Таков ад. Новые расследования старца Аверьяна

Вопрос о закрытии школы Таим вставал, в частности, также из-за Германа Георгиевича, вернее, из-за его химической лаборатории, где, похоже, ставились эксперименты не только учебные. Поздно вечером, а иногда и за полночь там вспыхивали то красные, то синие огоньки. Похоже, засекреченный химик продолжал свои исследования. Неужели он действительно плавил в школьной лаборатории металлы и улучшал драгоценные камни? Во всяком случае, школу Таим то и дело обвиняли в нарушении правил противопожарной безопасности, хотя доказать подобные обвинения не удавалось.

Разумеется, с особой яростью против школы выступали родители, чьих детей туда не приняли. Они доказывали, что в школе насаждается мрачный эзотерический культ, уподобляли танцевальные импровизации хлыстовским радениям. Напротив, родители тех, кто учится в школе Таим, решительно опровергали подобные толки. Танцевальные импровизации — лишь средство обучения. Они нисколько не угрожают психическому здоровью школьников, они гармонизируют личность учащегося, выявляя и мобилизуя его скрытые способности, причём не только к танцу и не только к музыке, но и к другим предметам, например к математике и химии. А самым веским аргументом против обвинений в магическом манипулировании детскими телами и душами был очевидный факт. Историю религии в школе Таим преподавал православный иеромонах Аверьян.

Уязвимым пунктом школы Таим было также её финансирование. Обучение в школе было дорогостоящим, но бесплатным, что и привлекало множество желающих поступить в школу. Преподаватели общеобразовательных предметов получали в школе хорошую зарплату. Арендная плата вместе с различными налогами и поборами непрерывно повышалась. Любая другая школа давно была бы задушена. А школа Таим продолжала существовать и процветать. Школу полностью финансировала знаменитая танцовщица Андра Салам, и это только усугубляло худшие подозрения относительно противопожарной безопасности.

Андра Салам танцевала однажды в Мочаловке в помещении летнего театра, где, по преданию, происходили иногда спектакли театра «Красная горка». Андра Салам оказалась последней из тех, кто в этом театре выступал. В ночь после её танцевального моноспектакля летний театр сгорел дотла при невыясненных обстоятельствах.

Не было никаких поводов для обвинения Андры Салам в поджоге. Не оставила же она в театре что-нибудь зажигательное вроде бомбы замедленного действия. Тем не менее пожар сразу же связали с нею, хотя не находили никаких убедительных улик против неё. Андра Салам предложила восстановить сожжённый театр на свои средства, но в таком предложении усмотрели косвенное признание вины. Значит, она и театр сожгла для того, чтобы на его месте создать очаг своего зажигательного чародейства. И школу Таим она основала, чтобы прибрать к рукам то место, где был сожжённый театр, территорию, прилегающую к театру, а может быть, и всю Мочаловку. Задержать Андру Салам не удалось, но под давлением разгневанной общественности уголовное дело о сожжении театра было возбуждено и поручено следователю Анатолию Валерьяновичу Зайцеву.

Вскоре Анатолий Зайцев убедился, что не бывает дыма без огня, в данном случае в буквальном смысле слова. В связи с выступлениями Андры Салам пожары случались неоднократно. Намекали даже, что она связана с международным терроризмом, но никаких доказательств её виновности не было, а её поклонники стояли за неё горой, утверждая, что только средневековое мракобесие могло бы запретить её концерты на основании пустых домыслов. Толя Зайцев жалел, что сам не видел танцев Андры Салам. Ему приходилось довольствоваться описаниями. Андра Салам выступала всегда одна. Зрители никогда не видели ни оркестра, ни аккомпаниатора. Говорили, что это особое сценическое ухищрение, что оркестранты располагаются за сценой или под сценой, но так или иначе казалось, что они невидимы. В конце концов, может быть, Андра Салам танцевала под музыку, записанную заранее. Все балеты Андры Салам были авторские, и музыка могла принадлежать только ей самой.

Сцена для балетов Андры Салам оборудовалась особыми вогнутыми зеркалами. В разгаре танца некоторые зрители видели себя танцующими вместе с балериной. Когда танец кончался, они заставали себя сидящими в зрительном зале на своих местах. Далеко не все допускали, что каждому из них только чудился танец с Андрой Салам. Каждый в глубине души был уверен, что именно он один танцевал с ней и не заметил, как вернулся на своё место. Танцевавшими с Андрой Салам чувствовали себя не только мужчины, но и женщины. Доказательством своего пребывания на сцене считали пыль, остававшуюся на костюмах и платьях. Эту пыль видели на сцене, но не видели в зале. Наверное, её-то и поджигал танец Андры Салам. Никто вообще не видел, как пыль загорается, но что же и загоралось, если не она. Между тем по меньшей мере на двух спектаклях Андры Салам начинался пожар, так что приходилось эвакуировать зрителей. Гораздо хуже было, когда пожар начинался в квартире зрителя, вернувшегося после спектакля. Таких случаев было гораздо больше, но их трудно было сосчитать. Тот, кто приписывал пожар в своей квартире танцу юной красавицы в другом помещении, иногда в другом городе, рисковал сойти за сумасшедшего. Кое-кто давал светящуюся пыль на анализ, который не выявлял ничего особенного. Пыль как пыль. Светилась она, вероятно, лишь от освещения на сцене. Правда, неизвестно, откуда эта пыль бралась, Не образовывалась ли она во время танца? Но происхождение пыли вообще не всегда удаётся установить.

Свойство Андры Салам поджигать помещения должно было бы ограничить её концертные возможности. Кто предоставит помещение для спектакля с риском, что оно загорится? Кто пойдёт на спектакль, если со спектакля рискуешь принести искру, которая подожжёт твою квартиру? Действительно, Андре Салам иногда отказывали в помещениях для её спектаклей, и кое-кто не отваживался ходить на её концерты. Но любопытство было сильнее опасений. Гораздо больше было желающих испытать, вправду ли танец Андры Салам поджигает. Если слухи о пожарах, вызванных танцами Андры Салам, распускали её конкуренты или просто завистники, они только усиливали и распространяли её успех.

В отличие от двух зарубежных пожаров, пожар в мочаловском летнем театре не был потушен, но и вспыхнул он после спектакля, когда в помещении никого не было. Следователю в этом деле нечем было заниматься, но не прекращать же его. Слишком настоятельным было давление общественного мнения, то есть слухов. И Анатолий Зайдев шарил в Интернете в поисках каких-нибудь улик или сведений об Андре Салам. Было много информации о спектаклях Андры Салам по всему миру. Очень часто информация намекала на пожары в связи с этими спектаклями, но всё это было слишком неопределённо для следствия и могло оказаться своего рода извращённой рекламой. Наконец Анатолий Зайцев натолкнулся на материал, так и озаглавленный «Андра Салам», К сожалению, материал был на французском языке. Анатолий читал по-французски лишь со словарём и предпочёл обратиться к Аверьяну, который сам интересовался делом о поджоге летнего театра (если то был поджог). Аверьян внимательно прочёл французскую статью и сжато пересказал её Анатолию.

У каждой стихии своё искусство и свой эсхатологический проект. Гномы — златокузнецы, гранильщики, ваятели. Их стихия — окостенение, затвердение, окаменение в причудливых формах барокко. Сильфы существуют и перестают существовать в мелодиях. В пении сильфов мир улетучивается вместе с ними самими. Текучая стихия размывает мир пляской волн. Предстоит ещё выяснить роль актрис-ундин в искусстве кино. Стихия, противоположная плясу, — танец, Андра Салам танцует мистерию огня. Огонь ищет огонь и, не находя его, разгорается, поджигает, сжигает, как и тот огонь, который не был найден. Светящаяся танцующая пыль — одинокие искры, частицы ненайденного огня. Но дух огня, найдя ответный огонь, обретает бессмертную душу. Её-то и ищет Андра Садам своим танцем, можно бы сказать, ощупью, если бы огонь позволял себя найти на ощупь. Под этим материалом стояла подпись: «Grazio».

— Что это значит: Грацио? — спросил Анатолий.

— Прибавь две буквы и выйдет «Grazioso», шут, — ответил Аверьян.

— Ты считаешь, это мистификация?

— Если мистификация, то со смыслом.

— Не худо было бы спросить этого Грацио, что он думает о мочаловском пожаре. Где Грацио, там Рацио, может быть.

— Вполне возможно, — согласился Аверьян. — А ты учитываешь, что перед спектаклем Андры Салам у нас в Мочаловке была небольшая, но крикливая демонстрация с плакатами: «Огневицу в огонь»? Отсюда и огонь.

— Ты думаешь, это они подожгли?

— Думаю, не будь этих плакатов, пожара не было бы.

Между тем Андра Салам как ни в чём не бывало приехала снова в Мочаловку, чтобы осмотреть Совиную дачу. Доктор Адриан Луцкий, всё ещё законный владелец дачи, снабдил Андру Салам в Америке письмом, обеспечивающим танцовщице доступ на дачу в любое время.

— Лучше бы ей туда не ходить, — сказал Аверьян.

— Думаешь, она дачу сожжёт? — насторожился Анатолий.

— Всё может быть.

— Но как не пустить её, когда у неё письмо?

— А вот посмотрим.

Андра Салам прибыла в Мочаловку с целым хвостом журналистов и телевизионщиков, тянувшимся за ней, куда бы она ни направилась. Аппаратура зафиксировала, как она постучалась в ворота Совиной дачи, и навстречу ей вышел не кто иной, как слепой Вавила.

— Je regrette, mais 1'entree est interdit, — неожиданно по-французски сказал богатырь с белокурой бородой и с чёрной повязкой на глазницах.

Кто-то перевёл его слова, и по толпе сопровождающих побежал недоумённый шепоток: «Он сожалеет, но вход воспрещён. Как вход воспрещён? У неё же письмо… письмо от самого Луцкого…»

Андра Салам протянула письмо Вавиле, но тот не обратил на него ни малейшего внимания. И то сказать, какой смысл показывать письмо слепому?

Андра Салам уехала ни с чем, а на другой день Анатолий Зайцев обнаружил в Интернете информацию о том, как знаменитую танцовщицу не пустил на Совиную дачу сторож, небезызвестный Вавила Слепой (Babylo l’Aveugle). Интернетский автор сообщал, что Вавила, в прошлом лауреат престижной премии за исследования в области счётно-решающих устройств, собственноручно ослепил себя, чтобы не видеть происходящего на осквернённой, но всё ещё святой русской земле. Между тем в семнадцатом веке на Руси был некто Вавила Молодой, прошедший все науки в Сорбонне, связанный с Пор-Роялем, едва ли не единомышленник Паскаля, носившего под платьем железный пояс с гвоздями. Вавила Молодой примкнул к последователям лесного старца Капитона, предшественника старообрядцев, предпочитающих самосожжение церковным новшествам. Кому как не Вавиле оберегать Совиную дачу, где хранится нечто драгоценное для святой Руси?

Этот материал, под которым стояла та же подпись: «Grazio», Аверьян перевёл для Анатолия Зайцева слово в слово.

Года не прошло, как по Мочаловке разнёсся новый слух: слепой Вавила женился. Его молодую жену звали Анна Игнатьевна. Можно было подумать, что она родная дочь старца Аверьяна, в миру Игнатия, но Аверьян вряд ли стал бы венчать собственную дочь, а венчал этот брак именно Аверьян. Молодожёны поселились на Совиной даче, где Вавила Стрельцов так и остался сторожем, тогда как Анна Игнатьевна открыла школу танцевальных импровизаций на средства Андры Салам. За деньгами Анна Игнатьевна сама ездила к Андре Салам, где бы та ни выступала: в Европе, в Америке или в Австралии. Ореол скандала вокруг её спектаклей рассеивался. После того как Вавила не пустил её на Совиную дачу, сообщений о пожарах больше не было.

Зато положение школы Таим ухудшалось. Никаких денег не хватало, чтобы откупаться от всевозможных инспекций, домогательств и поборов. Арендная плата возросла неимоверно, но Анна Игнатьевна по-прежнему категорически отказывалась назначать плату за обучение. Влиятельные силы настаивали на немедленном закрытии школы Таим. Доктор Сапс предостерегал от катастрофического ущерба, наносимого школой психическому и физическому здоровью детей. Гроссмейстер Ярлов писал в газете «Правда-матка» о зловещем заговоре заезжей ведьмы и чёрного мага (Анны Игнатьевны и Германа Георгиевича): «Сначала сожгли летний театр, вот-вот сожгут Котика, потом всю Мочаловку, а пока плавят в алхимическом тигле души наших детей».

И руководство школы Таим решило устроить вечер танцевальных импровизаций, быть может прощальный. Шёл май месяц, и в Мочаловке головокружительно пахло черёмухой. В маленьком зале набилось множество зрителей, и начались выступления учащихся. Каждый и каждая выпархивали на сцену отдельно, и в танцующем узнавали зверька, птицу, насекомое, иногда даже растение. Но в зверьке, в птице, в насекомом, в растении обнаруживалась лучистая искорка, в конце концов на сцене танцевала только она и продолжала танцевать, когда танцующего на сцене уже не было. Эти искорки и образовывали подобие светящейся пыли, в которой видели причину пожаров. Казалось, не танцы вызываются музыкой, а музыка — танцами. Лишь постепенно начали различать в углу сцены Германа Георгиевича со скрипкой, звучавшей, как оркестр. Вдруг в мельтешении светящейся пыли появилась фигура взрослой женщины. Зал ахнул, увидев, что вместо пачки на ней кружево из огня. Должно быть, кто-то в зале ждал этого момента, чтобы крикнуть: «Пожар! Пожар!», но скрипка Германа Георгиевича по-прежнему звучала как оркестр, танец Анны Стрельцовой продолжался, и ожидаемой паники в зале не возникло. Не только посторонние зрители, но и ученики школы впервые увидели, как искрятся ослепительно чёрные волосы строгой директрисы, не прикрытые обязательным платком. Кое-кому танцовщица напомнила северное сияние. Узнавали в ней и зарницу, танцующую над полями душной ночью. Но больше всего поразило Анатолия лицо слепого Вавилы. Право же, сквозь чёрную повязку он видел в своей Анне что-то невидимое другим, и лицо его сияло в сиянии её чёрных глаз.

Наутро Анатолий без словаря прочёл в Интернете краткую информацию: «Вчера вечером в посёлке Мочаловка под Москвой со своими учениками и ученицами выступила Андра Салам. Знаменитая танцовщица исполнила танец молнии». И всё та же подпись: «Grazio». Анатолий обернулся. Из-за его плеча информацию читал Аверьян.

— Кто же этот Грацио? — не удержался Анатолий. — Он должен был присутствовать на вчерашнем вечере.

— А ты всё ещё не догадался? Грацио — Цароги. Под именем графа Цароги путешествовал граф Сен-Жермен, превосходно играющий на скрипке.

— Герман Георгиевич?

— Скажем так.

— Но я должен задержать Андру Салам. Боюсь, что летний театр подожгла все-таки она.

— Ты можешь задержать только Анну Стрельцову, а она никак не отвечает за действие стихийного духа, вспыхнувшего в ответ на злобное заклинание: «Огневицу в огонь».

— А Вавила знал, кому даёт он свою фамилию?

— Он знал, кому даёт он бессмертную душу, ответив своим огнём на её огонь. А летний театр они восстановят… если им не мешать.

2004

Дох

Денис Еремеев поднялся из-за стола в своём офисе навстречу Аверьяну с широким вальяжным жестом. Он явно намеревался подойти к нему под благословение, но не решился: Аверьян был, так сказать, в штатском, в партикулярном, потёртом, тёмно-синем пиджаке. Тем не менее Денис Еремеев сразу же протянул ему заранее заготовленный конверт, надеясь, что Аверьян зашёл к нему всё-таки за этим. Денис был известен своими щедрыми даяниями на церковь. Но Аверьян оставил конверт без внимания, сосредоточенно копаясь в своей дорожной сумке. Он извлёк оттуда свёрток. Сквозь целлофан темнела плотная бумага, обмотанная тугой изолентой. Аверьян положил свёрток на стол перед Денисом.

— Это вам, — сказал он.

— Что это? — недоуменно спросил Денис.

— А вы посмотрите.

Пришлось прибегнуть к ножницам, чтобы разрезать упаковку, и тогда на стол выпала трубка; можно было подумать, что трубка прокурена до такой сумеречно тусклой желтизны, но более пристальный взгляд убеждал: древняя изысканная желтизна с темноватым оттенком предшествовала раскуриванию трубки, и в ней, казалось, всё ещё мерцает огонёк.

— Интересно, из чего эта трубка сделана? — полюбопытствовал Денис.

— Из мамонтовой кости, насколько мне известно, — ответил Аверьян.

— Должно быть, ценная вещь. Но я не курю и не коллекционирую трубок.

— Моё дело передать вам её. Эту трубку завещал вам Юрий Савельев.

Денис Еремеев слегка изменился в лице, но всё-таки парировал с подчёркнутой иронией:

— Завещал? А что, нашлось его завещание?

— Не беспокойтесь. Завещания он, действительно, не оставил. А трубку он завещал вам при смерти.

— Неужели вы присутствовали при его смерти? Он же умер в тайге.

— Нет, я не присутствовал при его смерти, но трубку передал мне тот, кто присутствовал, и я выполняю последнюю волю усопшего.

Денис Еремеев предложил кресло Аверьяну и сел сам.

— Послушайте, отец Аверьян, — заговорил он, — вы пришли ко мне как духовое лицо или как следователь? Или вы всё ещё и то и другое, как говорят о вас?

— Успокойтесь. Я священник, и только священник. Но пастырский долг сложнее, чем вам, быть может, представляется. А на ваш вопрос отвечу вам так: по вере вашей будет вам.

— Понимаю, вы настаивали на встрече со мной по каким-то особым соображениям. Я знаю, вы только что были в тех местах, где Юрий умер, при обстоятельствах, до конца не выясненных. Но дело о его смерти расследовано и закрыто. Смерть моего ближайшего друга — утрата для меня самого, уверяю вас. Неужели вы в чём-то подозреваете меня только потому, что наш капитал не был поделён на доли и теперь автоматически весь перешёл ко мне?

— Заметьте, что вы, а не я заговорили об этом, — отозвался Аверьян. — Конечно, немаловажно, что после смерти вашего друга ваш личный капитал превысил миллиард долларов.

— Но вы же знаете, я распоряжаюсь моим капиталом не только в моих личных интересах. Как только вы вошли, я предложил вам…

Денис Еремеев снова протянул Аверьяну увесистый конверт, и Аверьян снова не обратил на конверт внимания.

— Полагаю, что нет нужды напоминать вам, — сказал он, — до Юрия Савельева в той же самой тайге уже погибли люди, до сих пор точно неизвестно, сколько их было, может быть, человек до пятнадцати, но пять инженеров точно погибли, обнаружено то, что от них, извините, осталось, и, по всей вероятности, ваш компаньон ездил заминать это дело.

— А что ж тут заминать? То была, собственно говоря, не наша бригада, а научная экспедиция; они отправились в тайгу на свой страх и риск…

— И ваша компания «Yes-Нефть» не имела к этой экспедиции отношения?

— Разумеется, не имела, мы только частично финансировали эту экспедицию, но, так сказать, больше для поддержания отечественной науки. Они обратились к нам, мы пошли им навстречу. Так что это была скорее благотворительность, а вы знаете, как бывает вознаграждён благотворитель в нашей стране. Смерть Юры Савельева — ещё один пример в этом ряду.

— Значит, связь между его смертью и гибелью экспедиции всё-таки была.

— Конечно, Юра хотел убедиться собственными глазами, что же там произошло.

— И как вы думаете, убедился?

— Не знаю. Я не получал никаких известий от него после его отъезда… то есть после отлёта в тайгу.

— По-видимому, Юрий Савельев и вы были всё-таки заинтересованы в результатах этой экспедиции.

— Да, результаты были. Они предлагали нам приобрести результаты своей экспедиции. Но мы ещё ничего не решили.

— Как ничего не решили? Неужели вы хотите этим сказать, что инженеры, не знакомые друг с другом, немолодые, правда, очень опытные, живущие в разных городах, не имеющие зачастую средств, чтобы поехать в другой город (кстати, почтовые расходы им тоже не по средствам, а об Интернете или электронной почте и говорить нечего), так неужели же эти инженеры сговорились предпринять экспедицию в тайгу, куда «только самолётом можно долететь», как пелось в песне, которую вы, надеюсь, не забыли? Скажете, на свои средства они приобрели необходимое снаряжение, оплатили этот самый самолёт, чтобы лететь в глубь тайги, подготовили там посадочную площадку?

— Я же говорю, «Yes-Нефть» частично профинансировала экспедицию.

— Частично! А кто внёс остальную часть?

— Я не знаю. Может быть, у них и не было других источников финансирования. Они перед нами не отчитывались.

— Так-таки не отчитывались? И они ничего не сообщали вам о результатах своих изысканий?

— Кое-что сообщали, насколько это было возможно при ограниченной связи с ними. Возможно, сообщили бы больше, если бы вернулись. Но они не вернулись…

— А то, что они сообщили, никак не заинтересовало вас? — Аверьян задавал свои вопросы как ни в чём не бывало, и его собеседник заметно начал нервничать:

— Заинтересовало, почему же не заинтересовало. Но мы отложили решение этого вопроса на будущее.

— Отложили решение вопроса на будущее и с этого момента утратили к экспедиции интерес?

Денис Еремеев ничего не ответил. Аверьян продолжал:

— Позвольте напомнить вам некоторые обстоятельства. В августе прошлого года по телевидению был показан захватывающий репортаж «Сокровище тайги». Репортаж был посвящён как раз работе экспедиции, вашей, с позволения сказать. Зрителю были представлены пять инженеров, разрабатывающих проект. Вы помните хотя бы их фамилии?

— Да, помнится, Че… Че… Чернецов, Смирнов и другие.

— Я вам напомню: действительно, Николай Семёнович Чернецов, Валерий Степанович Легостаев, Сергей Николаевич Нефёдов, Михаил Дмитриевич Смирнов, Геннадий Александрович Комлев. Очень опытные инженеры, самому молодому из них за пятьдесят. И что примечательно, все пятеро одинокие, ни у одного из них не было семьи, так что искать их некому. Согласитесь, таких специалистов тоже надо было подобрать.

— Чувствуется, что вы поминаете их за упокой души.

— Конечно, поминаю, а вы их даже не помните.

— Я не могу помнить всех наших сотрудников. Мы даём работу тысячам людей…

— Это были ваши сотрудники, нельзя отрицать. В том репортаже они ярко обрисовывали работу своей экспедиции. Было открыто и в основном исследовано одно из богатейших месторождений нефти в тайге. Инженеры разработали и проект нефтепровода через тайгу. И всё это было заявлено по всероссийскому каналу телевидения на фоне суровой северной природы. Не спрашиваю вас, но могу себе представить, сколько стоил этот репортаж и кто оплатил его. Бесспорно, это был великолепный рекламный ролик «Yes-Нефти». Примерно представляю себе, как подорожали после него ваши акции.

— Допустим, подорожали, но ведь это обычная деловая жизнь. Как же иначе, мы тоже несём расходы.

— Как же иначе… А потом об экспедиции не было больше никаких упоминаний. Вы заморозили разработанный ими проект и заморозили в тайге тех, кто его подготавливал.

— Кто же знал, что холода в том году наступят так рано?

— Неужели вы не знали, что в декабре в Сибири бывают холода?

— Самолёт прилетал за ними. Но они сами просили продлить срок экспедиции.

— Они, правда, не просили оставлять их в тайге без продовольствия, без тёплой одежды, без всякого снабжения. Да и странное заявление одного из них поступило к вам через несколько месяцев после того, как всё было кончено.

— Как через несколько месяцев?