«Пломбированный вагон» подборка воспоминаний

Взяв свои вещи, мы перешли на другую сторону вокзала. Ильича подняли на руки и внесли в большой зал. Там к Ленину подошел Чхеидзе.

Он начал произносить «приветственную» речь, в которой «выражал надежду», что Ленин найдет с ними «общий язык».

Рабочие подхватили Ленина на руки, вынесли его из здания вокзала на площадь, полную народа, освещенную лучами прожекторов. Ильич поднялся на броневик и произнес свою знаменитую речь, в которой призывал массы к борьбе за победу социалистической революции.

Утром 4 апреля на хорах Таврического дворца, в помещении большевистской фракции, собрались участники Мартовского партийного совещания и те кто приехал с Ильичем из‑за границы.

Мы сидели за большим, длинным столом. Владимир Ильич, ясный, энергичный, полный сил, сидел посередине. На столе перед ним лежали бумаги. Выступали представители районов с сообщениями о положении на местах и о том, какой отклик вызвала революция на фабриках и заводах, Ленин слушал внимательно их простые рассказы, набрасывал заметки по каждому из выступлений, а когда какое‑нибудь выступление ему особенно нравилось, он обращался к нам со словами: «Слушайте хорошенько, слушайте!»

Мы с нетерпением ждали выступления Ленина.

И вот Ленин берет слово. Стоящие в углу продвигаются к столу, группируются, бросают окурки папирос в пепельницы и слушают затаив дыхание.

Ильич зачитал тезисы «О задачах пролетариата в данной революции», вошедшие в историю под названием — «Апрельские тезисы». Он говорил о том, что нельзя с доверием относиться к правительству капиталистов. Настоящее правительство — это Совет рабочих депутатов.

В комнату стали заходить меньшевистские делегации. Они торопили с открытием объединенного заседания. Кто‑то попросил повторить на нем доклад Ленина.

Ильич собрал свои бумаги, надел кепку и, набросив на плечи пальто, стал быстро спускаться по широкой лестнице. Мы вскочили с мест и побежали

Большой зал заседаний Государственной думы переполнен. Здесь были большевики, меньшевики, социал–революционеры и представители других партий.

За длинным столом сидели члены президиума.

С нашим приходом в зале воцарилась тишина.

— Который Ленин? — спрашивали шепотом друг у друга сидевшие в зале.

— А вон тот самый, который идет впереди всех!

Собрание сперва шло мирно. Выступили Чхеидзе и Церетели. Они доказывали необходимость объединения большевиков и меньшевиков. Потом Чхеидзе предоставил слово Ленину.

Пока Ленин поднимался на трибуну, в зал через все двери стали вваливаться группы депутатов и гостей; они бежали к свободным местам, перегоняя друг друга.

Ленин окинул взором весь зал и начал говорить.

Его слова летели и зал, как поток, сбегающий с горы. Каждое выдвигаемое им положение, каждая мысль, фраза, слово следовали друг за другом с неумолимой, железной логикой. Если вы соглашались с первым его положением, то не могли не согласиться со вторым, затем с третьим и так далее. Вы должны были или принять нее его положения целиком, или их отвергнуть.

Во время речи он наклоняется вперед. Руки все время находятся в движении. Правая рука то сжимается в кулак, то, раскрываясь, высоко вскидывается, и в этом движении чувствуется твердая вера в свою правоту и стальная воля.

Вот звучит его обрывистая фраза: «Диктатура пролетариата уничтожит вконец эту буржуазную гниль!»

Одна часть слушателей — меньшевики — кричала, стучала по пюпитрам, другая — большевики — дружно аплодировала. Ленин выпрямляется, кладет руки в карманы и с минуту молчит. Во всем его лице, в толстых губах и ясных глазах выражается твердая вера в справедливость своих слов, вера в победу.

Ильич продолжает говорить. Речь его чрезвычайно проста. В ней нет напыщенности, высокопарности. Его слова доходчивы и убедительны. Каждый затрагиваемый вопрос он объясняет всесторонне, каждое свое положение доказывает, убеждает всех в своей правоте.

Два с половиной часа говорил Ленин.

Будто струя воздуха ворвалась через открытое окно в душную и смрадную комнату, — такой свежестью повеяло в Таврическом дворце от выступления Ленина.

Снова стали выступать меньшевики. Во время их речей Ленин и затем мы, большевики, покинули зал.

Для революции нужна была сильная, смелая личность, с ясным умом и стальной волей, человек, который мог бы разобраться в сложнейших условиях того времени и безошибочно определить правильный путь борьбы пролетариата для быстрой победы революции. Нужен был революционер необычайной, необыкновенной воли, чтобы указать правильную дорогу пробудившимся к новой жизни массам, нужен был человек, вооруженный глубоким знанием задач пролетариата, имеющий опыт борьбы, энергичный и волевой, чтобы возглавить революцию и повести массы за собой! Таким человеком был Ленин.

Рабочие стремились к Ленину, мечтали ѵвилеть его.

— Мы должны привезти на наш завод Ленина!

— Он должен выступить и у нас!

— А ну‑ка, Алеша! Ты знаешь все пути. Иди в комитет! Постарайся выхлопотать для нашего завода хоть один доклад Ленина.

И Ленин шел к рабочим! Он не уставал бывать у них…

В жизни России начиналась новая эпоха.Близилась Великая Октябрьская социалистическая революция…

ДАВИД СОКРАТОВИЧ СУЛИАШВИЛИ

Вдали от родины Повести и рассказы. Воспоминания

Тбилиси, 1962

ГЛАВА VI

Война все еще шла. Ленин продолжал борьбу. Преодолевая на своем пути все препятствия, он ни на минуту не прекращал партийную работу, с неисчерпаемой энергией громил всякие проявления оппортунизма. Опорой Ленину пока служило меньшинство, но он был твердо уверен, что единственно правильной политикой, которая обеспечивала будущее, являлась линия последовательного пролетарского интернационализма. У Лёнина был всевидящий глаз. Он знал, что многие современники не понимали его стремлении, его идей, но Ленин также знал, что впоследствии им, как говорил он, все будет понятно, все!

С неиссякаемой энергией боролся Ленин, социал–шовинистов, поэтому они с ненавистью и бой встречали все его выступления.

Мысль Ленина, как стрелка на компасе, всегда вращалась в одну сторону. Это было осуществление идеи пролетариата. Истинность и искренность пронизала все его слова.

Заканчивались десять лет моего пребывания в эмиграции. Боль долгой разлуки с родиной все более усиливалась. Я вспоминал родные места, родителей, и сердце мое ныло. Живописно Женевское озеро на фоне сверкающего вдалеке убеленного сединой Монблана, красивы улицы и городские сады Женевы, театры, но меня тянули к себе Кура и Риони, Лихские горы, карталинские поля, тифлисские улицы… Я вспоминал тихие окрестности родной деревни, ниву, раскинувшуюся вширь, подобно голубому озеру, цветущие виноградники, узкие тропинки, вьющиеся по горам, как веревка, низкие дома, покрытые черепицей… Меня и моих товарищей звала покинутая родина, нас призывали к себе стоны рабочих и крестьян. Сердце мое усиленно билось и во сне и наяву.

Мы не могли не замечать, как постепенно в России расширялось рабочее движение. Все выше вздымались волны надвигающейся революции, расшатывались вековые устои российского самодержавия, все ближе чувствовалось дыхание свободы.

И вот однажды… Это был яркий солнечный день. (Иным он и не мог быть!) Я, как обычно, направлялся в университетскую библиотеку; читать критические письма Анатоля Франса. Я шел по знакомой улице. Мое внимание привлекли два русских товарища, которые стояли в отдалении и, улыбаясь, оживленно о чем‑то беседовали. Они уставились на меня пытливыми глазами, видимо стремясь что‑то разгадать.

— Нет, — произнес один из них, — он ничего не знает, абсолютно ничего!

В чем дело? Что я должен знать? — сердито пробурчал я.

— Вот чудак! — засмеялся другой. — Ему, действительно, ничего не известно. В России революция! Николай сброшен с престола! Если не веришь — купи газету!

Не сказав им ничего в ответ, я помчался на площадь, где продавались газеты. Я бежал задыхаясь. Мне казалось, что двух моих ног не достаточно для того, чтобы преодолеть расстояние до площади. Наконец‑то издали я увидел газетчиков. Хотелось крикнуть им, позвать… Но они все равно не услышали бы моего окрика…. Несколько шагов, оставшихся до ближайшего газетчика, показались мне бесконечными. Я слышал его выкрики:«DemaDdcz la «Tribune»! Revolution en Russie! La «Tribune»!..»

Сообщение об этом величайшем событии в его устах звучало так же обыденно, как и все другие.

Я подбежал, выхватил газету и отдал десять сантимов вместо пяти. Прочитал и убедился: царь отрекся от престола, власть перешла к Временному правительству.

Охваченный трепетом, я стоял на площади, уставившись в одну точку. Все мое прошлое, подобно снежной лавине, вдруг скатилось с высокой горы в пропасть и исчезло. Я оглянулся вокруг. Эта давно знакомая площадь, магазины с их нарядными витринами, прохожие — все показалось сейчас недействительным… Словно между мной и всем этим возникла глухая стена.

Кто‑то похлопал меня по плечу, и я пришел в себя. Рядом стоял улыбающийся товарищ.

— Дождались! — воскликнул он. — Вернемся в Грузию!

— Да скоро поедем! — подтвердил я.

— В этом я, правда, немного сомневаюсь, — заметил он, — пропустят ли нас союзные державы Англия и Франция?

— Почему бы им не пропустить?

— Ну, как ты не понимаешь! Не успеют Революционеры пробраться в Россию, как революция еще более углубится и, следовательно, ослабнет фронт. Мы же провозглашаем: «Долой войну империалистическую, да здравствует гражданская воина!» А это ведь не по душе Антанте.

— Действительно, — согласился я.

— Дело в том, — продолжал он, — что и Временному правительству нет никакого смысла ускорять наш приезд.

— Что же нам, в таком случае, делать?

— Откуда мне знать? — пожал плечами товарищ. — Сегодня вечером в «Maison du рeuрlе» состоится митинг. Может быть, там мы получим ответ на этот вопрос. Ты, конечно, будешь?

— Безусловно!

Сердце мое сжималось до боли. Я невольно подумал: «Разве за добром может не следовать зло?»

Вечером в «Maison du peuple«собралось много эмигрантов. Здесь были старейшие среди них — народники, члены первых групп революционных социал–демократов, бежавшие из сибирской каторги, социал–революционеры, польские социалисты, меньшевики, молодые революционеры. Все, восторженные, радостные, поздравляли друг друга, обнимались, плакали от радости. На митинг пришли даже и те, кто десятки лет прожили в уединении, заделались настоящими гражданами Женевы и давно уже потеряли надежду на возвращение в Россию.

Вот глубокий старец, бывший террорист. Молодым он бежал в Швейцарию, спасаясь от расправы царской охранки. Его партия давно уже прекратила свое существование; кости многих его товарищей десятки лет покоятся в сибирской земле. Может быть, кое‑кто из его единомышленников жив, и теперь, вернувшись в освобожденную от царского ига страну, он случайно встретит его.

А вот другой старец, социал–демократ, сверстников которого также уже нет в живых.

Огромный ярко освещенный зал переполнен празднично разодетой публикой. Это — представители разных групп и партий, боровшиеся с царским самодержавием и теперь страстно желающие участвовать в этом воистину торжественном собрании.

Больше всего здесь молодежи, которая эмигрировала в Швейцарию после поражения революции 1905 года. Молодые люди все продолжают входить в зал, восторженно приветствуя друг друга и крепко пожимая руки.

В зале шумно. Слышится звон колокольчика. Один из старейших революционеров объявляет об открытии митинга. Ему не дают возможности произнести речь. Отовсюду несутся возгласы: «Да здравствует русская революция!», «Да здравствует Учредительное собрание!»

Все возбуждены и взволнованы. Председатель продолжительно звонит, призывая к тишине. Он предлагает почтить вставанием память погибших в борьбе за революцию, не дождавшихся ее победы. В зале воцаряется такая тишина, что каждый слышит дыхание стоящего рядом. Все взгляды устремляются в одну точку, как будто там должно произойти что‑то невероятное. И вдруг в этом напряженном молчании слышится голос:

Вы жертвою пали в борьбе роковой

В любви безграничной к народу…

Траурную песнь подхватывают многие голоса, и вот уже в зале звучит единый могучий хор:

Вы отдали все, что могли, за него,

За честь его, жизнь и свободу…

В хор включаются все — женщины и мужчины, старики и молодежь. Глаза каждого горят гневом. И слова этого революционного траурного гимна так же гневны, суровы, беспощадны:

Свой суд беззаконный над нами

Судьи–палачи уж давно изрекли.

Пойдем мы, звеня кандалами…

Перед глазами встают холодная Сибирь, тундра, кандалы, жандармы.

Песнь стихает — бурная река, вышедшая из берегов, снова входит в свое русло. Все садятся. После взволнованной речи председателя слово получают представители различных партий. Шовинистически настроенные оппортунисты призывают к продолжению войны до победного конца; противники войны зовут к победе русской революции, к превращению империалистической в войну гражданскую. Спор между ними до того увлекает всех присутствующих в зале, что забывается животрепещущий вопрос о том, как и каким путем эмигрантам вернуться в охваченную революцией Россию.

Вновь опечаленные, мы бродив по улицам Женевы, не находя выхода из создавшегося положения. Уже выяснилось, что Англия и Франция дают разрешение на переезд через их территорию только националистам. В Россию были переотправлены Плеханов и известный анархист Кропоткин.

Рабочие и крестьяне новой России, осуществляя боевые лозунги революции, борются за хлеб и землю, требуют от Временного правительства решительных действий, но правительство остается глухим к жизненным требованиям революционных масс, оно подавно и не думает о том, как вернуть «а родину революционеров, находящихся в эмиграции.

Встречаясь, мы, беспомощные, задаем друг другу наивный вопрос:

— Неужели Временное правительство не поможет нам вернуться домой?

Создалось невыносимое положение. Десятки лет, проведенные на чужбине, не только не заглушили любви к родине, но, наоборот, усилили любовь к ней, тоску по ней.

Внезапно в Швейцарии раздался мощный голос: «Есть путь! Следуйте за мной, кто хочет! Я поведу вас в революционную Россию!»

Это — голос великого стратега, голос Владимира Ильича Ленина. В телеграмме, присланной Лениным из Берна, говорилось, что он решил ехать в Россию через Германию. Безопасность такого пути гарантируют швейцарские и немецкие товарищи. Ленин призывал следовать по этому пути как своих единомышленников, так и представителей других партий. Этот призыв вызвал невероятный переполох среди эмигрантов. Возмущенные и озлобленные женевские социалисты считали предложение Ленина неприемлемым. Они вновь собрались в «Маікоn du peuple“, чтобы обсудить этот вопрос. Около трехсот эмигрантов отвергли предложенный Лениным путь возвращения в Россию. Предателями они назвали тех, кто пожелает следовать за ним. Грохочущий зал напоминал раскаленное торнэ. Никто не смел выступить в защиту предложения Ленина. Охваченный шовинистическим экстазом социал–предатели орали во всю мочь: «Да здравствует война до полной победы! Долой изменников!»

Собрание длилось до двух часов ночи. Его прекратил хозяин ресторана, выключивший электричество.

Такие же собрания состоялись в других городах Швейцарии: в Берне, Цюрихе, Лозанне… везде, где жили эмигранты. Везде было отвергнуто предложение Ленина. Но Ленин стоял па своем. Он рвался в революционную Россию, как жаждущий к студеному источнику. Ожесточенная борьба с рутинерами всех мастей была ему привычна. Он один выступал против многочисленных противников, не отступая ни на шаг.

Злопыхательства врагов революции вокруг имени Ленина не имели для пего никакого значения. Он боролся против оппортунистической позиции меньшевиков, за победу революции в России, за то, чтобы повести массы под лозунгами большевистской партии по истинному революционному марксистскому пути.

Влекомый одним стремлением, созданный для победы, он шел вперед и только вперед.

В Женеву пришла еще одна телеграмма от Ленина. Ильич предлагал всем желающим, независимо от партийности, следовать вместе с ним в Россию через Германию, приехать в Берн, где назначен сбор.

Гений революции, великий Ленин, разве мог он издалека наблюдать за развитием революции, не стоять во главе ее? Правда, он и здесь, в Швейцарии, не сидел сложа руки. Он писал товарищам в Россию «Письма из далека», в которых разъяснял ход событий, но это его абсолютно не удовлетворяло. Как мог Ленин оставаться в чужом краю, когда родина его была объята пламенем революции!

До того как решиться на переезд через Германию, Ленин много думал об этом, проводя бессонные ночи, намечал смелый план действия. Сперва он наметил следующий путь: из Германии в Швецию, с паспортом шведского подданного. Не зная шведского языка, Ленин решил прикинуться немым. Эта мысль давно уже шевелилась у него в голове, но товарищи его отговаривали:

— А вдруг обнаружится, вдруг узнают тебя? Ты ведь не удержишься, чтобы не ругнуть меньшевиков. Что тогда будет?

— И наконец, — убеждала его Надежда Константиновна, — ты можешь во сне произнести какую‑нибудь фразу по–русски.

Вскоре и сам Ленин отверг этот вариант возвращения на родину.

После этого возник проект: использовав противоречия в лагере империализма, возвратиться в Россию через Германию. За претворение в жизнь этого проекта взялись деятели швейцарского рабочего движения, которые вступили в переговоры с немецкими социал–демократами. Известный швейцарский социалист Роберт Гримм вскоре же добился их принципиального согласия выхлопотать у германского правительства разрешение на проезд Ленина с группой других эмигрантов, но струсил и не довел дело до конца. Эту ответственную задачу выполнил вместо него секретарь Швейцарской социал–демократической партии Платтен.

В результате переговоров были выработаны условия проезда, записанные в особом протоколе.

Условия проезда через Германию были таковы: 1) проехать может любой эмигрант, независимо от его взглядов на войну; 2) в вагон, предназначенный для эмигрантов, можно войти только с разрешения Платтена; 3) проверка паспорта или провозимого багажа при проезде через Германию не допускается; 4) уезжающие обязываются по приезде в Россию организовать агитацию в пользу освобождения такого же количества военнопленных немцев, находящихся в России.