Помоги проекту - поделись книгой:
В 1928 году в СССР приехал полковник Хильмар фон Миттельбергер. Он побывал в Военной академии им. Фрунзе, военных училищах в Ленинграде и в Первой пролетарской дивизии в Москве. Советскими гостями Германии в 1928 году стали командующие ВВС четырех западных военных округов Петр Межерауп, Александр Кожевников, Феликс Ингаунис и Иван Павлов. В 1929 году, по плану, четырнадцать немецких офицеров должны были посетить различные маневры в СССР. Первая группа приехала в июле и побывала на маневрах под Харьковом и Новочеркасском. В сентябре группа подполковника Германа Гейера посетила Ленинград, где встретилась с командующим военным округом Михаилом Тухачевским и начальником его штаба Борисом Фельдманом. В 1929 году в Германии на маневрах рейхсвера присутствовали командующий Белорусским военным округом Александр Егоров, корпусной командир Михаил Калмыков, командир 24-й дивизии Евгений Даненберг и начальник Ленинградской артиллерийской школы Алексей Федотов.
А поздним летом 1928 года Советскую Россию удостоил посещением сам генерал-майор Вернер фон Бломберг, начальник войскового отдела. По своему положению эта должность равна должности начальника Генштаба. Был в СССР и его преемник Курт фон Хаммерштейн (летом 1929 года), и следующий начальник войскового отдела, генерал-майор Вильгельм Адам (осень 1931 года). Все трое — Бломберг, Хаммерштейн и Адам — являлись ревностными сторонниками сотрудничества двух армий.
1930–1932 годы принесли новые формы хождения в гости. Теперь немцы посещали уже не только маневры, но и отдельные подразделения. Так, генерал-майор Хальм в течение 1930 года неоднократно приезжал в 24-ю дивизию Украинского военного округа — как в зимний городок, так и в летние лагеря. Он же побывал в 10-й летной бригаде Московского военного округа, а капитан Генрих Ашенбреннер — в 20-й летной бригаде в Харькове. В 1930 году старший лейтенант кавалерии Лео Гейер фон Швеппенбург, майор Вальтер Бешнитт и капитан артиллерии Курт Крузе побывали в танковой школе в Казани. В свою очередь, командующий Северо-Кавказским округом Иван Белов присутствовал на маневрах 1-й дивизии в Восточной Пруссии. Но основным событием года стала поездка такого высокопоставленного лица, как Вильгельм Адам. Этому визиту предшествовала сентябрьская поездка трех руководителей отделений его ведомства полковников Ганса Файге, Вильгельма Кейтеля и Вальтера фон Браухича. В то же время референт военной техники в отделении фон Браухича майор Вальтер Модель провел несколько недель в частях Красной Армии, в том числе в 9-й дивизии в Ростове-на-Дону. Тогда же в Германии побывали шеф советских ВВС Алкснис и начальник штаба ВВС Меженинов. В поездке их сопровождал генерал-майор Миттельбергер. Корпусные командиры Борис Горбачев, Семен Тимошенко и начальник курсов «Выстрел» Борис Ушинский посетили школы рейхсвера.
В 1932 году обмены продолжались не менее интенсивно. Весной в Советском Союзе побывали генерал-лейтенант Миттельбергер, капитан Ешоннек и полковник Фишер, обсуждавшие технические проблемы. Той же теме был посвящен визит в Германию инспектора советских ВВС Василия Хрипина и начальника управления механизации и моторизации РККА Иннокентия Халепского. В сентябре 8 немецких офицеров, среди которых были полковники Вальтер Хейц (комендант Кенигсберга), Вальтер Шрот (пехотная школа в Дрездене) и подполковник Эрих фон Манштейн, посетили войска Северо-Кавказского военного округа. Вместе с итальянской военной миссией они наблюдали высадку парашютистов в горах возле Тбилиси. В том же году Германию посетила советская военная делегация в составе начальника вооружений РККА, все того же Тухачевского (это была третья должность, в которой он встречался с немецкими друзьями), начальника Главного управления наркомата обороны Бориса Фельдмана, руководителя управления боевой подготовки Александра Седякина. Они, вместе с военным атташе СССР в Германии Яковом Зюзь-Яковенко, присутствовали на сентябрьских маневрах рейхсвера в районе Франкфурта-на-Одере. Тогда же состоялась и встреча советских военных с президентом Гинденбургом. После манёвров Тухачевский и Фельдман посетили предприятия немецкой индустрии, а Седякин — пехотную школу в Дрездене. Общее пребывание Тухачевского в Германии составляло почти 4 недели — с 18 сентября по 12 октября 1932 года. Хорошо погостил!
В конце ноября состоялся последний серьезный визит советских военных в Германию. Это были начальник отдела ПВО Генштаба Михаил Медведев и комбриг Сергей Чернобровкин, побывавшие в гостях у немецких летчиков. С приходом Гитлера к власти эти контакты были свернуты. Последним стал визит в СССР в мае 1933 года генерал-лейтенанта Волларда-Бокельберга.
Таков далеко не полный перечень визитов, приведенных в работе Манфреда Цейдлера «Рейхсвер и Красная Армия. 1920–1933 гг.», вышедшей в Мюнхене в 1993 году.
Глава 4. Неблаготворные перемены
За что Сталин не любил социал-демократов?
Несмотря на все выгоды сотрудничества двух стран, Россия и Германия почему-то, что в начале века, что в 30-е годы, никак не могли долго удержаться в русле этого сотрудничества. Словно какая-то роковая сила все время разводила по разные стороны линии фронта эти две державы, которые дружба сделала бы непобедимыми. Несмотря на все заклинания генерала фон Секта, после недолгой дружбы с Россией Германия снова стала медленно, но неуклонно разворачиваться лицом на запад.
Первая трещина в сотрудничестве относится еще к 1926 году, когда действия защищающих свое дело промышленников и политическая подлость некоторых немецких парламентариев послужили причиной большого международного скандала.
Как мы уже знаем, в 1926 году у фирмы «Юнкерс» возникли проблемы с деньгами. И тогда «кинутое» обоими партнерами руководство фирмы обратилось за помощью не куда-нибудь, а в рейхстаг, да еще в качестве обоснования предоставив парламентариям описание некоторых своих сделок с СССР. Естественно, в парламенте сразу же произошла утечка информации. Германские социал-демократы тут же выступили с обвинениями в адрес СССР и рейхсвера, кое-какие сведения, касающиеся военных поставок из СССР в Германию, просочились в немецкую, а потом и в английскую прессу.
Скандал был большой. В рейхстаге выступил с громоподобными разоблачениями депутат от СДПГ, бывший премьер-министр Шейдеман. Одной речью он ухитрился напакостить обоим заклятым врагам германских социал-демократов: правым и левым, военным и коммунистам. Речи были социал-демократические, знакомые нам по собственным 90-м годам XX века, ибо публика их произносит все та же самая.
Шейдеман заявил, что рейхсвер стал государством в государстве, что он проводит собственную политику, что нужна реформа рейхсвера — немецкая армия должна быть «демократически-республиканской» (интересно, что это такое?) «Это нечестные и нечистые отношения, — говорил он, — когда Россия проповедует мировую революцию и вооружает рейхсвер, когда одновременно обмениваются братскими поцелуями и с коммунистами, и с офицерами рейхсвера. Кто это делает, подозрителен тем, что он из двоих обманывает, как минимум, одного…»[7]
Впрочем, тем, кого имел в виду Шейдеман, его негодование было, как слону дробина — советское правительство с самых разных европейских трибун еще и не так поливали. Рейхсвер тоже был депутатам не по зубам. В конечном итоге, крайним оказалось правительство. Шейдеман использовал поднявшийся шум, чтобы потребовать его отставки, и в голосовании за это предложение трогательно объединились социал-демократы, коммунисты, националисты и фашисты, показав тем самым изначальную сущность депутата: пользоваться любым предлогом, чтобы продемонстрировать собственную «крутизну».
…Интересная это тема — Сталин и социал-демократы. Считается, что одна из самых больших ошибок Сталина — то, что он бил и травил социалистов, называл их, бедненьких, социал-фашистами, клеймил как предателей рабочего класса, как врагов СССР. Уже во времена Хрущева появилась, а в годы пресловутой «перестройки» окончательно укрепилась простая на первый взгляд идейка: что западные социал-демократы были большими друзьями СССР, что они являлись благородными защитниками трудового народа, что они только и мечтали объединиться с коммунистами в едином фронте борьбы против фашизма. Понять российских либералов образца 90-х годов нетрудно: социал-демократы им идейно и духовно близки, а свой своему поневоле брат.
На самом же деле все обстояло как раз наоборот. Уже история с «Юнкерсом» кое-что проясняет — подумайте сами: немецкие консерваторы, прусские аристократы, пусть даже из чисто прагматических соображений, выступают на стороне Советской России, а «братья по Марксу» идейно закладывают тех и других. Что же касается пресловутого «единого фронта против фашизма», то именно социал-демократы сделали все от них зависящее, чтобы его сорвать.
В 1923 году именно они отказались поддержать всеобщую забастовку и тем самым окончательно сорвали рабочую революцию в Германии. Они гнали и травили коммунистов, работающих в профсоюзах. В 1929 году социал-демократические власти Берлина расстреляли первомайскую демонстрацию — до такого не доходили даже британские консерваторы. Ничего себе, наследнички Августа Бебеля и Вильгельма Либкнехта!
Именно при поддержке социал-демократов была запрещена боевая организация немецкого рабочего класса — «Союз красных фронтовиков», единственная сила, способная противостоять штурмовикам на улицах и в пивных, где до 1933 года делалась германская политика. Германские социал-демократы под угрозой исключения запрещали членам своих партий состоять в массовой антигитлеровской организации «Антифашистская акция», в то время как в нее вступали даже бывшие нацисты из «Черного фронта».
А как подло повела себя французская соцпартия во главе с основоположником «этического социализма» — слово-то какое! — Леоном Блюмом во время гражданской войны в Испании! Вместе с английскими консерваторами они объявили пресловутую «политику невмешательства», отдав тем самым правительство Народного фронта, главной силой которого являлись их же братья по социал-демократическому лагерю, во власть европейских фашистов.
И вообще, поведение социал-демократов в годы гитлеровского победоносного марша по Европе просто умиляет. Практически во всех оккупированных странах именно они становились едва ли не главной опорой марионеточных режимов. Достаточно вспомнить Марселя Деа во Франции, Анри Де Мана в Бельгии, Хокона Мейера в Норвегии — всех и не сосчитаешь.
Да чего далеко ходить! Вот вам свежий пример. Когда, впервые в послевоенной Европе, подверглось бомбардировке суверенное государство — страны НАТО бросали бомбы на Сербию, — там у власти стояли социалисты. Во всех четырех ключевых странах Европы, членах НАТО — в Германии, Англии, Франции и Италии — у власти стояли тоже социалисты. Да и в США президентом был не консервативный республиканец Рейган, а либерал из либералов, демократ Клинтон (кстати, в свое время, будучи студентом, «закосивший» службу во Вьетнаме). Стоит ли удивляться? Нисколько! В этом вся их социалистическая, либеральная сущность.
Что же касается того, что социал-демократы являлись естественными союзниками коммунистов — то это не более чем очередная хрущевская «утка», менее опасная, чем «разоблачение культа личности», но куда более опасная, чем увлечение кукурузой и стучание ботинком по трибуне ООН.
Различие между ними существовало уже на уровне основной идеи. Исходная идея коммунистов нам хорошо известна. Она родилась из ненависти рабочих, прикованных к фабричной каторге, солдат, брошенных в окопы ради чужих прибылей, и хорошо укладывается в строчки Интернационала: «Весь мир насилья мы разрушим…» — и далее по тексту.
Что же касается социал-демократов, то они всегда видели себя в доходной и выгодной роли посредников между капиталистами и рабочими, цель которых — примирить и сгладить противоречия, существующие между трудом и капиталом. Когда же ситуация обострялась и, чтобы не оказаться между молотом и наковальней, надо было выбрать одну сторону, они всегда выбирали капиталистов.
С этими, что ли, следовало объединяться Сталину? Перефразируя известную загадку сфинкса, они могли бы спросить: «Предам ли я тебя, как предаю всех?»
Впрочем, было одно исключение. В 1935 году Коминтерн объявил политику Народного фронта — объединение в один блок коммунистов, социалистов и буржуазных демократов для прихода к власти. Однако эта политика преследовала только одну, вполне конкретную цель: поставить во Франции правительство, готовое подписать с СССР договор о военном союзе, поскольку после прихода Гитлера к власти был нарушен баланс сил и Советский Союз оказался в полной изоляции. И то ничего не вышло: хитроватый и подленький «этический социалист» Блюм политический договор подписал, а от военного отказался, аргументировав это тем, что «руководители советского генштаба поддерживают подозрительные связи с Германией». Но к этому заявлению Блюма мы еще вернемся.
…А скандал в Германии продолжался. Газета СДПГ «Форвертс», радуясь возможности напакостить сразу двум противникам, все никак не унималась. В первом квартале 1927 года она восемнадцать раз возвращалась к теме военного сотрудничества. Кончилось все тем, что 23 февраля военный министр Гесслер сделал в рейхстаге официальное заявление, в котором рассказал историю сотрудничества с СССР — не всю, конечно, только ту часть, которую можно было без особого ущерба предать огласке. После чего все продолжалось по-прежнему.
Между тем в Советском Союзе тоже начали задумываться: а стоит ли овчинка выделки? Менялся внешнеполитический курс Германии, менялся и курс СССР. Постепенно уходили из власти люди, стоявшие у истоков сотрудничества. Умер Ленин, был снят со всех постов Троцкий. С другой стороны, и в Германии уже не было Секта. Сотрудничество все более теряло свой политический смысл, оставаясь чисто военным мероприятием. Сгоряча Политбюро даже постановило все ликвидировать. Однако потом страсти поостыли, и контакты остались — как легальные, так и нелегальные. Но уже без прежнего воодушевления.
«Восточники» и «западники» в меняющемся мире
Как в российских, так и в германских верхах все время боролись две группировки: одна была нацелена на сотрудничество России и Германии, а другая искала союзников в иных точках планеты. Время близости, когда политику определяли немецкие русофилы и наши германофилы, постепенно, но неуклонно сменялось похолоданием.
До сих пор толком неизвестно, кто в советском политическом и военном руководстве являлся сторонником, а кто противником сотрудничества с Германией. Что мы знаем точно — так это то, что среди политиков и дипломатов на начальном этапе явными германофилами были Троцкий, Склянский, Розенгольц, Радек, Чичерин и Крестинский. Интерес у них был двоякий: с одной стороны — чисто прагматический, с другой — раздувание будущей мировой революции, в которой ключевое место отводилось Германии. Причем интересы мировой революции Троцкий и его команда ставили на первое место, а «презренной пользой», если что, могли и пренебречь.
Однако в 1924 году произошла смена армейского, а потом и политического руководства. Троцкий перестал быть наркомвоеном и председателем РВСР, а Склянский — его заместителем. На их место пришли совсем другие люди. Судя по последующей политике Сталина и его команды, эти люди были сугубыми патриотами и проводили, как позднее выразился Черчилль, «холодную политику собственных интересов». (Или, как по тому же поводу сказал Сталин: «Русские интересы важнее всех других».) И теперь сторонникам сотрудничества приходилось уже не идеологически обосновывать его необходимость, а с точки зрения «презренной пользы». Это всегда труднее, чем говорить о «цивилизованности» или «мировой революции».
Но к тому времени две армии уже установили между собой достаточно прочные контакты. У «красных милитаристов» из РККА и пруссаков (по духу!) из рейхсвера было куда больше общего между собой, чем с собственными властями. Относились они к этому факту по-разному, но корпоративная солидарность — страшная сила!
Естественно, больше всех тянулись друг к другу советские «германофилы» и немецкие «восточники». О наших мы уже писали. Теперь поговорим о немцах.
Кто были носителями идей сотрудничества на германской стороне? Полпред СССР в Германии Крестинский в июле 1929 года писал Ворошилову: «Наши отношения с рейхсвером основываются, в значительной степени, на личных связях с его руководством». И дальше рассказывал, к каким выводам его привели эти личные связи. Фон Секта и Хассе он оценивает как «наших друзей», заложивших основы кооперации, несмотря на антисоветские настроения тогдашнего шефа вооружений рейхсвера Вюрцбахера. Просоветски настроенными он считает генералов Грёнера и Хайе, а также Бломберга, который, правда, к тому времени ушел из штаба войск, отчего возможность влиять на события у него резко уменьшилась. Но и его преемник Хаммерштейн тоже «находится под влиянием людей, которые настроены к нам доброжелательно».
У немцев основным оплотом сотрудничества был войсковой отдел, выполнявший функции генштаба рейхсвера. С 1923 по 1933 год все его пять начальников — Отто Хассе, Георг Ветцель, Вернер фон Бломберг, Курт фон Хаммерштейн-Экворд, Вильгельм Адам — были сторонниками сотрудничества, и все они, кроме Ветцеля, нанесли визит РККА. Большое влияние «русофилы» имели и в ведомстве вооружений — на стороне сотрудничества выступали Макс Людвиг, Альфред фон Воллард-Боккельберг, а также шеф вооружений Вольфганг Менцель.
Вне армии влиятельных союзников идея сотрудничества имела в Восточном отделе министерства иностранных дел (Оскар Траутманн) и в посольстве в Москве (послы Ульрих фон Брокдорф-Ранцау и Герберт фон Дирксен, советники посольства Зигфрид Хей и Фриц фон Твардовский). Также большой вклад в развитие идей сотрудничества внесли госсекретарь МИД Карл фон Шуберт и его преемники Юлиус Куртиус и Бернгард фон Бюлов. В Министерстве рейхсвера для налаживания контактов много сделал Вильгельм Гренер — прежде всего это касалось посещений войск и маневров. В отличие от Тренера, его преемник Отто Гесслер летом 1926 года вообще был готов прекратить сотрудничество, но на смену ему очень вовремя пришел Курт фон Шлейхер, — тот самый Шлейхер, на квартире которого еще в самом начале контактов проходили секретные переговоры. Влиятельным сторонником кооперации двух держав был также рейхспрезидент Гинденбург, всегда, в отличие от своего предшественника Эберта (социал-демократа, кстати!), выступавший за взаимодействие.
Итак, в обеих странах за сотрудничество были примерно одни и те же круги: офицеры генштаба, руководители военной промышленности и дипломаты. Мотивы у них были тоже примерно одни и те же: технические специалисты заинтересованы в реализации оборонных проектов, предприниматели — в военных заказах, технической и сырьевой кооперации, дипломаты — в поддержании двухсторонних отношений, генеральные штабы — в преодолении международной изоляции своих армий, хотя бы путем двухсторонних контактов.
Теперь о противниках. На немецкой стороне они были сосредоточены прежде всего в военно-морском флоте. Еще в декабре 1926 года военный атташе СССР в Германии Сергей Петренко-Лунев сообщал Уншлихту, что руководители флота (при этом были названы Ценкер, Редер и Канарис) противятся сотрудничеству с СССР, опасаясь усиления советского военно-морского флота и его выхода из Финского залива. Нашим они предпочитали англичан и финнов.
Русофобия была широко распространена среди праворадикально настроенных офицеров, сторонников отставного генерала Макса Гофмана, фактически возглавлявшего Восточный фронт во время Первой мировой войны. «Идеей фикс» Гофмана был «крестовый поход против большевизма», который дал бы Германии возможность реабилитировать себя среди «цивилизованных» народов. Поменьше бы таких идеологов с высокими мотивами — может быть, и не лежала бы Германия в 1945 году в пыли с переломленным хребтом.
У нас противники сотрудничества тоже имелись с самого начала, но активизировались они после 1927 года. В это время даже была создана специальная комиссия, и Крестинскому, основному «германофилу», едва удалось убедить Политбюро в необходимости продолжения совместных программ.
Одновременно над военным сотрудничеством нависла угроза «классового подхода». Обострение международной обстановки, которое произошло в 1927 году, сказалось на отношении к иностранным специалистам. Старых, «буржуазных» концессионеров всеми правдами и неправдами выживали из СССР. Их заменяли новые предприниматели и специалисты, приезжавшие в страну по линии Коминтерна. Ну, а кто мог приехать по линии Коминтерна? Уровень нового пополнения был на порядок ниже, чем у неполитизированных концессионеров. Единственным «внеклассовым» островком оставалось пока что военное сотрудничество — стоит ли говорить, как оно бесило адептов «классового подхода»?
Зрело недовольство и в армии. Будешь тут недовольным, когда большая часть военного бюджета уходит неизвестно на что — какие-то летающие этажерки и ползающие консервные банки. Едва наметившееся противостояние «кавалеристов» и «технарей» углублялось с каждым днем. При этом «кавалеристы» ссылались, в числе прочих, и на фон Секта, который в то время активно агитировал за подвижные конные формирования. И только когда в 1929 году немецкие последователи генерала удосужились собрать его высказывания воедино, стало ясно, что генерал просто законспирировался и под подвижными конными формированиями подразумевал танковые войска.
Плоды технического сотрудничества тоже были кисловаты. Фирма «Юнкерс» обещала выпускать 300 аэропланов ежегодно — а выпускала менее полусотни, причем не лучшего качества — то пулеметы стреляли не туда, то еще что-нибудь подобное, а потом и вовсе прекратила сотрудничество. Штольценберг, обещавший наладить выпуск ОВ в Иващенково, ничего не сделал и вдобавок был уличен в валютных махинациях. А тут еще в 1927 году руководитель компартии Германии Эрнст Тельман пообещал прислать «красные бригады» — специалистов, «владеющих последними достижениями науки и техники». Никто не проверял, какие там у Тельмана кадры, но в ЦК была такая обстановка, что все как-то вдруг подумали, что они должны приехать взамен специалистов рейхсвера.
Даже комиссары, и те лезли в военные дела. Так, например, заместитель начальника Главполитуправления РККА Иосиф Славин в мае 1929 года выступил в газете «Красная Звезда» со статьей, в которой предлагал использовать прежде всего опыт французской армии. Не политический опыт, естественно, а военный. Опыт-то можно использовать любой — но почему он был так уверен, что французы станут этим опытом с нами делиться?
Кстати, по показаниям Нидермайера, именно в 1927 году он получил строжайшее указание из Берлина — прекратить какую бы то ни было разведывательную работу в СССР. Это косвенное подтверждение того, что все висело на волоске. Любое разоблачение в области разведки могло стать последней каплей, переполнившей чашу. Но гроза миновала, и вновь разведка заработала полным ходом, стремясь наверстать упущенное.
Роковой разворот
В начале 30-х годов из Германии пошли тревожные вести. Наши разведчики доносили, что в германском руководстве, возможно, вот-вот придут к власти «западники», которые пересмотрят внешнюю политику и окончательно возьмут курс на сближение с Англией и Францией.
Победители по-прежнему держали Германию в долговой петле репараций. Когда в 1929 году мир охватил сильнейший экономический кризис, она оказалась в отчаянном положении. Сначала «план Дауэса» сменился «планом Юнга», по которому размеры ежегодных взносов по репарациям были снижены на 20 %. Но уже в 1931 году президент Германии Гинденбург обратился к президенту США Гуверу с очередной просьбой о помощи: Германия не могла платить даже сниженные взносы. Нажав на прочих союзников, Гувер добился годичного моратория, а в июне 1932 года репарации были и вовсе аннулированы. Обиженные таким решением, все европейские страны отказались выплачивать США свои военные долги. Так что экономически пострадали все, кроме Германии, зато политически западные страны выигрывали: после отмены репараций климат резко потеплел.
В 1931 году президентом Франции стал Лаваль, который начал планомерно добиваться улучшения отношений с Германией, попутно стараясь, елико возможно, испортить германо-советские отношения. Поступила и еще более тревожная информация о том, что французы обещают предоставить немцам заем в размере 2–3 миллиардов золотых франков. Заем был бы очень кстати, так как экономическое положение Германии в то время было тяжелейшим, а платой за помощь должно было стать «политическое перемирие».
А после того, как в 1932 году канцлером Германии стал фон Папен, а министром иностранных дел — фон Нейрат, в Москве не на шутку напряглись. Оба являлись не просто убежденными западниками, но сторонниками совместной со странами Антанты борьбы против СССР. Советская разведка в июне 1932 года получила из непосредственного окружения фон Папена информацию о том, что канцлер ведет в Париже переговоры о создании военного союза между Францией, Германией и Польшей — против кого, наверное, можно не комментировать. Первой целью этого союза был совместный поход на Украину — «за салом». При этом предполагалось, что одновременно, под флагом «освобождения Грузии», Англия захватит нефтяные источники Кавказа. А вскоре из Берлина поступила еще более тревожная информация — о том, что фон Папен и его окружение, в связи с сильными продовольственными трудностями в СССР, считают момент для нападения чрезвычайно удачным и что немецкий канцлер рассчитывает убедить Англию и других европейских союзников начать поход. Как сообщала разведка: «Папен считает, что "мягкотелость германского правительства в отношении Восточной Европы должна быть резко изменена"».
Но, верная своей неверности, Франция вела дела и с СССР. 20 апреля 1931 года французы предложили заключить пакт о ненападении, выставив условие, что аналогичный пакт будет подписан и с Польшей. Второй договор был подписан 25 июля 1932 года, а первый, советско-французский, — 29 ноября 1932 года. Таким образом, Советский Союз оказался связанным договорами о ненападении с двумя злейшими европейскими врагами Германии. Ладно еще Франция, с ней и немцы заигрывали — но Польша! Отношения между двумя странами ощутимо похолодали. С другой стороны, Польша в то время представляла для СССР большую угрозу, чем Германия, так что глупо было упускать момент.
…Однако правительства в Германии менялись чуть ли не каждые полгода. На декабрь 1932 года приходится последний всплеск дружбы, и связан он с назначением на пост рейхсканцлера убежденного русофила, генерала Курта фон Шлейхера. 19 декабря 1932 года нарком иностранных дел СССР Литвинов посещает нового рейхсканцлера. Шлейхер открывает встречу заявлением о «приверженности германо-российской дружбе в политической и, особенно, военной сфере». Литвинов, в свою очередь, комментируя недавно заключенный советско-польский пакт о ненападении, делает замечательное заявление: «Если будет жесткое противостояние, то жизненная необходимость государства проявится сильнее, чем подобные пакты. Эта жизненная необходимость для России приведет ее на сторону Германии».
Вообще встреча изобиловала замечательными высказываниями нашего наркома. Шлейхер пожаловался на антимилитаристскую агитацию немецких коммунистов, на что тот ответил, что подобные вещи не должны влиять на взаимоотношения держав, поскольку правительства в своей внутренней политике свободны, и он «считал бы вполне естественным, если бы к коммунистам в Германии относились так же, как в России относятся к врагам народа». Слышали бы его коминтерновцы!
Однако надежды на укрепление отношений рухнули с назначением 30 января 1933 года на пост рейхсканцлера Адольфа Гитлера. Правда, поначалу советские руководители восприняли это назначение даже с облегчением, как отсрочку. Они считали, что Гитлер имеет гораздо меньше шансов и стремления договориться с Антантой о совместном походе против СССР, чем Папен, — как оно в конце концов и получилось. И недаром во время Великой Отечественной войны Сталин отменил подготовленное было покушение на Гитлера, но санкционировал покушение на давно уже никому не нужного Папена, который в то время был послом в Турции.
…В первые же два месяца пребывания у власти нацисты расправились со своими политическими противниками — СДПГ и КПГ После знаменитого поджога рейхстага, состоявшегося 27 февраля 1933 года, начались репрессии против коммунистов. 5 марта, правда, состоялись выборы в рейхстаг, на которых НСДАП получила 17, 2 млн голосов (288 мандатов), СДПГ — 7, 1 млн (120 мандатов) и КПГ — 4, 9 млн (82 мандата). Однако уже 15 марта мандаты коммунистов были объявлены недействительными, а 24 марта был принят закон о наделении Гитлера чрезвычайными полномочиями. Германия де-факто снова становилась монархией.
Впрочем, преследуя коммунистов внутри страны, Гитлер пока что старательно демонстрировал дружеские чувства по отношению к «метрополии коммунизма» — СССР. Ещё 23 марта в рейхстаге, комментируя итоги выборов, Гитлер держал речь ну прямо по Крестинскому: «Борьба против коммунизма внутри Германии — наше внутреннее дело, в которое мы не потерпим вмешательства извне. Но государственные отношения с другими странами, с которыми нас связывают совместные интересы, этой борьбой затронуты не будут». Однако усилившиеся нападения полиции и штурмовиков на советских граждан и советские учреждения показали, что слово — не есть дело. А когда 1 апреля 1933 года заведующим внешнеполитическим отделом НСДАП был назначен прибалтийский немец и яростный русофоб Альфред Розенберг и сразу же резко усилилась антисоветская риторика — отношения еще охладились. Потом еще и еще, они становились все холоднее буквально день ото дня. Естественно, изменение политики повлекло за собой и пересмотр военных отношений. СССР было как-то совсем ни к чему помогать развитию армии столь враждебно настроенного государства.
…Но для военных политики словно бы и не существовало. Три недели, с 8 по 25 мая, провела в СССР с визитом делегация рейхсвера во главе с генерал-лейтенантом Боккельбергом. Они встречались с Ворошиловым, Егоровым и Тухачевским. 13 мая, во время обеда в немецком посольстве, Ворошилов говорил о своем дружественном отношении к Германии. Делегации показали военные заводы. Боккельберг в своем отчете написал: совместная работа с Красной Армией, учитывая грандиозность советских планов, крайне желательна. Они даже договорились о возобновлении работ на полигоне «Томка».
28 мая Боккельберг и его делегация выехали в Берлин. Вернувшись туда, они узнали, что советские военные все же следят за политикой. Красная Армия потребовала, чтобы рейхсвер ликвидировал свои предприятия в России. Крестинский долго объяснял послу Германии Дирксену, что это решение вызвано общей международной обстановкой, а не враждебностью между странами. Едва ли кто-либо в обеих столицах этому поверил.
16 июня 1933 года министр экономики Германии Гугенберг вручил председателю Международной экономической конференции в Лондоне Коллину меморандум, где требовал для преодоления экономического кризиса вернуть Германии старые колонии и предоставить новые — в СССР. Впрочем, ничего нового в этих требованиях не содержалось. Все это уже было изложено в «Майн кампф» — а этот труд Сталин наверняка читал…
Итак, с официальными контактами РККА и рейхсвера было покончено. Однако негласные отношения между ними продолжались. Но это уже совсем другая история…
Часть II. Непарламентская оппозиция
…всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет, и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит.
Пойдешь налево, все равно придешь направо, и наоборот, если пойдешь направо — все равно придешь налево.
До сих пор у нас много спорят о том, существовал ли в реальности заговор, положивший начало так называемым репрессиям. Сейчас уже прошли времена розовых очков (точнее, красных), когда все, ну буквально все пострадавшие были абсолютно ни в чем не виновны, пламенные большевики и верные ленинцы. То есть насчет «большевиков» и «ленинцев» сказано во многом верно — но, если вдуматься, такую ли уж симпатию вызывает образ кристально честного большевика? Страстный идеалист — один из самых жутких типов мировой истории. Именно эта публика ради своих идей готова залить землю кровью, не смущаясь глубиной потока, так что жалеть их следовало бы с разбором… Но не в этом дело. Нет, просто истерическое время «перестройки» миновало, и теперь многие склоняются к мнению: что-то там такое было.
Но давайте попробуем подойти к делу с другой стороны. А могло ли случиться так, что заговора не было? И тут никак не обойтись без краткого очерка политических течений в послеленинской Советской России и их взаимоотношений. И были эти течения весьма далеки от безобидных парламентариев, а взаимоотношения куда как далеки от дружественного обмена мнениями…
…Говорят, что Сталин, мол, расправился с оппозицией. Ну, по правде сказать, не совсем Сталин — и без него товарищи по партии ели друг друга с волчьим аппетитом. И не совсем расправился — там такие дела творились, что это еще вопрос, кто нападал, а кто защищался. Но надо бы прояснить еще один вопрос: с кем расправились? Кто такие эти самые оппозиционеры?
Нам с этой парламентской демократией совсем голову задурили. После шквала публикаций и телепередач наш человек, на чистом автомате, воспринимает «оппозицию» как кучку шумных, но довольно безвредных парламентских болтунов. Вроде голубей: оно, конечно, и шум от них, и грязь — но какой же город без голубей? Между тем налицо типичная игра терминов, ибо оппозиционеры 20-30-х годов были далеко не голубки. Пожалуй, еще более не голубки, чем власть имущие.
В точном переводе с английского «opposition» значит «сопротивление», «противодействие». О целях и методах словарь умалчивает. Между тем даже простой здравый смысл говорит, что в этой области между нынешними квелыми политиками и тогдашними, прошедшими Гражданскую войну, «умытыми кровью» отморозками должна быть некоторая разница. Так она и вправду была.
И еще: что бы у нас ни писали и ни говорили о всяких там «ледоколах», но 30-е и 40-е годы были годами контрреволюции. То есть во время Сталина имело место быть свертывание революционных тенденций и установление крепкой государственности. С соответствующими последствиями для революционеров — тех, кто не смирился и не поумнел. А после смерти Сталина произошла еще одна революция. И тогда публика, отодвинутая в 30-е годы от власти, но не добитая, взяла реванш. Львиная доля того, что писалось о сталинском времени в 60-е и 90-е годы, — это писали они, их дети, их внуки. Ясно, что никакой симпатии к гнобившему их режиму они не испытывали. Но нам что до того? Почему все 150 миллионов российских граждан должны смотреть на мир глазами кучки озлобленных интеллигентов?!
Глава 5. «Наследники Ильича»
Когда партия находится в оппозиции правящему режиму, само положение «против» ее консолидирует. Правда, российские социал-демократы и тогда ухитрялись переругаться, варьируя методы от полемических газетных статей до банального мордобоя. Но что началось, когда они взяли власть, а уж тем более когда сумели отбиться от всяческих противников и интервентов и настала пора строить на месте разрушенного «до основания» мира! Вот тогда-то все и началось…
Как легли карты
В 1922 году во владивостокской газете «Бандит» некий Ло-ло напечатал стихи:
Сейчас, говоря о взаимоотношениях в партийных «верхах» после болезни и смерти Ленина, большинство авторов словно бы руководствуется этим незамысловатым стишком. Шла, мол, банальная грызня за власть: кто кого. Между тем все было куда сложнее… или же проще — это как посмотреть…
…В чем было преимущество партии большевиков — так это в практичности ее руководства, практичности неожиданной и нежданной. В октябре семнадцатого взять власть труда не стоило, подбирай с полу да держи, сколько сможешь. Не хитро было брать, хитро удержать, оттого-то более трезвомыслящие политики о том и думать боялись. А эти словно в компьютерную стрелялку играли, не пугаясь и не комплексуя. Оттого-то и сделали невозможное, не только взяв, но и удержав власть.
Сразу же после Октября, 29 ноября 1917 года, ЦК РСДРП(б), понимая, что демократическими методами управлять страной невозможно, создает «четверку» для решения самых важных, не терпящих отлагательства вопросов. Это и была верховная власть Страны Советов. (Во время Великой Отечественной войны аналогичный орган назывался Государственный комитет обороны). Посмотрим же, кто персонально входил в эту верховную власть.
Имена троих из них впоследствии все время на слуху: это Ленин, Троцкий и Сталин. С ними вроде бы все понятно, хотя и не до конца. Ленин — это Ленин, тут много говорить не приходится, и так ясно. Он, может быть, довольно путаный теоретик и довольно экзотичный практик, но он — «мотор» партии большевиков и новой власти и мастер экстраординарных решений. Сталин — тоже очень крупная фигура, по разным причинам все время недооцениваемая. В построении теорий он не силен, но подобного практика двадцатое столетие, пожалуй что, и не знало. Несколько непонятно, как в четверку руководителей государства попал Троцкий — впрочем, этот человек умел себя подать, как никто другой. Открыл ногой дверь и вошел, как будто так и надо.
Но без четвертой карты расклад будет неверен. А четвертый — фигура загадочная, этакий «пиковый король», и не понять, то ли простая это масть, то ли козырная. Роль его в революции не то что до конца не ясна, а и вообще непонятна. Это человек, известный в партии как Андрей Уральский, а в историю вошедший под своим собственным именем — Яков Свердлов. После победы революции он стал председателем ВЦИК — то есть формальным главой государства. Прославился террором (впрочем, тут большинство тогдашней верхушки не без греха), ведал в партии кадрами, отдал приказ о расстреле царской семьи. И, кроме прочего, это был человек, стоявший рядом с Лениным, и стоявший очень близко.
Даже в «четверке» существовала своя иерархия. Сначала вторым после Ленина был Сталин. А потом вдруг что-то произошло. Весной 1918 года он почему-то получает назначение в Царицын и так с тех пор и мотается по фронтам, время от времени появляясь в Москве, чтобы посмотреть, как идут дела в двух его наркоматах (по делам национальностей и государственного контроля). В чем тут дело — на первый взгляд непонятно, но только на первый. Свердлов рано умер, и о нем забыли — а зря… Даже в официальной, насквозь социалистической биографии этого человека проскальзывает упоминание о негласном договоре между Лениным и Свердловым: если с одним что-нибудь случится, второй принимает на себя всю полноту власти. Не факт, что это правда — но написано такое было, а подобные вещи просто так не пишутся…
Не слишком много значивший в октябре Свердлов постепенно становится вторым после Ленина (или первым наравне с ним). А между Свердловым и Сталиным была давняя острая неприязнь, еще со времен Туруханской ссылки, когда они не сумели ужиться в одном доме и дело кончилось открытым разрывом. И стоит ли удивляться, что коль скоро среди членов «четверки» двое — Троцкий и Свердлов — Сталина терпеть не могли, он не засиживался подолгу в столице, а до окончания Гражданской войны фактически занимался разовыми поручениями — то хлеб вывозил, то с инспекциями ездил, то по фронтам мотался.
Итак, в первые послереволюционные годы у партии и, соответственно, у страны было два лидера, два кита, на которых держалось все, — Ленин и Свердлов. Роль Ленина известна слишком широко, чтобы о ней говорить. Свердлов же, как для социалистических историков, так и для современных, как уже говорилось — «темная лошадка». О нем упоминают вскользь или не упоминают вовсе. Между тем это был человек колоссальный. До революции он был всего лишь лидером «уральской группы», хоть и влиятельной в партии, однако все-таки провинциальной, а потом как-то сразу выдвинулся, причем выдвинулся особым образом, взяв на себя всю оргработу в ЦК. Он отвечал за расстановку кадров, которые, как известно, решают все.
Это был подлинный «человек-оркестр». После его смерти для выполнения работы, с которой справлялся один Свердлов, пришлось ввести должности трех секретарей ЦК с помощниками. Когда Сталин позже, став генеральным секретарем, снова объединил эти функции в одном лице, Ленин заметил, что он сосредоточил в своих руках необъятную власть. Необъятная власть в руках Свердлова Ильича устраивала…
Эти двое держали ситуацию под контролем, на их фоне другие были незаметны. Но положение изменилось, причем изменилось внезапно. В 1919 году умирает Свердлов. Этого никто не ждал — такой молодой!
Расстановка сил сразу меняется. А в начале двадцатых тяжело заболевает Ленин. Уже к 1923 году становится ясно, что Ильич к работе больше не вернется. При должном уходе и лечении он, пожалуй, мог бы прожить еще несколько лет, но человек в таком состоянии — не работник. Оставшиеся «наверху» могли теперь рассчитывать только на себя.
В 1921 году Политбюро состояло из пяти человек. Поименно: Ленин, Сталин, Троцкий, Зиновьев и Каменев. Орган власти был тот еще, точно по Крылову: лебедь, рак и щука. Троцкий все рвался в облака — делать мировую революцию, еще какие-то проекты… Сталин пятился назад, к утраченному государственному порядку, а Зиновьев и Каменев тянули в ту воду, что толклась в ступе теоретических дискуссий. Только железная воля и авторитет Ленина могли привести эту компанию к хотя бы приблизительно единому знаменателю. И, когда Ленин заболел и отошел от дел, противоречия сразу стали антагонизмом, ибо, вдобавок ко всему, трое из четверых еще и претендовали на роль «наследника Ильича»: Зиновьев, Троцкий и Сталин.
Если подходить к делу формально-теоретически, то Зиновьев мог считаться «наследником номер один». Он играл ведущую роль в мировом коммунистическом движении, будучи председателем Коминтерна. Именно при нем эта безумная организация особенно активно занималась террором и подрывной деятельностью по всему миру. Не его стараниями это делалось, но простым смертным и даже рядовым коминтерновцам этого было знать не положено.
Кроме того, Зиновьев ближе других стоял к вождю. В течение десяти лет он сопровождал Ленина, даже жил вместе с ним в шалаше в Разливе. То есть это был как бы российский «Энгельс» при российском «Марксе».
Но до роли первого лица Григорий Евсеевич явно недотягивал. В теории он был начетчиком, в жизни человеком слабым и даже внешне неприятным — толстый, с бабьим лицом, визгливым голосом и истеричным характером. Кроме того, он слишком запятнал себя предательством в 1917 году, о чем все помнили, как помнили и о том, что Ленин тогда назвал их с Каменевым проститутками.
Правда, Зиновьев был как бы един в двух лицах: за его спиной стоял Каменев, действительно крупный интеллектуал. Но одного интеллекта для управления государством мало. Каменев тоже был слаб как человек и плох как организатор, да он и не стремился к власти, предпочитая позицию за спиной Зиновьева. А за ними обоими маячила тень ленинградской партийной организации. Образ рабочего-большевика, кочующий из фильма в фильм, был на самом деле списан как раз с ленинградца — этого кадрового питерского рабочего, золотого фонда партии. С ними носились, как курица с золотым яйцом, на них делали ставку, о них говорили, хотя на самом деле их было всего несколько сот человек. Это не был, как можно было бы подумать, костяк партии — это был миф, легенда, окончательно перешедшая в область преданий, когда сталинская мышка — Киров — разбил золотое яичко, возглавив в 1926 году ленинградскую парторганизацию и быстро приведя ее к общему знаменателю.
Очень колоритно о них вспоминал Молотов. Так, о Зиновьеве: «Он часто выступал. Любил выступать и умел это делать, срывая аплодисменты. В таких случаях они кажутся оратору большим фактором. А оказалось, что он не такой глубокий человек, как, скажем, Сталин или даже Каменев. Так сложилось, что в литературе имена Зиновьева и Каменева идут рядом. Но это совершенно разные люди, хотя Каменев идеологически накачивал Зиновьева. Зиновьев — писучий, говорливый, язык у него, как говорится, без костей. Каменев посолиднее, поглубже и оппортунист последовательный. Зиновьев пел, так сказать, на Каменева, поораторствует, бывало, очень революционно, а потом уже Каменев вступает в бой. Зиновьев был трусоват. Каменев — тот с характером. Он руководил фактически Зиновьевым. Но Зиновьев считался над Каменевым — тот его помощник, советчик. Зиновьев главный…»
Все ж таки едва ли как Зиновьев, так и Каменев действительно хотели быть на первых ролях в стране. Свое отношение к власти они уже достаточно хорошо показали в октябре 1917-го, перепугавшись насмерть, едва на горизонте замаячила тень возможности того, что большевики возьмут власть. Это были последовательные оппозиционеры, критики — зачем же им отказываться от такой удобной позиции, брать на себя ответственность и подставлять себя под огонь? Другое дело иметь почет, хорошее место, возможность сколько угодно печатать свои писания, участвовать в дискуссиях, наслаждаясь собственной гениальностью — и, упаси Марксе, никакой серьезной работы! Ну, и сидели бы себе тихо — кто бы их тронул! Но их подвела страсть к партийным интригам и дискуссиям.
Другая крупная сила в партии — московские большевики — группировалась вокруг Бухарина. Они перезнакомились и подружились еще в ходе революции 1905 года. Были бухаринцы, кстати, в основном, сугубо непролетарского происхождения, родом из довольно богатых семей — дети купцов, чиновников и так далее. В основном были они русскими, но юдофилы и русофобы — такой странный тип русского интеллигента нередок и сейчас.
Социальное происхождение москвичей определяло и их политические симпатии — неистребимую левизну, свойственную выходцам из обеспеченных классов. Именно они составили основу левого коммунизма и военной оппозиции в 1918–1919 годах. Они выступали за срыв Брестского мира — не из каких-либо шкурных соображений, а потому, что хотели развязать мировую войну и устроить из нее мировую революцию. Это было самое радикальное крыло в партии, и, как и любых радикалов, их было немного. А кроме того, у них не было лидера. Бухарин не в счет — он был очень слабовольным человеком и всегда состоял при ком-то, а когда жизнь требовала от него принятия самостоятельного решения, впадал в панику, начинал метаться из стороны в сторону и предавать своих более стойких соратников. (Позднее эти свойства он великолепно проявил в конце 20-х — начале 30-х годов). Этим отчасти, возможно, объясняется тот факт, что Сталин так и не привлек Бухарина к серьезной работе, хотя мог бы, и «любимец партии» состоял бы при Сталине, как при любой другой сильной фигуре. И говорлив, говорлив невероятно. Не зря язвительный Троцкий прозвал его «Коля Балаболкин», ох не зря….
Бухарин долгое время был в оппозиции к Ленину, в отличие от Зиновьева. Зиновьев выступил против Ленина только один раз в жизни — но какой это был раз! В канун Октября он вместе с Каменевым в левоменьшевистской газете «Новая жизнь» осудил ленинский план вооруженного восстания — по существу, написав печатный донос на собственную партию. Это его и погубило. Единичное предательство Зиновьева в глазах партии стоило всей многолетней оппозиционности Бухарина.
Реально самой сильной фигурой, кроме Сталина, был Троцкий. Однако имелись в его положении и существенные недостатки. Главным недостатком в положении Льва Давидовича был он сам, неповторимые особенности его светлой личности. Невероятно склочный по натуре, он умудрялся оскорбить, обидеть всех, с кем имел дело. Самовлюбленный эгоцентрист, он работал только на себя. Волкогонов писал о нем: «Я не знаю ни одного русского революционера, который бы так много, подробно, красочно говорил о себе…» Наконец, была у него еще одна милая черта — он все время предавал: людей, которые были рядом, дело, которому вроде бы служил…
Еще будучи совсем молодым, он бежит из ссылки, бросив на произвол судьбы последовавшую за ним туда жену с двумя крохотными дочерьми. В конечном итоге, кормить их пришлось отцу Левы, который не мог допустить, чтобы его внучки жили в нищете. И так с тех пор и пошло. В Брест-Литовске, где он должен был, как нарком иностранных дел, подписать мир с немцами, он делал все для того, чтобы этот мир сорвать. Отдавая провокационные приказы, нарушавшие договоренности с чехословацким корпусом, фактически спровоцировал чехов на восстание. Внезапными репрессиями оттолкнул от Советов Махно и его армию. И т. д., и т. п.
Кстати, то, что Троцкий был леваком — чистой воды миф. Он происходил из меньшевиков, до 1917 года все время выступал против Ленина и его команды с правых, умеренных позиций. К большевикам Троцкий попал почти случайно, войдя в партию в составе группы «межрайонцев» в августе 1917 года и, оказавшись в их среде, начал поддерживать Ленина. Потом каким-то загадочным образом стал считаться «левее левых» — но лишь потому, что основным его занятием была критика всего, что исходило от власти, а критиковать Политбюро в 20-е годы выгоднее всего было слева, с позиций «за что боролись?!».
По какой-то загадочной причине Троцкий считается основным конкурентом Сталина в качестве главы государства. Ну да, если решать задачу подсчетом, за кого из партийной верхушки громче кричали, так оно и есть. Но давайте взглянем на ситуацию с другой точки зрения.
Поделиться книгой: