Пустой гроб

Перуанец церемонно поклонился. Потом, глядя медсестре прямо в глаза, продолжил:

— Мне известно, что господин профессор Дро как хирург заслуживает самых высоких похвал, и я знаю, какие у него чудесные помощники.

Перуанец подошел к медсестре почти вплотную.

— За время болезни моей тетушки, мадемуазель, я мог по достоинству оценить, сколь преданно и умело вы за ней ухаживали, за что хотел бы принести вам особую благодарность. Ваша профессия сложна, утомительна, но до чего же все это интересно.

Жермена не знала, что и ответить, она не ожидала, что разговор примет такой оборот. Она что-то пробормотала в ответ и вздрогнула, услышав, как Педро Коралес убежденно заявил:

— Я знаю о том, что вы сделали для тетушки, по крайней мере, догадываюсь, и, если позволите, я с большим удовольствием отблагодарю вас, правда, несколько неожиданным образом. Вы разрешаете?

Тут Педро Коралес вдруг умолк и попытался взять медсестру за руку.

Жермене казалось, что сердце ее вот-вот разорвется, ее охватило неизъяснимое волнение. Не только слова перуанца до крайности смущали ее; еще большей тревогой и отчаянием наполнила ее мысль о том, что этот человек расточал ей комплименты и благодарил за заботу об умершей, тогда как в действительности он должен был бы проклинать ее за глупую неосторожность, отправившую его тетушку на тот свет.

Жермена не в силах была выслушивать и далее эти незаслуженные, как ей казалось, дифирамбы.

— Сударь, сударь, — твердила она, — остановитесь… Вы не должны так говорить… Не благодарите, не превозносите меня, ведь это я виновата во всем, я одна.

— Бог с вами! — воскликнул ошеломленный перуанец. — Что вы имеете в виду?.. Вы виновны?.. Но в чем?..

И он так выразительно взглянул на девушку, что та смутилась еще больше.

В ту же минуту, позабыв о предписанной правилами сдержанности, Жермена упала в кресло и заплакала навзрыд:

— Смерть вашей тети случилась по моей вине, сударь, ах, если б вы только знали… Я в таком отчаянии… Но она так страдала, бедняжка, и я подумала, что поступаю правильно…

И тотчас же, на едином дыхании, она рассказала перуанцу о допущенной ею профессиональной оплошности, в которой усматривали причину смерти Кончи Коралес.

По мере того, как она говорила, девушка все больше отчаивалась, ей казалось, что сейчас с ней случится обморок — настолько она была взволнована. В глазах у нее потемнело, выступили слезы; усталая и ослабевшая, она ощутила, что вокруг все завертелось, что она теряет сознание, впадает в забытье. Испустив глубокий вздох, Жермена закрыла глаза.

Внезапно Жермена словно очнулась от долгого сна, хотя спала она не более секунды. А, может, она продолжала грезить? Она чувствовала, как ее берет в плен и прижимает к себе, не давая пошевельнуться, чье-то сильное, гибкое тело и как кто-то тихо нашептывает ей слова любви.

Чьи-то уста нежно коснулись ее губ, и пылающий лоб ее ощутил свежий вкус страстного поцелуя.

Жермена попыталась высвободиться.

— Сударь! — возмущенно вскрикнула она.

Но в ту же минуту ей ответил нежный голос, исполненный трепетной страсти:

— Люблю вас, вы прелестны, восхитительны.

Потрясенная Жермена не верила своим глазам: перед ней, на коленях, стоял перуанец, Педро Коралес!..

Глава вторая

ПРИОБРЕТЕНИЕ ФИНАНСИСТА МИНЬЯСА

В тот серый, грустный осенний день стояла отвратительная ноябрьская погода.

Все утро лило как из ведра, и только часам к одиннадцати дождь стал стихать и уступил место туману, который окутал все вокруг, скрадывая углы домов, и словно накрыл Париж погребальной вуалью.

В домах, соседствовавших с площадью Биржи, зажгли газ.

Окна замерцали светом, на площади мигали фонари, а громадные электрические светильники охватывали все предметы светящимся сине-фиолетовым ореолом, и от этого снующие взад-вперед прохожие казались фантастическими, почти нереальным.

Был всего час пополудни, на шоссе царило необычайное оживление.

Машины следовали друг за дружкой, спускаясь вниз по улице Четвертого Сентября или сворачивая к Большим Бульварам, были здесь и грузовики, и шикарные легковые автомобили, и дребезжащие развалюхи.

Время от времени эта безумная круговерть достигала небывалой мощи и вызывала восторг; грохотал, выписывая вензеля, автобус, неуклюжий, как мастодонт, отвешивающий поклоны, стараясь протиснуться в этой невообразимой сутолоке, он задевал и обрызгивал грязью прохожих, которые провожали его проклятиями, уносил все новые волны пассажиров, а те, едва оказавшись на улице, спешили отправиться по своим делам.

Впрочем, на площади Биржи — этой необычной площади, подобной которой не найдешь в целом мире — царила особая, ни на что не похожая атмосфера, в которой даже случайно оказавшиеся там прохожие вдыхали какую-то нервозность, взволнованность, нечто демоническое.

То была атмосфера лихорадки, все дышало там золотой лихорадкой, самой жгучей из всех известных, лихорадкой, что неизменно воцаряется в часы торговых сделок в храме, возведенном во славу богини современности — Фортуны!

Со стороны биржи к низко нависшим облакам несся мощный, всеохватывающий, нескончаемый гул, напоминающий могучий человеческий голос, порой у него перехватывало дыхание и тогда он смолкал, затем раздавался снова, пронзительный до звона в ушах, нестерпимый, завораживающий, способный довести до безумия.

Любопытные, заполнившие ступеньки биржи, биржевые маклеры, все те дельцы от финансов, вся жизнь которых протекала здесь, представляли собой зрелище необычайное.

Среди разношерстной публики выделялось несколько странного вида субъектов с непокрытой головой — то были всего-навсего клерки биржевых маклеров, — которые на бегу, второпях что-то строчили, делали пометки на маленьких бумажных карточках, мчались вверх и вниз по лестнице, что-то выкрикивали осипшими голосами, изо всех сил работали локтями, пробиваясь к телеграфу или телефону, — адский круговорот, в котором каждый старался во что бы то ни стало опередить другого.

В тот день рынок переживал глубокое потрясение, кризис казался неотвратимым.

Неожиданно, в момент открытия биржи, стало известно о довольно-таки странной афере — речь шла о пушках, в большом количестве заказанных одной французской фабрике какими-то иностранцами.

Этот факт сам по себе не был необычен, а между тем пульс биржи забился с безумным ускорением.

Едва только о деле стало известно, как тотчас поползли разноречивые слухи, они подтверждались, обретали своих хулителей и своих яростных защитников.

Все столпились вокруг так называемой «корзины»[2], шепотом передавая друг другу самую невероятную информацию:

— Господи, да ведь это война… Продаю золотые прииски.

— А я продам свои медные рудники.

— Слышал кто-нибудь, что предпринимает Ротшильд?

Первым делом пытались выведать, какую позицию занимают крупные биржевые спекулянты.

Продают или покупают?

Играют на повышение или на понижение?

Новость, принесенная неизвестно кем и откуда, мгновенно облетела всех.

Обрушившись ураганом, она буквально перелетала из уст в уста, грозила бурей.

Кто-то крикнул:

— Играем на понижение.

В ответ прозвучало:

— Черт возьми, трюк известный, завтра же произойдет повышение на два пункта.

С этого момента биржевики потеряли всякое хладнокровие, на маклеров обрушился поток распоряжений.

— Продавайте! Продавайте!

Или:

— В конце дня продаю все.

И без всякой на то причины, только потому, что кому-то пришло в голову выкрикнуть ни на чем не основанные сведения, весь рынок пришел в движение, загудел, курсы акций падали с устрашающей быстротой.

Даже рента понизилась на два пункта, в коридорах замелькали финансисты, они нервно покусывали губы и теребили усы, дрожащей рукой что-то царапали на клочках бумаги.

Это были те, кто оказался в проигрыше; другие же, более везучие, готовились отхватить куш и на пальцах показывали друг другу предполагаемую сумму выигрыша.

— Слышали, дорогой мой, как промахнулся такой-то? Рвет на себе волосы от отчаяния, глупец… А ведь вчера еще играл на повышение.

Ветер биржи дул на понижение, понижалось все, все рушилось, да может ли быть, чтобы некоторые финансисты так сглупили и накануне играли на повышение?

И нескончаемым, немолкнущим хрипом продолжал звучать мощный голос, вобравший в себя тысячу ни на что не похожих оттенков, голос непостижимый и звучный, он говорил о золоте, серебре, говорил об акциях и, казалось, не имел достаточно слов, чтобы обозначить все способы помещения капитала.

— Предлагаю медные рудники по шестьдесят пять тысяч.

— По шестьдесят три тысячи восемьдесят четыре отдаю сталелитейные заводы.

Предложения сменяли друг друга.

В безумной неразберихе акции предлагали целыми пакетами.

И вдруг, когда пробило полчаса и оставался всего час до окончания торговых сделок, произошла невероятная перемена.

Вновь разнеслась неожиданная информация.

— Появились банкиры… Заметили, сколько евреев?

Произнесший эти слова имел в виду группу богатых финансистов, которых на время объединило какое-нибудь сомнительное дельце и которые задавали тон на бирже, распуская сенсационные слухи.

Какова же была в тот день позиция банка?

Играл он на повышение? Или на понижение?

Предпринятый банком маневр потряс финансистов биржи сильнее, чем удар грома.

В пять минут картина определилась.

Вплоть до половины второго все играли на понижение, в два часа сгорали огромные состояния, известные биржевые маклеры собирались закрывать свои маклерские конторы, спекулянты уже нащупывали в кармане спасительный револьвер, когда внезапно курсы акций повысились.

Несколько мгновений хватило, чтобы рынок потерпел полный крах, а теперь, в считанное число минут, ситуация вновь полностью переменилась.

Рента вмиг снова поднялась на два пункта.

Медные рудники повысились в цене, возрос спрос на золотые прииски.

В мгновение ока паника сменилась энтузиазмом, и в этом было что-то зловещее.

— Ну и дела! Заметили, что делает банк?

Банк скупал акции.

Об этом сразу стало известно, обсуждению это не подлежало, и все старые завсегдатаи биржи отлично разгадали сей тонкий ход.

Подставным биржевикам, специально игравшим на понижение, в очередной раз удалось взбудоражить рынок. Заказ на пушки был чистой воды выдумкой, а поспешная и убыточная продажа акций — ни чем иным, как способом снизить их курс.

А теперь банк скупал акции, скупал все подряд, вовлекая рынок в чудовищную игру на повышение, ибо те, кто еще минуту назад предпочитал продавать, теперь покупал снова, чтобы, воспользовавшись повышением курса, пристроиться к удаче банка, разделить с ним барыш успешной махинации.

Подле «корзины» стоял, прислонившись к балюстраде, господин лет сорока, известный на бирже спекулянт; на лице его играла презрительная улыбка, одет он был неброско, но с безукоризненной элегантностью.

— Да здесь настоящий игорный дом! — твердил он себе под нос. — Чем больше плутуешь, тем больше выигрываешь… Итак, я в выигрыше.

Довольный собой, он безучастно поглядывал вокруг; давно предугадав, какой будет главная игра сегодняшнего дня, предвидя ее ход, он парировал нанесенный удар, дождался полного снижения курса, а затем принялся скупать акции.

— Чертова карусель, — продолжал он ворчать, — в проклятой этой загородке никогда не знаешь, богат ты или беден, в пять минут станешь миллионером, а через десять задумаешься о больнице.

Позади него какой-то человек что-то писал, приложив лист бумаги прямо к стене.

В ответ на последние слова он заметил:

— А вы, оказывается, скептик, Миньяс.

Элегантный финансист обернулся:

— Смотри-ка, вы тоже здесь? Как дела, Жорж?

— Лучше не бывает, меня насмешили последние ваши слова.

— Почему же? Вы-то, конечно, выиграли?

Тот, кого финансист по-приятельски назвал Жоржем, криво ухмыльнулся.

— Не выиграл и не проиграл.

— Как вам удалось?

— А я вообще не играл.