Ротмистр

— Были бы вы моим другом, если бы я согласился?.. Мы деремся завтра… Уже сегодня. Деремся на шпагах. Так угодно судьбе.

— Простите, — Александр покачал головой. — Простите… Одного не могу понять, какая выгода Шлепкову от всей этой кутерьмы?

— О! У него тяжкий недуг! Он не знает, куда себя употребить, как избавиться от русской хандры – болезни дураков и бездельников. Вот и мнит себя эдаким Цезарем, устраивающим гладиаторские бои. Талманский в имении Крутояровых не ночевал, съехал тотчас после случая в парке, сославшись на неотложные дела, но, несмотря на то, что офицеры выехали к месту дуэли затемно, уже ожидал их, нетерпеливо прохаживался, приминая ботфортами белую от инея траву. Морошкин Пуп – большую поляну, окруженную со всех сторон лесом, устилал туман, настолько густой, что за двадцать шагов любой предмет принимал неясные очертания и расплывался в серой мгле. От кареты, запряженной парой лошадей, отделились двое. В одном Ревин узнал собственной персоной Шлепкова, одетого в костюм для охоты, второй мужчина, полный, с густыми бакенбардами, был ему незнаком.

— Доброе утро, господа! — Талманский выпустил струйку пара, и Ревину подумалось, что соперник уже успел разогреться физическими упражнениями. — Это доктор Блюмер. С Федором Павловичем вы знакомы, он любезно согласился стать моим секундантом.

— Прошу, выбирайте оружие! — Шлепков протянул две шпаги без ножен. — Уверяю вас, они абсолютно одинаковы! Ревин взвесил в руке прямой обоюдоострый клинок с массивной гардой.

— На самом деле, одинаковых шпаг не бывает, — произнес Талманский. — Каждая уникальна, как… женщина. Та, что вы выбрали – грустна и молчалива, моя же подобна пляшущей у костра цыганке. Не желаете поменяться?

— Предпочитаю молчаливых, — клинок Ревина очертил в воздухе дугу.

— Тогда начнем.

— Господа! Господа! Я не знаток дуэльного кодекса, — заговорил молчавший до селе Блюмер, — но, по-моему, дерущимся должно быть предложено примирение.

— Доктор, — поморщился Шлепков, — мы собрались здесь не для того, чтобы вчитываться в казуистику правил… Впрочем… Не желаете ли примирится, господа?

— Считаю примирение невозможным, — буднично произнес Талманский.

— Сколько раз, скажите, вы произносили это? — не выдержал Александр. — Таким же точно тоном?

— Осторожнее, — предупредил Талманский. — Или вы рискуете услышать эту фразу еще раз. Со стороны дороги явственно фыркнула лошадь, звякнула подножка экипажа. Все обернулись на звук.

— Кого еще там несет? — прищурился Шлепков.

— Господа! — по кочкам, неловко размахивая руками, бежал человек. — Господа, остановитесь!

— Боже мой! Загоруйко… Какого черта вам надо?

— Прекратите! — Загоруйко подбежал, и обратился, переводя дух, к Талманскому:

— Я отказываюсь от ваших услуг!..

— Шшто?! — прошипел Шлепков. — Пошел прочь, мальчишка! Что ты несешь?!..

— Федор Палыч, прошу вас, умоляю, остановите дуэль! Вы же можете!

— Я не могу. И никто не может. Оскорбление нанесено… Ну что вы, право, как барышня, — Шлепков поморщился. — Встаньте… Да отпустите же меня, господи!..

Александр улучил момент и зашептал на ухо Ревину:

— Талманский – артист. Ему мало убить вас просто так, он станет грассировать. Попытайтесь поймать его на браваде… Я… — Александр осекся.

— Что же вы хороните меня раньше времени? — Ревин выглядел спокойным, излишне спокойным. — Ну, с Богом! — он скинул форменный китель, оставшись в просторной белой сорочке.

— Господа, вы готовы? Сходитесь! — Шлепков стряхнул, наконец, Загоруйко с ботинка. И все вокруг замерло.

Ревин встал в классическую позицию: боком к сопернику, острие перед собой, левая рука отведена назад. Талманский позы не изменил, так и остался стоять вполоборота небрежно, только и позволил себе, что скептическую ухмылку. За мгновение до того, как он сорвался в атаку, Ревин взглянул своему врагу в глаза. И прочел там приговор. Реальный бой на шпагах длится недолго. Если только кто-то не обладает достаточной долей мастерства, чтобы парировать выпады соперника, и желанием не доводить свои выпады до конца. Талманский не играл на фортепьяно, не был знаком с трудами Платона и не умел вышивать гладью. Но фехтовал он виртуозно, сплетая движения в смертельно-красивый орнамент, раскованно, смело, но, в то же время, внимательно и сосредоточено. Клинок мелькал серым призраком, срывался в обманные фигуры, тающие в тумане. Несмотря на холод, рубашка Ревина моментально прилипла к спине, на груди, на руках заалели порезы. Он закрывался от атак с какой-то судорожной торопливостью, но все равно не успевал, не успевал. Талманский разыгрывал поединок, как театральную пьесу, как спектакль, медленно, но неотвратимо, приближающийся к кульминации. Ревин покачнулся, неловко сделал шаг назад, другой, упал на колено, зажав свободной ладонью левый бок. Между пальцами тотчас выступила кровь. Талманский отступил, позволяя противнику подняться, смахнул со лба капельки пота. Ноздри ловили едва слышный запах смерти, витающей вокруг в ожидании заключительного аккорда.

Шлепков придержал за рукав доктора, намеревавшегося перевязать Ревина. "К чему, доктор?.. Оставьте!.." Загоруйко отвернулся в сторону, зажал уши руками, плечи его сотрясались от рыданий. Ревин оглянулся, словно ища поддержки, и выпрямился. Что-то неуловимо переменилось в его взгляде. И Талманский ошибочно принял это "что-то" за обреченность. Краешком сознания он успел подивиться изяществу одного-единственного стремительного этюда, которым его встретил Ревин, прежде чем боль, ледяной волной раскатившаяся от пронзенной навылет груди, захлестнула, вырвалась криком, и, кинувшись в ослабевшие разом ноги, накрыла черным пологом… Талманский лежал на спине. По груди его расползалось алое пятно, открытые глаза застилала пленка.

— Мертв, — констатировал доктор, отряхивая колени. — Прямо в сердце… Идемте, — велел он Ревину. — Вам нужно наложить швы.

Резаная рана в боку была неопасной, но глубокой, и кровоточила. Загоруйко нюхал соль. Федор Павлович кружил вокруг тела Талманского подобно стервятнику и повторял, как заведенный:

— Кто бы мог подумать… Заколол… Заколол, будто свинью… Кто бы мог подумать…

* * *

Мягко покачиваясь на рессорах, карета свернула с мостовой на проселочную дорогу. Верховые сопровождения покружили на месте, давая четверке рысаков набрать ход, и устремились следом, выбрасывая из-под копыт комья мерзлой земли. Пассажир оторвался от созерцания однообразного унылого пейзажа, проплывавшего за окном, и откинулся на мягкий кожаный диван, устало полуприкрыв набрякшие веки. Надежда поспать в пути потерпела фиаско, двухчасовая тряска вызывала острые приступы изжоги, чем и объяснялось растущее ежесекундно недовольство. Пассажир вряд ли мог связно обрисовать цель своей поездки, про себя именуя ее инспекцией. И впрямь, каковы могут быть цели инспекции? Развесить трюлюлей, наорать на нерадивых подчиненных до их полуобморочного шатания, и все для того, чтобы огромная неповоротливая махина ненадолго завращалась шибче… На что? На что, спрашивается, уходят силы? А ведь он человек творческий, чувствующий, можно сказать утонченный… Карета остановилась у большого двухэтажного особняка, окруженного высоченным забором из багрового, едва ли не черного кирпича. За густыми завитушками массивных литых ворот угадывались очертания трех лакеев в синих форменных ливреях. Лакеи вытянулись во фрунт, однако отворять ворота не спешили.

— Что за черт! — прошипел пассажир и, кряхтя, выбрался из кареты, растирая затекшую поясницу. — О-ох, растряс, сукин ты сын! — погрозил кучеру кулаком, — Шкуру велю спустить!.. Подбежал адъютант, доложил, торопливо глотая слова:

— Вашевыпырство! Открывать не изволят!.. — И, поймав непонимающий, застланный сонной оторопью взгляд, торопливо добавил:

— Виноват-с, одно только и долдонят: "не положено"!..

— Что-о?! — взревел пассажир. — А ну-ка!..

Он отстранил адьютанта, беспомощно хлопающего ресницами, и в сердцах пнул чугунные створки:

— Начальника ко мне, живо!

Лакеи повели себя в высшей степени странно: отбежали в стороны и замерли, заложив руки в белых перчатках куда-то в недра расшитых ливрей. На рев явился с иголочки одетый офицер, щелкнув каблуками, представился:

— Гвардии подпоручик Мезимов. Кто вы и по какому вопросу?

Пассажир поперхнулся воздухом, налился дурной краской и тоном, не обещающим подпоручику карьерных продвижений, по меньшей мере, в ближайшую тысячу лет, проскрипел:

— Министр внутренних дел, генерал от кавалерии Тирашев.

— Ваше высокоблагородие! — начальник караула и бровью не повел, словно стоящие под забором министры были для него чем-то обыденным. — О вашем визите доложат сию секунду!

— Открыть ворота немедля! — велел Тирашев, угрожающе выпятив подбородок, — Сукин ты сын!

— Никак невозможно-с! — отрапортовал подпоручик. — Имею предписание!

— Да ты в своем уме? Да я тебя в Сибирь!.. В бараний рог!.. А ну-ка, братцы, ломайте! Двое жандармов спешились и нерешительно принялись долбить по литым завитушкам прикладами карабинов.

— Отставить! — тяжелые створки приоткрылись, выпустив наружу высокого господина, форма одежды которого: красный махровый халат и шлепанцы на босу ногу, никак не соответствовала ни погодным обстоятельствам, ни торжественности момента. — Честь имею приветствовать, Александр Егорович! Прошу простить за внешний вид, признаться, не ждал!..

Лицо Тирашева слегка прояснилось, но тон по-прежнему ничего хорошего не предвещал:

— Ну, распустил, Матвей Нилыч! Ну, распустил ты свою братию! Это же черт знает что такое!..

Господин в махровом халате разгневанного министра не перебивал, терпеливо ожидая, пока начальственный гром не сменится недовольным брюзжанием. Тирашев не заметил и сам, как деликатно увлекаемый под локоток, миновал ворота и очутился во внутреннем дворе особняка. Следом попытался протиснуться и адъютант, но дерзкий начальник караула в форме подпоручика гвардии, преградил тому путь. Адъютант открыл было рот, чтобы возмутиться, но встретился взглядом с его высокопревосходительством. Тирашев поколебался, пожевал губами, и велел:

— Гм… Ты, вот что, любезный… Посмотри-ка тут, за воротами…

— Слушаюсь, — адъютант скис лицом и покорно ретировался.

Ливнев сделал неуловимый жест и "лакеи", сжимавшие за пазухами гранаты, рассованные по специальным карманам, выпростали руки, облегченно перевели дух. Закрылось, отбросив блик, окошко на мансардном этаже – это стрелок оторвался от прицельной планки "Маузера", пристрелянного по воротам. Здесь не любили непрошеных гостей. Впрочем, здесь гостей вообще не любили.

— Изволите баньку с дороги, ваше высокопревосходительство?

— Баньку… Ты, мне зубы не заговаривай, Матвей Нилыч! Ишь, выискался, дипломат!.. Развел тут, понимаешь, государство в государстве!.. Ты еще пока по моему ведомству проходишь!.. Так что, гм, изволь!..

— Слушаюсь! — лицо Ливнева приняло подобострастное выражение, но речные льдинки глаз откровенно глумились.

— Тьфу! — Тирашев сморщился. На ум неожиданно пришли события полугодовой давности. Тогда с министерства затребовали подробный финансовый отчет по всем канцеляриям и отделениям, в том числе и по секретной службе Ливнева. Все это были кратковременные веяния, исконно российские крайние шатания, когда по утру миллионы на ветер, а к ночи копейки скребут. Политика – это навозная куча. Большая политика – большая куча. Охочих покопать под Тирашева отыскалось изрядно. Влиятельнейший министр держал позиции, но седых волос на его голове прибавлялось с каждым днем. Точку в этой истории поставил сам Ливнев, добившись через голову Александра Егоровича аудиенции у самого Государя. И о чем он там беседовал с Его Императорским Величеством, какие доводы приводил, оставалось лишь гадать, но только ретивые вельможи молниеносно схлопотали по длинным не в меру носам и об особом ведомстве даже думать забыли. Тирашев считал себя прогрессором, привыкшим ставить во главу угла дело и только дело, но высочайшее покровительство, ограждавшее Ливнева от любых посягательств, все же уязвляло самолюбие министра.

— Что же вы желаете посмотреть, Александр Егорович?

— А все как есть и желаю. Избави бог от этих парадов свирепого старания да от свежеокрашенного очковтирательства. Устал, — Тирашев потер переносицу. — Как есть устал…

Во владения Ливнева министр, как тому и подобает, вступил с парадного крыльца. Нетерпеливо отстранил хозяина, и решительно потянул за бронзовую ручку сам, жестом своим желая показать, что весь политес и церемонии пусть бережет Ливнев для дворцовых приемов.

— Что же, закрыто у тебя? — дверь не поддавалась.

— Открыто, Александр Егорович. Сильнее!.. Позвольте я сам!..

— Нет уж, — Тирашев надулся, запыхтел и с натугой отворил дверную створку. — Вот так сейф!.. Это зачем же, позволь узнать, здесь такая неподъемная конструкция?

— Внутри стальная коробка с песком, — пояснил Ливнев. И добавил задумчиво: – От огня защита. Да и вообще…

Исполненный в мраморе вестибюль покрывали красные ковровые дорожки. Вверх, меж двух колонн, убегала широкая лестница с золочеными шишечками на перилах, повсюду стояли тропические растения в кадках.

— Гм. Недурно устроился. У меня в министерстве пожиже будет, — Тирашев окинул залу взглядом и, поджав губы, вынес вердикт: — Казну не считаешь!..

Ливнев скромно потупил взор и протестовать не стал. Равно как и докладывать, что едва ли не половину всех ассигнований составляют неправительственные источники. Попутно основным изысканиям служба его занималась поиском кладов, добычей разного рода ценных древностей и иными делами, о которых Матвею Нилычу распространяться не хотелось бы.

— А сие, Александр Егорович, казна и есть. И никуда из государства она не денется. И вся только разница, что не в сундуке казна эта лежит под семью замками, а на державу работает, пользу приумножает…

— Вот и поглядим, поглядим… Как оно приумножает…

— Здесь у нас, извольте любопытствовать, научная лаборатория.

Тирашев переступил порог и от неожиданности пошатнулся. Яркий свет электрических ламп бил в глаза, шибал в нос запах каких-то химикалий. Пространство повсюду заполняло стекло, колбы, реторты, пробирки, диковинные устройства вида и назначения крайне замысловатого. Посреди всего этого буйства естественнонаучной мысли склонились над мелкоскопом двое в фартуках поверх белых халатов. У каждого увеличительное стекло размером с блюдце, закрепленное вокруг головы при помощи обруча.

— Господа!..

Господа оторвались от важных наблюдений и, прищурив в сторону незваного гостя циклопьи глаза, неуверенно кивнули. Ливнев подхватил потерявшегося слегка министра под локоть и увлек в следующее помещение. Здесь находилась библиотека. Ряды стеллажей от пола до потолка оккупировали книги. Золоченые корешки современных изданий соседствовали с древними фолиантами, обтянутыми кожей, с пергаментными свитками, папирусными листами, глиняными табличками и просто камнями, испещренными письменами. Под толстым стеклом, бережно разложенные на черном бархате, покоились ветхие манускрипты.

— Собрание, как видите, довольно обширное. И это, без ложной скромности, одно из главных наших достояний, — рассказывал Ливнев. — Книги мы выписываем со всего мира. Некоторые есть в единственном экземпляре, только здесь. С целью убыстрения поиска ведется подробный алфавитный и тематический перечень.

— Ну, что же, ве… ве… сьма… — от книжной пыли Тирашев засопел носом и оглушительно чихнул: — недурно!

— Будьте здоровы, ваше высокопревосходительство!

— Благодарю! А что же там за стуки такие?

— Инструментальная мастерская. Соседство с библиотекой из-за шума не самое удачное. Но ничего не попишешь, недостаток в площадях, — Ливнев легко распахнул еще одну тяжелую дверь. — Прошу!

"Знаем мы ваш недостаток, — думал про себя Тирашев, — вам Зимний дворец в распоряжение предоставь – мало будет!" В пустующей мастерской царил полумрак. Выглядела она обычно, как и надлежит выглядеть мастерской: верстаки, тиски, развешанные по стенам инструменты, кое-какие станки. Зато из соседней комнаты лился яркий свет и доносился сотрясающий здание грохот.

— Там кузница, — пояснил Ливнев, — плавильная печь и небольшой паровой молот. Будем заходить?

Министр скорчил мину и махнул рукой. Вся эта машинерия его интересовала слабо.

— Ты мне вот что скажи, друг любезный, это зачем тебе понадобилась плавильная печь?

— Многое из снаряжения приходится изготавливать самим. Пробовали размещать заказы на заводах, но выходит невозможно долго и, все одно, где-нибудь, да напортачат. Опять же, большое хозяйство требует ремонта и обновления. У нас же, знаете, паровое отопление, да-с! — Ливнев принялся загибать пальцы. — Собственная электростанция на угле, ватерклозеты… В скором времени планируем поставить водопровод, а воду качать из скважины насосом! Тирашев округлил глаза.

— Я знаю, что вы скажете, — заверил Ливнев. — Вы скажете: роскошь!

— И скажу! — подтвердил Тирашев. — И скажу!

— Но это не роскошь! Отнюдь! Это экономия времени и людей! У меня на всем хозяйстве из вспомогательного персонала только восемь человек, — Ливнев выпростал пятерню и снова принялся загибать пальцы. — Одна экономка, две горничных, один дворник, он же конюх, повар со стряпухой, да механик с инженером. Все! Более лишних здесь нет. А в нашем деле это важно, как нигде!

— Гм. А сколько же у тебя, того, не лишних?

— Двадцать семь душ – все секретное отделение. Вместе с вашим покорным слугой.

— Всего? — изумился Тирашев. — И правда, не густо.

— И трое еще на излечении в госпитале.

— А что такое? Ливнев махнул рукой.

— Приходится иметь дело с разными… С разным…

— Матвей Нилыч, извините, что спрашиваю. Случались ли, гм, летальные исходы?..

— Да, — кивнул Ливнев. В подробности он вдаваться не хотел.

— Прошу. Тренировочный зал. Для того как раз, чтобы как можно меньше случалось летальных исходов.

В просторной комнате было свежо: оба окна, забранные металлической сеткой, открыты настежь. По гладкому паркету скользили в замысловатом танце несколько пар. Только танцевали они не вальс, не танго и не мазурку. Одни боксировали в огромных мягких перчатках, другие ломали друг друга в объятьях, третьи фехтовали деревянными саблями.

— Господа!

Тирашев удостоился формального приветствия и танцы возобновились.

— А что же, — поинтересовался министр, — из жандармерии отбираете себе сотрудников или в войсках?