Бегущая от Мендельсона

– Женя, – честно ответила я: люблю свое имя.

– Ну и славненько, вы будете моей гостьей! – объявил Альтман. – Никто к вам не подойдет и лапу не протянет! Альтман дает слово!

– А оно крепче гороха, – поддержал Альтмана его спутник, – короче, я пошел, ты, как видно, зацепился здесь языком надолго.

– Ничего подобного! – Альтман плавно развернул меня в направлении лестничного марша и сделал рукой приглашающий театральный жест. – Вперед, на винные склады! – с притворной серьезностью провозгласил он.

Я поправила на плече сумку и кивнула, так как давно рассудила, что если Андрюша-Грейнджер меня в лицо не знает, то попасть в качестве «своей» в его среду мне только на руку.

– А вас так и называть: Альтман, – спросила я, – или можно как-то по-другому?

– Можно и по-другому, Женя, можно и по-другому: милый, любимый, хороший, солнышко, лапочка, но это не сразу, нам еще нужно будет познакомиться по-бли-же! – пропел окончание слов Альтман, и мы стали подниматься вверх по лестнице, ведущей неизвестно куда.

– А почему Альтман? – полюбопытствовала я.

– Я художник! – оскорбился мой спутник, и я понимающе кивнула.

Поднялись на второй этаж. Там за единственной дверью, крашенной выцветшей коричневой краской, находилась сумрачная прихожая, освещаемая одинокой мутной лампочкой, криво висящей под потолком. Как-то это мало походило на «студию», но я пока что присматривалась.

В конце прихожей нам открылась большущая комната, скорее всего образованная из когда-то здесь существовавших нескольких коммуналок.

Этот зал освещался не намного сильнее прихожей, но все-таки светильники здесь были приличнее. Что-то вроде нескольких люстр свисало с потолка, но они не разгоняли длинные полосы теней, густо накрывающих зал в разных направлениях.

Как я правильно поняла, в помещении были снесены ранее существовавшие перегородки, вместо них поставлено несколько столбов, поддерживающих провисающий в нескольких местах потолок, в результате чего получился довольно симпатичный зал с барной стойкой и эстрадой в дальнем углу.

Точнее сказать, он был бы симпатичным, если бы не легкий флер загаженности, а также спертый воздух. Все окна были плотно занавешены толстыми портьерами с тяжелыми золотыми кистями, которые, видимо, было не принято раздвигать, несмотря на отличную погоду за окном.

В зале стояли до десятка простых пластиковых столиков в окружении таких же стульев. Разностильные парочки, устроившиеся за этими столами, вполголоса переговаривались, потягивая разные напитки.

Все они выглядели очень неформально, хотя и по-разному. Полулысая троица, утыканная пирсингом, бурно обсуждала новый альбом группы «Бердс». Компания за еще одним столиком, с длинными нечесаными волосами и в каких-то балахонах не первой свежести, до хрипоты спорила о палитре красок в творчестве Малевича. Некоторые девушки были одеты странным образом: на них были маечки и трусы, и весь их образ стремился к детсадовской невинности. На кирпичной стене за барной стойкой в стиле граффити было намалевано «Liberty».

Более-менее все становилось понятно. Я действительно попала в законспирированный клуб по интересам под названием «Либертинка». И что-то мне подсказывало, что Санчес не зря намекал на растление малолеток…

Мы с Альтманом задержались на входе в зал, он перешептался с нахмуренным парнем в темном костюме, заплатил ему за входные билеты, и мы прошли к пустующему столику справа.

Альтман, тут же наобещав мне золотых гор в виде вина и закусок, куда-то умчался, и я, не успев даже сказать ничего против, осталась в одиночестве.

Хмурый неопрятный толстяк примерно сорока лет, до этого бродящий по залу, вдруг подошел ко мне и, несколько минут молча поморгав, тихо поинтересовался, какого черта я здесь делаю.

Я только успела приоткрыть рот, как проходящий мимо охранник высказался за меня:

– Ее Альтман приволок. Сам видел.

– А-а-а, ну-ну, – конкретно проговорил толстяк и, скользнув взглядом по моим ногам сначала сверху вниз, а потом в обратном направлении, отошел, не сказав больше ни слова.

Несколько парней и девушек, громко переговариваясь и пересмеиваясь, потягивали вино за соседним столиком. Вся атмосфера «Либертинки» постепенно накалялась от какого-то ожидания.

Примчался Альтман и, громко дыша, сел рядом со мною.

– Еще не принесли? – удивленно спросил он, оглядывая пустой стол. – Вот козы, блин! Вы только не волнуйтесь, Женечка, все будет ол-райт, едрена вошь, сейчас притащат!

Я не ответила, продолжая скромненько высиживать, сложив руки на сумке, где прощупывался жесткий бок пистолета, и высматривала своего любезного друга Андрюшу-Грейнджера.

А его почему-то нигде не было видно…

Эстрада осветилась прожектором, до этого таившимся в темном углу зала. Дыша на меня усиленно пережевываемым «Орбитом», Альтман прижался ко мне, если так можно выразиться, во всю длину и стал доказывать, что вот-вот сейчас самое интересное и начнется.

Я слегка отстранилась, Альтман собрался возразить, но тут подошла девушка и стала с подноса выставлять на стол его заказ.

– А алкоголизм? – громко спросил Альтман и радостно крякнул, увидев бутылку розового «Бордо».

Я посмотрела на девушку, которая нас обслуживала. Она выглядела очень миленько: на невысоких каблучках, в симпатичном фартучке, но самое интересное, что фартучек был надет прямо на голое тело. Из-за этого грудь казалась лишь полуприкрытой, а когда девушка, обслужив нас, повернулась, чтобы уйти, нашим взглядам открылась ее голая попка. Наверное, для мужских глаз она выглядела очень аппетитно. На вид девушке было лет пятнадцать, не больше.

Едва она отошла, к нашему столику подошел человек, которого я сперва приняла за женщину. Он без приглашения присел за столик, стрельнул взглядом сначала в меня, потом в Альтмана и манерно произнес:

– Привет!

– А, Бэрни, здорово, – небрежно бросил Альтман и покосился на него не слишком любезно, как мне показалось. – Чего забыл?

– Вы, как всегда, грубы и невыносимы, Альтман! – сморщив ярко накрашенные и накачанные силиконом губы, пропел Бэрни. – Может быть, я хочу познакомиться с девушкой… А может быть, нет, – неожиданно пробормотал он себе под нос.

– Зачем тебе девушка? – фыркнул Альтман. – Ты уж определись сначала, кто тебе нужен и нужен ли вообще…

Тут я присмотрелась к Бэрни поближе и увидела, что это явно мужчина. Хотя одето «оно» было как женщина и накрашено тоже. Скорее всего, перед нами был типичный транссексуал, только выглядевший уж больно нелепо. Хотя я лично не встречала достойно и серьезно выглядевших транссексуалов, когда судьба заносила меня в разные злачные места… Честно говоря, могу сказать, что они одинаковы везде: и у нас, и в Европе, и в Америке. Комичные, навязчивые, демонстративно-истеричные и явно очень несчастные люди.

– Дай лучше прикурить, Альтман, – попросил Бэрни.

Альтман, скрипнув зубами, сунул ему зажигалку, дождался, пока Бэрни сделает пару затяжек, и брезгливо сказал:

– Все, вали отсюда!

Бэрни поднялся с места, посмотрел на меня и понимающе сочувственно вздохнул. Потом, покачивая худыми бедрами, отошел, затем повернулся и послал мне воздушный поцелуй. Альтман досадливо сплюнул.

– А кто это? – прикинулась я дурочкой.

– Да! – махнул рукой Альтман. – Ходит тут один урод. Нужно сказать Вадику, чтобы вообще перестал его пускать, а то всю эстетику портит и пугает порядочных, но впечатлительных девушек.

– А это мужчина или женщина? – наивно спросила я.

– Ни то, ни другое… – пробормотал Альтман. – Он, кажется, сам не определился. Ладно, Женька, ты не обращай внимания на всяких уродов, а лучше смотри вон туда!

Он ткнул пальцем в сторону эстрады, и я обратила туда свое внимание. Там, в освещенном прожектором пятачке, уже обозначились две девушки в купальниках и, поставив в центре эстрады какой-то макет, изображающий цветущее дерево, принялись извиваться вокруг него, демонстрируя какое-то подобие эротического танца с очень глубоким смыслом. Обе они, по замыслу режиссера, наверное, были Евами, потому что периодически срывали с дерева воображаемые яблоки и откусывали от них по кусочку. Где были Адам, Змий, а также куда смотрел Бог во время этого безобразия, было непонятно.

С каждой минутой в глазах девушек появлялось все больше и больше вожделенного огня, они совсем раскрепостились и постепенно сбросили с себя остатки одежды. Оставшись обнаженными, они повернулись к залу и попеременно испустили радостные вопли:

– Либерти! Либерти!

Надо полагать, сюжет этот должен был означать полное обретение свободы. Правда, я так и не поняла через что.

Зато Альтман, позиционировавший себя истинным ценителем искусства, весь извертелся на своем стуле, стараясь и зрелище не упустить, и мне внимание оказать.

– Ты видишь, видишь? – возбужденно шептал он мне. – Каков замысел, а? Какая идея? Какое освобождение от стереотипов?

Я старательно кивала, сама же блуждая взглядом по залу в поисках Никанорова. Он все еще не находился, но зато я заметила кое-что заслуживающее внимания.

Кучерявый толстяк, интересовавшийся мною, оказался еще и оператором этого кустарного эротического шоу. Он с ужасно занятым видом суетился слева от эстрады. Толстяк включил еще один прожектор, поменьше первого, установил на плече большую видеокамеру и, то приседая, то наклоняясь под разными углами, старательно снимал все действо.

– Альтман, – обратилась я к своему соседу.

Тот отреагировал очень живо: положил мне одну руку на бедро, вторую на плечо и горячо продышал в ухо:

– Все, что хочешь!

– Даже так, – я передернула плечами, но руку он не убрал, – а для чего эти съемки?

– Реклама! – это слово Альтман высказал таким тоном, словно я спросила, в каком городе живу. – Вадик потом монтирует и посылает на фестивали наших. Его уже по всему миру знают. От Москвы до…

Альтман отвлекся и наклонился к девушке, сидящей за соседним столиком, что-то у нее спрашивая.

– Слушай, а девочкам это нравится? – спросила я тем временем.

– А чего бы им не должно нравиться? – неподдельно удивился Альтман. – Их бесплатно снимают, да еще дают на мороженое! Они ж школьницы еще! Их очень греет мысль, что они служат настоящему искусству.

– А если серьезно? – с усмешкой скосилась я на него.

– А если серьезно, то каждая из них мечтает стать моделью, – ответил Альтман. – И надеется, что их снимки увидят и оценят где-нибудь в столице.

– Угу, – усмехнулась я.

Наивных несовершеннолетних дурочек явно использовали взрослые дяденьки, а им это либо в голову не приходило, либо приходило, но вполне устраивало. Желание стать Мисс мира у этих дурех перевешивало здравый смысл. Но вот что мне действительно было интересно: знали ли они, что участвуют в противозаконном действии, квалифицируемом как развращение несовершеннолетних? Да, Санчес кое в чем оказался прав… Интересно, а чем же занимается здесь Андрюша Никаноров?

– А вот сейчас будет самое сладкое для тебя, – сообщил Альтман, снова возвращаясь ко мне.

Я удивленно на него посмотрела.

– Ну да, – улыбаясь во все свои длинные зубы, закивал Альтман, – я же сразу понял, кто ты такая, Женюрка…

Альтман откупорил бутылку и как ни в чем не бывало налил мне полный фужер.

Я же внутренне напряглась от его неожиданного заявления. Как же это он, мерзавец, меня расколол? Механически взяла фужер одной рукой, при этом быстро осмотревшись по сторонам. Пока явной угрозы не ощущалось.

– Так кто же я? – спросила я у Альтмана, постукивая пальчиками по ребру рукоятки пистолета, хорошо прощупываемой сквозь сумку.

– Сначала брудершафт, – заулыбался Альтман, – а потом я все скажу.

– Шантажу – нет, – отрезала я. – Я и так перейду с тобой на «ты», только скажи, кто же я такая.

Альтман заерзал на стуле, задергал головой в сторону эстрады. Видимо, время его поджимало, потому что, вздохнув, он ответил:

– Ты одинокая, изголодавшаяся по хорошему сексу девчонка!

Я посмотрела ему в глаза долгим оскорбленным взглядом и презрительно отвернулась, дабы не выдавать радости, в которую меня привело это утверждение. Пусть Альтман считает меня кем угодно, лишь бы не той, кем я являюсь на самом деле.

А на сцену в это время выбежал не кто иной, как сам Андрюша-Грейнджер. Он был почти голым, только на бедрах намотаны шкуры каких-то неизвестных науке зверей. Вроде бы под леопарда. Наверное, он символизировал первобытного человека. Вместе с ним на сцену выпорхнули те самые две девчушки, на сей раз одетые примерно так же, как и их партнер. Все трое закружились в танце, причем Грейнджер вел себя как мужчина-охотник, добычей которого являются обе самки. Он уделял внимание обеим, имитируя танец любви. Уж не знаю, как ко всему этому на самом деле относился Альтман, я же не видела в этом примитиве ничего выдающегося. В конце танца Грейнджер как бы удовлетворил обеих девушек, после чего все трое убежали с эстрады.

Однако Грейнджер появился очень скоро, причем возник он возле нашего столика и быстренько уселся за него, кивнув приветливо Альтману и равнодушно мне. Альтман тут же налил ему в стакан сока и произнес прочувствованно:

– Андрюша, ты делаешь колоссальные успехи! Сегодня ты был настоящим мужчиной! Какая страсть! Какой породистый самец! Сразу чувствуется, что перед его могучей силой не устоит ни одна женщина!

Довольно худосочный Грейнджер, с которым я справилась бы одним пальцем, вовсе не производил впечатления могучей силы. И уж меня бы он точно не обаял. Но я позволила Альтману нести его льстивую ересь. Пусть выпендривается и чувствует себя великим служителем искусства, а не обычным любителем клубнички. Хотя это и не была порнография в полном смысле этого слова, и если бы все присутствующие здесь были людьми взрослыми, то и на здоровье, пусть себе сходят с ума, как им вздумается, и изображают из себя хоть Клеопатру с Антонием, хоть Пятачка с Винни-Пухом. Но во все это были вовлечены школьницы, и вот это мне уже совсем не нравилось. С другой стороны, это давало мне кое-какие перспективы побеседовать с Андрюшей без применения физического насилия. Ну, или с минимальным применением.

Пока парочка приятелей оживленно беседовала справа от меня, я посматривала на толстого оператора. Кажется, его звали Вадик.

Он неспешно расхаживал со своей камерой по залу, пытаясь снимать новое действие с разных ракурсов. При этом я обратила внимание, что сама камера была довольно старенькой, заправленной пленкой. Видимо, тратиться на цифровую Вадика душила жаба. Что ж, я могла его понять: если вся эта милая тусовка находится, так сказать, на самообеспечении, то кому захочется вкладывать свои деньги?

Не успела я подумать об этом, как у Вадика закончилась пленка. Он ее быстро заменил и, бережно вытащив из камеры использованную кассету, положил на стол позади себя и махнул рукой следующей паре артистов.

Я, вытянув шею, посмотрела на его прожекторы и обратила внимание на то, что кабели от них ползут по полу и соединяются, скручиваясь в жгуты. Заканчивались они в трехфазной розетке, тоже лежащей на полу.

К сожалению, это было довольно далеко от меня, через целых три столика, неподалеку от крайнего столба, поддерживающего потолок.

А на сцене уже пошли смешанные пары, и, видя, что толпа у эстрады постепенно увеличивается, я тоже поднялась.

– Женюрка, а как же мы? – Альтман попытался изобразить разобиженность, но получилось это у него плохо. – Сумку-то зачем берешь? Здесь не сопрут!

Я не ответила, зато меня поддержал Грейнджер.

– Девушка эстетка, ее прельщает красота, а не твои пошлые намеки, Альтман! – насмешливо возразил он.

– По-твоему, это я не способен оценить эстетику? – оскорбленно заявил Альтман, выпятив нижнюю губу. – Это ты хватил, мальчик! А кто придумывал лучшие идеи для твоих номеров? Да ты еще титьку сосал, когда Альтман в художественном училище на выставках первые призы брал!

– Пока тебя оттуда не выперли за пьянство! – насмешливо заметил Грейнджер.

– Зато тебя туда даже и не примут! – воскликнул задетый за живое Альтман.

Самоуверенный Грейнджер не удостоил художника ответом, зато чуть подтолкнул меня. Мы прошли вперед и прорвались к самой сцене.

Грейнджер что-то мне шептал в одно ухо насчет того, что у него странное ощущение, будто он видит меня уже не первый раз. Альтман с другой стороны советовал ему не увлекаться и не разевать роток…

Я все это почти не слушала. У меня возник план действий, отличавшийся от того, что я наметила перед приходом в «Либертинку». И информация, полученная от говорливого Альтмана, а также действия оператора существенно помогли мне в этом.

Стараясь пробраться как можно левее, ближе к столу с нужной мне кассетой, я, не обращая внимания на недовольные пшиканья соседок, упрямо стремилась к своей цели.

Ничего не отвечая надоевшему мне Альтману и дурнопахнущему трудовым потом Грейнджеру, я наконец-то наступила ногой на кабель. Еще раз посмотрев на розетку, я обнаглела окончательно – правда, предварительно убедившись, что никто не наблюдает за моими действиями, – наклонилась и дернула за нее.

Оба прожектора моментально потухли. После их яркого освещения на какое-то время показалось, что наступила полная темнота, и я, подскочив к столу Вадика, схватила кассету с отснятым материалом.

Визг обиженных зрителей, лишенных радости наблюдать любимые развлечения, перекрыл все звуки. Я, задевая и за людей, и за столы, повернулась и, примерно сориентировавшись, устремилась к выходу.