Слеза Шамаханской царицы

– Так любая оценка всегда бывает объективной, иначе это уже не оценка, а эмоция. А ты что, сама разве своих детей никогда не оцениваешь?

– Да оцениваю, конечно... Но по-другому как-то. Через сердце оцениваю, через любовь, через материнские страхи... К Максиму, например, все время приглядываюсь и оцениваю, потому что у него родной отец алкоголиком был... И Ленку оцениваю с той мыслью, что зажатая она, нервная, и как бы мне умудриться эту зажатость разжать... А Сонечка – та вообще по природе упертая! Если уж задумает что, будет стоять на своем до конца. Конечно, оцениваю, Тигран, и анализ провожу, а как же иначе? Только это анализ особого рода, знаешь... Он материнский, с посылом любви в добрый синтез...

– А у нее, выходит, без посыла, да?

– Да, именно так. Совсем без посыла. Она будто хвасталась передо мною способностью к психоанализу, так холодно все раскроила! Не представляю, как Эльза в этом холоде живет... Бедная девочка... Ходит по свету и ворует чужую любовь в качестве компенсации, но ведь ворованной любовью не насытишься...

– Ну-у-у... Развела тут, понимаешь, еще один сопливый психоанализ! Ты что?! Нашла, кого жалеть! У тебя мужика из-под носа уводят, а ты жалеешь! Нельзя быть такой размазней, Лизок!

– Я не размазня, Тигран. И вообще – почему ты меня сегодня весь день обзываешь? Сам бы туда сходил, побеседовал с этой Исидоровной...

– С кем?

– Да мать Эльзину так зовут – Маргарита Исидоровна.

– Ну, понятно... Уже по имени можно судить, что за женщина. Какая мать, такая и дочь.

– А вот тут ты не прав, совсем не прав! Эльза совсем на нее не похожа! Нет, мне ее и впрямь жалко... Бедная, бедная девочка! Просто ничего с собой поделать не могу – так жалко...

– Ой, прекрати, Лизок! – сердито поморщился Тигран, скривил лицо, как от зубной боли. – Прекрати, я больше не могу этого слышать... Прости, но жалость в твоем положении звучит нелепостью, даже кощунством, если хочешь!

– Почему? По-моему, жалость – она и есть жалость...

– Ага... Пожалела козочка волка – копытца неловко есть, в горле застревают...

– Это Эльза, что ли, волк? А я – козочка?

– А как ты хотела? В твоей ситуации именно так: она – волк, а ты – козочка. И вообще, я не понимаю... Кто она тебе, эта Эльза? Подруга, сестра, племянница? Или, может, вы вместе детей крестили? Да никто она тебе, вообще никто! Она, если хочешь, тебе на этот момент заклятый враг, вот кто! Микроб, способный разрушить семью! И хорошую семью, между прочим!

– Да, да, я все понимаю, Тиграш... Конечно же, ты прав. Извини, больше не буду.

– Да ладно, чего уж... Соображать надо немного... Возишься тут с вами, а вы, как два придурка – что один, что другой...

– Ну не сердись, пожалуйста! Ты не думай, что я какая-нибудь там дурочка неблагодарная... Я очень твою заботу ценю! И вообще – ты настоящий друг... Друг нашей семьи...

– Ладно, не распинайся в благодарностях. Когда все уладится, тогда и благодарить будешь. Да и не за что, собственно. Для меня семья – дело святое.

– Ага, святое! Потому и не женишься никак, да? А кстати, почему, Тиграш? – повернулась она к нему всем корпусом.

– Да женюсь, куда денусь... Просто такую, как ты, пока не нашел.

– Какую – такую? Нелепую терпеливую размазню?

– Ну да, размазню... Нынче они в редкости, размазни-то, днем с огнем не сыщешь. Ну, наконец-то зеленый коридор пошел! Давайте, братцы, давайте, нам еще на работу надо...

* * *

– ...И подошла Хаврошечка, и веточки приклонились, и яблочки опустились. Барин на ней женился, и стали они в добре поживать, лиха не знать...

Понизила голос до монотонного шепотка, и Сонечкины веки сомкнулись аккурат на последних сказочных аккордах. Молодец, добрая Хаврошечка, живи и дальше с мужем-барином в добре, не знай лиха. Тем более ребенок под сострадание к тебе так хорошо засыпает. Вот интересно, почему из множества сказочных героинь именно сирота Хаврошечка так Сонечке полюбилась? Лучше бы побойчее кого выбрала – Марью-искусницу, например, или Царевну-лягушку...

Закрыла книжку, вздохнула, тихо вышла из комнаты, плотно притворив дверь.

– Что, уснула? – выглянул из своего закутка Максим, когда она на цыпочках пробиралась на кухню.

– Ага, только что... Пойдем, сынок, чаю попьем?

– Иду, мам. Погоди, программу закрою...

За кухонным окном снова валил снег. Подсвеченные фонарем хлопья летели вниз, образуя в конусе света обманчивую спираль, бесконечную, зазывающую... Если долго глядеть, голова может закружиться. Или грустные мысли тоже по спирали поднимутся, обовьют горло спазмом...

– Мам, ты чего?

Очнулась от сыновнего голоса, повернулась от окна с улыбкой:

– А что я? Стою, жду тебя... Вон, и чайник уже вскипел. А Лена где? Что-то она припозднилась сегодня.

– Да только что звонила – с подругой в кино намылилась.

– Так поздно? А потом одна темными дворами пойдет?

– Да я встречу, мы договорились. Или отец встретит... Ну, то есть... Если вернется к тому времени...

Последняя фраза скользнула неловкостью, и оба замолчали, с преувеличенным вниманием занявшись хлопотами совместного чаепития, будто в этот момент и не было ничего важнее, как залить кипятком опущенный в чашку пакетик, придерживая его за ниточку-ярлычок.

– С вареньем будешь? – постаралась придать голосу как можно больше обыденности, да, видно, поздно было стараться, все равно неуклюже получилось.

– Нет, не хочу... Мам, а можно тебя... спросить?

– Ну, тогда с булочкой! Я, знаешь, сегодня в супермаркете такие замечательные булочки купила, Сонечка аж две за ужином уплела! – сделала она неловкую попытку увильнуть от потенциальных сыновних вопросов. Будто внутри догадливая сирена завыла, предупреждая, о чем эти вопросы будут. Нет, не надо ей никаких вопросов, хватит с нее на сегодня...

– Мам, послушай меня!

– А с маслом давай булочку! Знаешь, как вкусно с маслом! Погоди, я сейчас из холодильника масленку достану... И варенье, твое любимое, малиновое...

– Да не хочу я ни с маслом, ни без масла! Я просто спросить хочу... Мам, а что, отец у нас все-таки загулял, да?

– Да как... Да с чего ты... Что за дурацкие предположения, Максим! И что значит – загулял? Ты думай, чего говоришь...

– Да ладно, знаю я все. Весь день с этой проблемой в голове хожу и думаю: спросить тебя, не спросить?..

– Что ты знаешь? Откуда ты...

– Да оттуда! Я вчера Мишку Колесниченко встретил, помнишь, увалень такой, в параллельном классе учился... Он сейчас в архитектурном, Мишка-то. Ну, вот он мне и рассказал, что каждое утро около института отца видит, он на машине какую-то рыжую телку привозит... И вечером ее тоже встречает... Мишка говорил, ее Эльзой зовут, она на факультете дизайна учится, на втором курсе.

– Ой, Максим, да мало ли... Может, он обознался...

– Да как он после пятого раза обознается, мам! Нет, это точно, точно он! Да и сама посуди... Раньше вы и на работу, и с работы вместе, а теперь... Мишка еще говорил, они в машине обнимаются, мам! И он ее по голове гладит, как ребенка... Мам, мам... Ты куда?

Что она могла ему сказать? Да ничего, только махнула от двери рукой, убегая. Слишком уж больно слезы по голове ударили. Ничего, ничего, сейчас... Нужно выпустить их наружу, самые первые, самые больные, унять противную дрожь, холодной водой умыться... Ну, вот, уже лучше. Надо идти, надо продолжать горькую задушевную беседу. Вот, решила с сыночком чайком побаловаться...

Максим сидел за кухонным столом вялый, пришибленный собственным неуклюжим откровением. Увидев ее, дрогнул виновато губами:

– Прости, мам, дурак я. Не нужно мне было...

– Да все нормально, сынок. Ну, сказал и сказал, подумаешь. Было бы хуже, если б в себе носил да маялся.

– А ты... знала?

– Да, сынок, знала.

– А почему молчишь? Почему ты ему... Ну, я не знаю... Скандал не закатишь?

– Так надо, сынок. И ты тоже молчи, никому не говори ничего.

– Да почему?!

– Тихо, не кричи, пожалуйста, там Сонечка спит... Надо так, понимаешь? Надо просто перетерпеть, понять... Ну, накрыло вдруг нашего отца, так бывает, всякое в мужской жизни бывает! Он не виноват, сынок... Нужно понять и простить как бы... заранее. Ну, авансом, что ли.

– Простить?!

– Ну да, простить... Когда любишь, Максим, прощать не стыдно. Стыдно не прощать, понимаешь?

– Ну... Ну я не знаю... Как-то это все... Фигово слишком. Не понимаю я... Нет, ну а ты-то как? Ты сама? Нельзя же совсем себя не уважать, мам!

– А я себя уважаю, Максим. Стараюсь, по крайней мере. Не каждая может то, что случилось, терпеть с достоинством, понимаешь? А я попробую. Терпеть сложнее и труднее, чем не терпеть.

– Ой, вот ненавижу всякую такую философию, мам! Это философия унижения, философия слабости!

– Пусть. Пусть будет так. Но я эту философию для себя сама выбрала, имею право. Согласен?

– Ну, в общем... Твое дело, конечно...

– Вот именно – мое дело. И уважай мой выбор, пожалуйста. И я тебя прошу – пусть все остается как всегда... Помоги мне, Максим. Просто помоги, и все. Ведь поможешь, правда?

– Ну, если так надо... Только все равно не понимаю: зачем?..

– Зачем, зачем... А ты, к примеру, о Ленке в этой ситуации подумал? Что с ней будет? Она только привыкать начала, ежиться перестала, а мы ей – скандал за скандалом... Как она себя в такой обстановке чувствовать будет, ты подумал? Она и без того вон какая нервная!

– Ну да... Да, в общем...

– А Сонечка? Она тоже должна в такой обстановке детскую психику надрывать? Нет уж... Пусть все идет как идет...

– Да понял я, понял. Хорошо, мам. Наверное, ты права. Только все равно у меня в голове не укладывается... Вот если б я узнал, к примеру, что Машка мне изменяет... Да я бы ни на секунду... Да я бы... Какое там терпение, блин!

Он вдруг с силой сжал в кулаки лежащие на столе ладони, задумался на секунду, но тут же будто и обмяк, глянул на нее с грустной усмешкой:

– Хотя чего я – про Машку... У нас ни детей, ни тем более нервных падчериц в загашнике не имеется... Ладно, мам, я буду молчать. Наверное, ты права...

– Главное – Ленке ни слова, я тебя умоляю!

– Ну сказал же...

– Спасибо, сынок. Я всегда знала, что ты способен поддержать меня в трудную минуту.

– Да какая это поддержка, мам? Это, по сути, издевательство, а не поддержка... Вот если б я и в самом деле мог тебе хоть как-то помочь...

– А ты мне уже помог! Пониманием, добрым словом! Я очень, очень тебя люблю, Максимушка!

– И я тебя люблю, мам. Очень люблю. Теперь даже еще больше, наверное. И еще – мне тебя так в этой дурацкой ситуации жалко... И так за тебя обидно...

Снова сжав кулаки, он резко отвернулся к окну, дернул кадыком, сглотнул нервно, втянул с трудом воздух через нос. Она потянулась было к нему с жалостливым объятием, но тут же себя и одернула – еще чего не хватало! Нет, не надо ему от нее сейчас жалости... Жалость на жалость – уже перебор получится, кисельно-слезливое разгильдяйство. Ну что они, сядут в обнимку рыдать, что ли? Нет уж... Достоинство нужно включать, самой же ею провозглашенное достоинство терпения!

– Ну все, сынок, все! – произнесла бодро, даже слегка насмешливо. – Все, сынок, давай к этой теме больше не будем возвращаться, хорошо? Давай-ка лучше снова чайник поставим, в моей кружке, например, давно уже чай остыл!

– Да...вай... – кивнул, не поворачиваясь, с силой тряхнул головой, смахивая слезу.

– А булочку с маслом будешь?

– Бу... Буду, мам, буду...

– И с вареньем?

– И с вареньем...

Потом, позже, когда смотрела в окно, как он бежит по заснеженному двору в сторону трамвайной остановки, чтобы встретить припозднившуюся Ленку, дала волю слезам. Может, зря она его во все это вовлекла? Хотя как не вовлечь – других вариантов не было... Нет, черт бы побрал одноклассника Мишку Колесниченко, который в архитектурном учится. Ишь, какой востроглазый сплетник нашелся! Не мог, что ли, этот словоохотливый да востроглазый увалень в другой институт поступить?!

* * *

Какой длинный, какой маетный нынче январь... Днем – беспросветное серое небо над головой, вечером – стылые неуютные сумерки. И на душе так же – беспросветно, стыло и неуютно. И квартира встречает по вечерам их с Сонечкой гулкой тишиной, замешанной на испуганном беспокойстве – где ж твои домочадцы, Лиза, почему домой не спешат? Хватаешься за телефон, кликаешь родные имена – Лена, Максим, где вы? Ах, ну да, у подружки, да помню, предупреждала... Да, Максимушка, да, батарея садится, что ж, понимаю...

Что-то уж слишком часто стал пропадать Максим вечерами. Нет, оно и понятно, дело молодое – девушка Маша, друзья-приятели... Да и легче ему так, наверное, – меньше дома бывать. Что ж, пусть. Зато завтра выходной наконец. Может, хоть завтра все дома соберутся, надо бы с утра пироги затеять... Проснутся – на всю квартиру пирогами пахнет! Пусть, как говорится, все смешалось в семье Вершининых, но запах пирогов по субботам никто отменить не вправе! Как бы там ни было, а надо раздувать блеклые угольки семейного очага, хоть и дыхания порой не хватает...

А только в выходной, как ни странно, дислокация присутствующих домочадцев неожиданно поменялась. Так и не дождавшись обещанных пирогов, сбежали с утра из дома Лена с Максимом. А Влад... Влад никуда не сбежал. Ни в придуманные дела, ни в срочную поездку в автосервис, ни к Екатерине Дмитриевне, которая якобы требовала срочного его присутствия в предыдущие выходные. Главное, он сам наперед все эти обстоятельства придумывал, не дожидаясь ее вопросов – куда, зачем... Она послушно кивала головой, соглашаясь, – что ж, мол, надо так надо. Хоть бы задумался в одночасье – отчего она такая покладистая. А впрочем, наверное, не до того ему. То есть не до анализа ее поведения. Спасибо, хоть с легендами своего отсутствия приличия блюдет...

Вышел с утра из спальни, заглянул к ней на кухню, да так и остался стоять в проеме дверей, будто ожидая от нее чего-то.

– Доброе утро... – произнесла она осторожно-приветливо, едва успев натянуть на лицо беззаботно-счастливое выражение.

– Доброе утро, Лизонька.

Надо же, Лизонька! Голос теплый, как раньше, но разве ее обманешь этой нарочитой теплотой, пробивающейся через явную виноватость? А глаза... Ох, лучше и не смотреть в эти глаза, быстрее к плите отвернуться – слишком уж там тоски много плавает. Наверное, очень трудно ему это теплое утреннее общение дается. Так же трудно, как ей – терпеливая роль дурочки с переулочка. Хорошая пьеса, ничего не скажешь. Актеры бьются в конвульсиях, а режиссер упорно твердит свое «не верю, ребята». Но что делать – надо играть, если ввязались...

– А Максим с Леной где?

– По своим делам убежали... Ленке сегодня с утра в институт нужно, а Максим... Максим не знаю куда пошел. Наверное, с Машей время проводит.

– Да? Ну, что ж... А мы с тобой чем сегодня займемся, Лизонька? Какие у нас на сегодня планы?