царственного супруга. Игорь стоял прямо перед ней, когда рядом раздался рев и что-то прыгнуло на нее. Царица в ужасе вскрикнула и прижалась к стене.

– Лежать, Яков! Лежать! – приказал Игорь, хватая цепь и одновременно охаживая рвущегося с нее пса кнутом.

Силы человека и чудовища были примерно равны: мелькали зубы и клыки, сапоги и когтистые лапы топтали расстеленные на полу медвежьи шкуры, проклятия и рык смешивались в нечто ужасное. И лишь когда из-под темной шкуры проступила кровь, громадная псина жалобно взвыла и, перекатившись на спину, подчинилась хозяину.

Дрожа от ужаса, Софья выпрямилась и посмотрела на лежащее на полу чудовище. Игорь славился пристрастием к таким страшилищам, но ничего подобного ей видеть еще не приходилось.

– Так-то лучше! – Царь ослабил цепь и потянулся к псу левой рукой, держа, однако, наготове кнут. Жалобно скуля, собака перевернулась на брюхо и, приподняв жуткую голову, облизала пальцы своего повелителя. – Хорошо, хорошо! Молодец!

Игорь потрепал животное по холке. Довольно урча, пес ткнулся носом в хозяйские сапоги и завилял хвостом.

– Тебе нравится?

– Он великолепен, ваше величество, и вполне достоин вас. – Сердце все еще бешено колотилось в груди царицы, – Наверное, съедает волка на закуску.

Царь улыбнулся, но от его улыбок никогда не становись легче.

– А знаешь, почему я люблю своих малышей?

– Потому что они смелые и защищают вас, господин? ~~ Потому что я могу им доверять! – Глаза царя торжествующе блеснули. – У меня много врагов. Сотни и сотни. Все они плетут заговоры, злоумышляют… Я никому не могу доверять – только им, моим собачкам. Я бью их и морю голодом, но они все равно любят меня. Даже этот, Ов Видела, как ему досталось? А теперь посмотри! Лижет мне руку. Люди не могут так любить. Стоит мне сказать одно слово, и он разорвет тебя на куски. Веришь?

– Да, ваше величество.

– Он разорвет любого. – Царь вздрогнул. – Сколько изменников! Ведьмы, колдуны, отравители! Они убрали Людмилу, мою возлюбленную. А я так ее любил!

– Да, господин.

Софья вздохнула, готовясь встретить еще один приступ безумия.

– И Аврамию убили. Мою розочку. И Меланью… Где мой наследник? Алексей… – Его глаза потемнели. – Ну?

Опомнившись, царица поспешно опустилась на колени и осторожно коснулась лицом косматой шкуры. Оскалившаяся морда пса была совсем близко. Во взгляде чудовища ощущалось нечто неестественное. Собака принюхалась, но не издала ни звука.

– Добро пожаловать домой, ваше величество.

Царь хмыкнул и, наклонившись, погладил пса, зализывавшего свои раны.

– Ладно, подымись!

Софья встала. Муж даже не поцеловал ее.

– Закрой дверь.

Все еще дрожа, она повиновалась. Федор, наверное, все слышал. Вероятно, Игорь подстроил нападение собаки так, чтобы потом посмеяться над случившимся вместе с сыном.

– Ничего? – Он перевел взгляд на ее живот.

– Увы. Я так хочу родить ребенка вашему величеству. Царицы для того и нужны. Материнство – это еще и защита.

– Почему Федор смеялся?

– Моя сестра… она сказала, что вышла бы замуж за Василия Овцына, господин.

Его лицо полыхнуло гневом.

– Они еще смеют!..

– Уверена, Дмитрий не имел в виду ничего дурного! Если вам это не нравится, то еще не поздно…

– Пока не поздно. За мной!

Сняв с крюка цепь, царь шагнул к двери. Пес последовал за хозяином.

Не быть вторым. Так всегда говорила своему сыну царевна Екатерина, а она постигла эту мудрость на собственном опыте, всю жизнь будучи либо первой, либо второй. Отпрыски ее брата рождались, болели и умирали у нее на глазах. Стоящему первым приходится лишь унижаться и повиноваться, а вот следующего за ним постоянно поддерживают в злом умысле как против царя, так и против царевича. Дважды болезни детей вызывали обвинения в колдовстве, грозившие самыми серьезными последствиями. Невиновность была слабой защитой, потому что Игорю повсюду мерещились заговоры.

От матери Дмитрий унаследовал отвращение к политике, занятию кровавому, особенно в Скиррии. У него была жена, он ждал сына, а все прочее считал глупостью. Ему исполнилось шестнадцать, когда умерли родители (поговаривали, что не обошлось без колдовства), оставив на попечении юноши сестер. Немало сил уходило и на защиту семейных земель от хищных соседей и родственников, из которых самым жадным был Игорь. Последнюю дюжину лет Дмитрий стоял вторым к трону, вслед за царевичем Федором. Больше всего он хотел бы избавиться от такой незавидной чести, отказаться от тягостного родства и вести спокойную жизнь помещика, мужа и отца. И еще Дмитрий мечтал о том, чтобы его сестра, царица, начала наконец Рожать здоровых сыновей, обезопасив тем самым и себя, и его.

Определить по сидевшей на возвышении Софье, беременна она или нет, было невозможно – он видел лишь ее бледное лицо. Куда девалась веселая, жизнерадостная девушка, вышедшая замуж всего три года назад?

Взгляды всех приковывал царь, восседавший на древнем троне Кинска. Колонный зал был длинным и широким помещением, но казался небольшим из-за низкого потолка и сотни колонн, давших ему название. На широких скамьях Теснилась скиррианская знать, молча, настороженно и униженно ожидавшая, когда же самодержец объявит цель собрания. Игорь не спешил. Оглядывая зал, он неторопливо поглаживал вплетенные в кожу кнута, потемневшие от крови стальные шипы. Чудовищный пес лежал у ног хозяина, а у дверей и окон застыли одетые в черное стрельцы.

По обе стороны от трона на деревянных стульях сидели царица и хмурый царевич. Впрочем, время от времени губы Федора кривились в ухмылке. В отличие от отца, человека неуравновешенного, но умного, царевич был просто жесток. Мать Дмитрия всегда указывала, что не все мужчины из рода Тариков страдали безумием, что Игорь вел себя вполне разумно до того, как смерть забрала у него первую жену, Меланью. Твердо уверовав в то, что судьбу первой царицы решило колдовство, он затем каждое несчастье объяснял изменой и происками врагов. Из пяти детей выжил один, Федор, воплотивший все худшие черты мужчин рода Тариков.

Как старший среди князей, Дмитрий занимал центральное место на передней скамье, прямо напротив трона. Согласившись усадить рядом Григория Овцына, он лишь после разговора Таши с Софьей понял, что его провели.

За время правления Игорь так и не раздвинул границы своей империи, хотя почти постоянно вел кровопролитные войны. Куда больших успехов он добился в ущемлении прав князей и бояр. Одного за другим царь выхватывал их из колоды и перерезал им горло – иногда фигурально, иногда нет. Пребывая в благодушном настроении, Игорь просто доводил жертву до нищеты. Никто не смел выступать против него – шпионы проникали повсюду. «В каждом заговоре третий всегда царь» – гласила пословица.

И вот уцелевшие собрались в зале, чтобы услышать, чье имя будет следующим.

Бывалые царедворцы пытались обнаружить знаки-указатели. Борода Игоря побелела еще больше, но явных признаков нездоровья не заметно. Царевич не изменился, разве что растолстел. Перестанет ли он когда-нибудь расти? Не сидит ли Федор ближе к отцу, чем обычно? Не собирается ли царь объявить о двоецарствии? Такие случаи уже были, но Игорь не из тех, кто делится властью. Царица немного подальше от мужа, чем сын от отца, но не слишком далеко, чтобы делать какие-то выводы. Среди прочих присутствующих все знакомые лица, никаких новичков – жестокий палач Вяземский, командир стрельцов; престарелый старший боярин Скуратов; главный чародей Рязанский; царский астролог Унковский. Никто не сомневался, что в свое время батюшка сообщит о цели собрания.

– Не опускай глаза! – в третий или четвертый раз прошептал Дмитрий.

Таша никогда не отличалась выдержкой; вот и сейчас она нервно сжимала и разжимала пальцы, искоса поглядывала по сторонам: то на брата, то на князя Григория и его унылую жену, то на возвышавшегося горой Василия.

Предлагая брачный союз между сыном и Ташей, Григорий признавал, что потерял милость царя и что Дмитрий в случае согласия рискует навлечь на себя гнев владыки. Но Овцыны имели огромные земельные угодья вокруг Спренска и считались крупнейшими в Скиррии помещиками. Молодой Василий не был, возможно, блестящим женихом, но пленял предсказуемостью и надежностью. Как раз то, что нужно Таше, витавшей со дня встречи с Василием в облаках. В мечтах она уже видела себя самой богатой женщиной Скиррии.

И вот теперь Софья сказала «нет», и Дмитрий уже сожалел, что не посоветовался с ней раньше. Мужчине трудно заставить себя искать мудрости у женщины, тем более у младшей сестры.

– Астролог! – произнес царь.

Престарелый боярин Унковский поднялся с боковой скамьи, просеменил к трону и распростерся перед самодержцем.

– Что сулят нам звезды на сегодня?

Старик разразился малопонятными причитаниями, потом взвыл, встал на колени и воздел руки. Что-что, а создать впечатление он умел.

– Наимогущественнейший повелитель, чье величие превосходит величие небес, слушай, что говорят звезды! Известия, большие известия! Зло явит себя в своем истинном обличье, и великая радость придет за ним, Любовь и милость царя коснутся всех детей его.

Шелест голосов пронесся по залу; люди переглядывались, стараясь понять смысл предсказания. Еще три года назад Дмитрий тоже пребывал бы в недоумении, но Софья раскрыла ему некоторые тайны двора, В своих прорицаниях, сказала она, Унковский не глаза обращает к небу, а ухо прикладывает к земле. Поначалу Дмитрий не поверил сестре, но, присмотревшись, понял – предсказания всегда обещают то, что нужно Игорю.

– Зло обнажится, великий царь! – вещал астролог. – Но и радость ждет нас всех!

Некоторое время Игорь молчал, раздумывая, потом покачал головой и пролаял:

– Князь Григорий! Князь, ты причинил нам большой урон, Твои люди напали на наших доблестных стрельцов возле Суздена и убили многих. Почему ты позволяешь им такое?

– Ваше величество, наверное, мне неправильно доложили, умоляю вас открыть нам правду.

Смелый ответ. Григорий только что не обвинил царя во лжи.

Игорь прищурился.

– Мои люди проезжали мимо. Твои разбойники устроили засаду и, пользуясь численным преимуществом, убили нескольких. Потом кровь ударила им в голову и они начали сжигать дома, убивать и насиловать. К счастью, мои стрельцы смогли восстановить порядок, иначе ты был бы обвинен в государственной измене.

От слов Игоря повеяло холодом, как будто топор палача коснулся шеи Григория. Тем не менее князь не дрогнул, и его твердый голос разнесся по залу.

– О великий царь, должно быть, мои люди приняли стрельцов за разбойников. Они познали силу твоего гнева и заплатили за ошибку. Как я могу загладить их вину? – Сколько ты хочешь получить на этот раз?

Царь нахмурился:

– У тебя много земель вокруг Сиренска.

Князь дрогнул. Его жена издала протяжный стон. Василий попытался успокоить ее.

– Ваше величество… – начал Овцын, но разум все же обуздал чувства, В любом случае бедность лучше могилы. – Я с радостью отдам их вашему величеству в знак преданности и покаяния.

Жена князя застонала опять.

– Старший боярин Скуратов оценит их. Овцын молча склонил голову.

– Твоя дочь будет возвращена тебе.

– Ваше величество очень добры.

– Но у нас есть вопросы к твоему сыну.

– К моему наследнику?

– Пусть выйдет.

Поднявшись со скамьи, Василий неспешно подошел к трону. Громадный, как подпирающие потолок колонны, он опустился на колени рядом с отцом и, выждав паузу, наклонился.

– Встать! Встать!

Юноша встал. Как колонна. Он выдержал взгляд царя, не опустил глаза, и собрание затаило дыхание, с замиранием ожидая, чем обернется такая намеренная дерзость.

– Ты тоже, князь.

Григорий неуклюже поднялся. Его голова едва доставала до плеча его сына.

– Что же это? Как такой карлик смог породить такого великана? Или твоя жена баловалась с кем-то из слуг? А может, все дело в колдовстве?

Вздох ужаса пронесся по залу.

– О великодушный повелитель! – уже без прежней уверенности воскликнул Григорий. – Да, колдовство было! – И снова собравшиеся ахнули, а лучники подняли луки. – Но очень давно, ваше величество, еще в правление вашего благословенного деда. Колдовство было направлено против меня. Все мои предки высокого роста… отец… дяди… Но я, ваше величество, был больным ребенком. Ведьмы, наложившие заклятие, сгорели на костре, но успели сделать свое черное дело. К Василию это не имеет Никакого отношения.

Царь поиграл кнутом, как бы раздумывая, послать на костер одного из Овцыных или обоих.

– Ладно. Ты можешь идти. А вот сын нам еще пригодится.

Пятясь и не переставая кланяться, Григорий отступил к скамье и бессильно упал между женой и Дмитрием. За несколько минут разговора с Игорем он как будто съежился. Царь перевел взгляд на его сына.

Юноша с едва начавшей расти бородой стоял непоколебимо, как скала, демонстрируя завидную смелость. Дмитрий с удовлетворением отметил, что не ошибся в суждении о возможном женихе для своей сестры. Впрочем, теперь все это уже не имело значения.

– Как тебя зовут, отрок?

– Василий Овцын, ваше величество.