Рассказы

Свистки

Какой красивый этот мир! И вместе с тем, какой испорченный! Такой подневольный! Скучный такой!

Как мал Израиль! Какой он крохотный! Всего одно землетрясение, от Цфата до Эйлата, баллов эдак в семь по шкале Рихтера, уничтожает его целиком. А как беспечны его граждане! И как очаровательны, как отчаянно смелы! И тем не менее, такие испорченные, убогие такие!

А какой Израиль мудрый! Маленький и мудрый! Умный Израиль. Очень. У него есть бомба, у него есть много бомб. И еще много всяких складов для чрезвычайных времен. Умен Израиль, умен! Большой. Великанский Израиль. Такой маленький и уже такой исполин!

Среди разных складов умного и крохотного Израиля есть Склад свистков. Отметим, что месторасположение и предназначение этого Склада решительным образом засекречены. Однако же на этом Складе — и как это ожиданно, как по-израильски, и в то же время — как хитро! — нет достаточного количества свистков на каждую душу населения. Вследствие этого власти не разглашают факт наличия Склада и держат его в тайне от ока общественности.

Склад свистков — а это как раз дозволено разгласить — располагается вблизи ручья Ахзав, а над ручьем армейская инженерная часть воздвигла мостик из особо прочной стали. Этот мосток соединяет Склад с Предприятием по производству свистков, рабочие которого специализируются на выпуске свистков исключительной пронзительности, размером не более полутора сантиметров.

Позволительно обратить внимание, что работники этого режимного предприятия прошли особо тщательную проверку. Отметим также, что Предприятие производит свистки для Дома Израилева, однако также — и, похоже, главным образом — на экспорт. А ведь именно это служит почвой для коррупции. Если бы не коррупция, государство, прежде всего, позаботилось бы о погашении дефицита. Чтоб для всех граждан Израиля, без отличия в вере, расовой и этнической принадлежности, происхождении и поле, или в любых иных категориях, имелось бы достаточное количество свистков. И лишь потом, ради разбогатеть оно, государство, занималось бы экспортом.

Из секретного отчета, водруженного на стол премьер министра, следует, что Израиль занимает первое место в мире среди производителей свистков. Израиль, как выясняется, экспортирует свистки в страны повышенного риска опустошительных землетрясений.

Разумеется, эти страны, как можно заметить, размещают свистки израильского производства под неусыпным контролем Израиля. Так как, в конце концов, в этом деле командуют парадом израильтяне, а не наоборот. На сей случай общественностью составлено твердое мнение, что буде, где заводятся израильтяне или им подобная иврит язычная публика, — этого решительным образом достаточно для срочного возникновения особого рода невидимой глазу связи… Израильской связи.

Совершенно не удивительно, что читатель до сих пор находится в полном недоумении, о чем это ему здесь толкуют. О чем морочат голову. И при чем тут, наконец, свистки и землетрясения?

Однако же это чрезвычайно просто! В момент, когда земля трясется, тот, у кого имеется хороший свисток, может засвистать из-под завала. Услышат его спасатели — и жизнь спасена.

Семь сотен мужчин и женщин, в большинстве своем выходцы из элитных частей, срок службы в запасе у которых завершен, но с которыми государству трудно расстаться, работают на Израильском заводе по производству свистков. Около сотни трудятся на Складе и сотни рассредоточены на складах других держав в качестве инспекторов по техобслуживанию свистков. Так как за свистками надобно присматривать. Речь ведь идет о человеческой жизни. Производителям свистков, а также поставщикам и экспортерам, не говоря уже о покупателях, надобно быть уверенными, что последние засвистят в подобающий момент.

По причине этого Израильская компания по производству свистков (ИКС) имеет дело только с профессиональными свистунами. Вышеупомянутые свистуны раз в несколько месяцев проверяют свистки, их исправность и характер обслуживания.

Свистки — как научил израильтян опыт — требуют заботы и ухода. Во-первых, их необходимо держать в ярко-желтом целлофане, прозрачном, разумеется; во-вторых, их нужно хранить в местах, защищенных от попадания прямого солнечного света, при температуре три градуса ниже нуля.

Свистки, предназначенные на экспорт, также отправляются из Израиля, из Секретного Предприятия, при температуре, отвечающей требованиям свистков, отнюдь, кстати, не подходящим для человека, — того самого бедняги, который лежит под завалом и ждет спасения.

На стол премьер-министра внедрен еще один секретный отчет, и в нем подробно излагается, что государство Израиль считается самым надежным в мире производителем свистков. Согласно этому отчету, израильские свистки спасли больше погребенных под обломками, чем свистки любой другой страны. Это, разумеется, в том случае, если государство соглашается оделять своих граждан свистками в полном соответствии с геологическими прогнозами. Как отмечено в отчете, таких случаев было три. Во всех остальных спасатели были вынуждены проталкивать свистки внутрь, под завалы, и это при их высокой специализации! Да позволено будет заметить, что в ряды спасателей берут людей, обладающих очень сильной, развитой интуицией, наряду с доказанным умением управлять процессов проталкивания свистков. Эта метода заталкивания свистков с привлечением специалистов высокого класса спасла уже в сем мире несколько душ.

Свистки одной страны, название которой не приведено в отчете, кроме того только, что она — в центре Европы, не выстояли в годину испытания, и зачастую тело погребенного находят под обломками со свистком во рту. При последующей проверке выяснилось, что эти свистки не дают никакого свиста, поскольку часть свистков, долженствующих его издавать, дефективна.

Возникает вопрос… Спрашиваешь? Ответим! Почему же держава Израиль ДО землетрясения не уделит каждому своему гражданину свисток? Почему государство не относится к свисткам так, как оно относится, например, к противогазам? Что скрывается за тем фактом, что правительство Израиля утаивает свистки от своих граждан? Почему и по какой причине правительство не распределит среди населения все наличествующие у нее свистки прямо сейчас?

Ответ вполне в израильском духе: не следует сеять панику в обществе. И это весьма логично, так как большинство граждан пресытились войнами, да и какая нужда вселять в их головы и в головы их потомков страх перед природой, какой бы она ни была.

Имеется еще одна причина, по которой правительство не раздает свистки, предпочитая экспортировать их в районы бедствия. Большинство пребывающих в Сионе понятия не имеет с тем, что такое дисциплина. Люди — опасается правительство — будут периодически непрерывно проверять работает ли их свисток, и целыми днями этот свист будет носиться над головой.

Расслабьтесь, однако. Государство Израиль способно раздать свистки своим гражданам исключительно быстро, а израильские геологи превосходны. В соответствии с третьим отчетом, поданным к столу главы правительства, израильские геологи могут предсказывать землетрясение и оценивать его силу заблаговременно. Разумеется, здесь присутствует некоторый риск, но ведь и нельзя же превращать жизнь в кошмар, когда каждый будет совать в рот свисток и сотрясать воздух душераздирающим свистом, который предназначен вовсе для другой цели.

Недавно было проведен эксперимент, воспроизводящий землетрясение. Участкам испытания было отведено двадцать часов на раздачу свистков гражданам. Суровые результаты этого эксперимента обсуждались в строжайшей тайне святая святых, за семью замками. Эксперимент был удостоен звания «Позорный провал», глава правительства лично принял участие в этом деле и сам назначил инспектора, надзирающего за темпами производства свистков на Предприятии. Используя свои высокие полномочия, он пытается сдерживать темпы экспорта на благо израильских граждан.

Остается еще один вопрос. И он перед Вами: Правильным ли является то, что Правительство Израиля решительным образом снимает тему свистков с повестки дня международного сообщества, не желая разбудить в обществе острую дискуссию по вопросу раздачи свистков младенцам. И каким боком зависит это от того, умеет или не умеет сосунок пользоваться свистком? Ответ заключается в том, что Правительство Израиля на самом деле пытается предотвратить общественную бурю, во время которой несомненно будут опрошены матери, неготовые брать от государства свистки по причине того, что младенец, еще не умеет свистеть, и в случае землетрясения они предпочтут умереть вместе со своими малышами.

Из разбирательства, проведенного какой-то дамой из Восточного Негева, которой сама тема свистков и то, каким образом государство будет заниматься, да буде событие произойдет, и станет ли вообще делать это, кажутся весьма ущербными, следует, что у всех министров наличествуют свистки, и может быть даже по два. Один в пиджаке и один в перчатке. У них самих и у членов их семей. Эта же дама из Южного округа, которую очень занимает тема свистков, после проверки обнаружила, что даже у зам. министров и их домочадцев имеются свистки. Она предоставила результаты своих исследований главе правительства с большим знаком вопроса.

Ответ по данному вопросу до сих пор не получен.

Знак отличия

В городе шел фильм, который народ смотрел, — и многие, пусть не все, но большинство, уходили с него посредине, и находились такие, кто изрекал: «Ну и мерзость! Это до какой же низости может докатиться ум человеческий!»

В сущности, каждый раз, когда демонстрировался этот фильм, были люди, которые вставали и уходили. И те, кто так поступали, делали это достаточно однообразно. Они покидали зал и, прокладывая себе дорогу к выходу, бормотали, что фильм — просто нестерпим, отвратителен, и уж такого низменного уровня, какого они еще в жизни не видывали. Он какой-то нездоровый, этот фильм! Я помню, как одна дама кричала оставшимся в зале: «И вы еще смотрите этот больной фильм!»

Я не встала и не покинула зал. Я вообще не вставала. Не могла встать. Эти кадры были просто невообразимыми, и я осталась, чтобы не верить своим глазам. Я не верила, что кто-то смог выразить такое, и ведь кто-то в этом фильме еще и снимался.

Это было невероятно, хотя я могла понять создателя фильма, и чего он добивался — он хотел, чтобы несколько зрителей встали и ушли. Он с самого начала брал в расчет, что стройные ряды в зале будут редеть, и резонно полагал, что тем, кто, будет досматривать фильм, по крайней мере, достанется больше кислорода. А потом, до самого конца, он просто буйствовал, думая, видимо, что уцелевшие после того злополучного момента, тем самым уже получили прививку против всего остального.

Я была в кино сама и не должна была немедленно озвучивать свое мнение о роковом моменте, но я пыталась понять тех, кто встал и ушел. Они, наверное, были в состоянии тихого ужаса, если уж подняли самих себя и предпочли действительность попираемому ими фрагменту. Они уже далеко не дети, да и фильм этот как раз для тех, кто старше 16. Взрослые ведь не любят, когда им показывают такие вещи, не остановив на минуту демонстрацию фильма, чтобы кто-нибудь основательный, с научной степенью, взошел на сцену и спросил зрителей, просто спросил их, готовы ли они сейчас увидеть то-то и то-то. Кто готов — пусть голосует, подсчитаем за и против, и тогда пусть решает большинство.

Человек предпочитает прочитать в газете о том, что ему показывали в фильме, задним числом, когда дело уже вышло за пределы «сегодня». Человек предпочитает читать об этом в книге, и тем более, если ему дать понять, что произошло, неявно, между строк, и тогда он понимает скрытое между строк, и думает, что понимает потому, что он сильно умный.

Но так, в лоб? На громадном и угнетающем тебя экране, перед которым зрители кажутся такими незначительными… Э, нет! В жизни, если кто-то придет к человеку и расскажет, только расскажет, о чем-нибудь подобном, он может хорошенько схлопотать за такое непотребство.

Да к тому же, столь фронтально, бесповоротно?!

И, кроме того, не многие готовы оставаться в зале и чувствовать себя соучастниками преступления. Большинство же, наверняка, дни и ночи вкалывает, за каким делом им еще и преступниками себя чувствовать. Они что, за это платили?! Или платили их приятели? Им не хватает собственных проблем, чтоб копаться в этом дерьме? Слава богу, есть у них собственное Я, и им это прекрасно известно. У них есть замечательное Эго, и не менее прекрасное Супер-Эго. Они протестуют и — уходят.

Я не ушла. У меня тоже есть Супер-Эго, но мое Эго не такое монолитное, не такое твердое, и конечно, не до такой степени ясное. Я не утверждаю, что оно прямо таки рассыпается. Нет, я только отмечаю, что оно недостаточно неуклонное и решительное, и поэтому я не отвела глаз от экрана, и не сказала «Ой, нет!», и не сделала вид, что смотрю на светящуюся зеленым табличку «Выход». Я спросила себя, не предпочли бы те, кто сейчас ушли, покинуть зал через «Аварийный выход», чтобы подчеркнуть свое отвращение к фильму. Но я ни на секунду не отрывала глаз от экрана. Удовлетворилась предположением, что бегущие спаслись через главный проход.

О, у людей бывают самые странные нравственные критерии! И у меня есть весьма странные критерии, и все же это — критерии. Мне особенно нужно беречь некоторые из них. И не то, чтобы я не играла с ними в «музыкальные стулья»[5], чтобы менять их иногда. Так, ради некоторой динамики. Разные вещи, которые когда-то казались мне моральным табу, сейчас столь же банальны, как поездка на север по Аялону[6]. Может быть, поэтому я и осталась сидеть. Моя приверженность своей дислокации — 15 ряд, 4 место — предохраняет меня от праведности. И это верно! Я не праведница. Но и не сволочь. Или все-таки сволочь. Не знаю. Может быть, те, кто вышли в тот момент, они — сволочи. Может быть, все — сволочи и мерзавцы: режиссер фильма и продюсер, и те, кто в нем участвовал, и те, кто продавал билеты.

Одна такая стерва… Это очень некрасиво — то, что она мне сказала. Крепко она меня достала! Две недели я не могу избавиться от этого, и после того, как посмотрела фильм, я говорю: «Вот еще одна, которая если бы была в зале — встала бы и — заявив, что с нее хватит! — ушла».

Она сказала мне, это было на пляже «Парк А-Шарон»[7], что всякий, кто пробудет рядом со мной хотя бы несколько минут, должен получить Знак отличия. Я уверена, что в армии она была просто секретаршей и никаких наград ей никто не давал и не даст.

Я не понимаю, где границы у этой любительницы выметаться посредине.

О людях, подобных мне, говорят, что они витают в облаках, и еще — что у них далеко не все дома. Кстати, и платят им мало. Но неважно. Я видела и таких, которым платили целое состояние, а выглядят и чувствуют они себя чаще всего еще хуже, чем я. Очень рада, что не ушла тогда, а то пришлось бы почувствовать свою принадлежность к тем, уходящим. До самого конца фильма сидела, как миленькая, на назначенном мне месте, хоть я не из тех, кто говорит — досижу, коли заплачено.

Когда фильм окончился, все двинулись со своих мест. Только я не двинулась. Куда я пойду? Что стану делать? Я осталась сидеть. Положила голову на спинку переднего сиденья и немного поспала. Думала, что билетерши разбудят меня, но нет. Они дали мне поспать. Очень мило с их стороны.

Проснулась я как раз, когда люди стали выходить, в тот самый момент. На следующем сеансе. Опять та же песня: чушь собачья, какая-то мерзость, до чего они докатились и в таком же духе. Одна дама встала и сообщила, что идет блевать.

Я дождалась, когда фильм снова окончится, и вышла на улицу. Почему хорошо уходить после окончания сеанса? Чтобы знать, что то-то и то-то случилось за ушедшие два часа? Что человек, который собирался ехать на реактор в Димону[8], на самом деле поехал, по случаю похорон, в Од А-Шарон? Или что тот, кто обещал позвонить в час, звонит в два? Как будто я не знаю, что существует расщепление воли. Желания плодят самих себя, появляются другие желания, они в свою очередь разветвляются на еще желания — и что же я во всем этом? Что за желание ведет меня, если вообще таковое существует, или я просто так плыву куда-то, увлекаемая нерестом коралловых полипов. Черт с ним, пусть я останусь распоротой, и всё! К чему эти напрасные усилия? И чем это хорошо — прозревать? В какую же убогость и сирость поместили человека…

Очень хорошо, что тогда я не ушла. Теперь же люди стояли под кинотеатром и все еще говорили о фильме, ну, те, что удалились посредине, с теми, кто отсидел до конца. Я стояла, слушала и тех, и этих, и сказала, не направляя свои слова ни в один из лагерей: «Все проходит мимо вас и имеет вас в белых тапочках…» — ну, разумеется, более приличными словами. У меня голова на плечах, я знаю, как следует разговаривать с незнакомыми людьми. Им говорят: «Извините, что я вмешиваюсь, но я не смогла удержаться, я услышала, как вы беседуете, и почувствовала, что мне есть что сказать…» и так далее.

Женщина, которой хотелось кого-нибудь убить

Этой женщине хотелось кого-нибудь убить, желательно кого-нибудь упитанного. И не поймите ее неправильно: она не хотела убить толстяка только ради того, чтобы раздобыть побольше пропитания для заброшенных детей из Нью-Дели, нет, были у нее иные побуждения, тайные, сокрытые от глаз.

Она полагала, что желание взяться за пистолет у нее возникает, когда рядом с ней сидит, вывалив изо рта язык, пес-колли, и вот она выстрелит в его жирный бок и пуля прошьет его, и выйдет с другой стороны, как у людей, когда слова входят в одно ухо, а выходят через другое.

Пуля, которая убьет толстячка, разорвет ему, по крайней мере, парочку-другую внутренностей, и, можно сказать, сотворит ему новый порядок в животе — эдакую реставрацию, реорганизацию, реформу, переустройство, капитальный ремонт и переделку органов, наконец. Когда пуля пронзит его, он вперится в нее взглядом, и тогда разомкнет уста, как в фильмах, и промолвит: «Что я сделал?», или «Почему именно я?», или «Дай мне еще шанс!», или «Делай то, что ты должна сделать…» и обрушится на пол как коричневый мешок с углем.

Женщина, которой хотелось убить, не очень-то желала чьей-нибудь смерти. Ей хотелось убивать, но, отнюдь, не умерщвлять. Она не хотела нести ответственность за окончание чьей-то жизни. Даже если он толстый, и много ест, и пожирает питание маленьких детей, заблудившихся в горах.

Так или иначе, ничего не могла она сделать без пистолета, или ножа, или еще чего-нибудь убивающего, однако же, не было у нее денег.

Тем не менее, она ходила по улице, покуда не нашла одного человека, весьма упитанного, и попросила его пройти вместе с ней во двор. Но он не пошел. Люди, которых останавливают посреди улицы и просят пройти во двор, отлично знают, что ничего хорошего от этого ждать не приходится, и большинство устремляется прочь от этого доброхота со скоростью бурного потока. Нельзя брать в свои руки закон. Нельзя наклоняться, поднимать его и обжимать. Если он падает или оскальзывается, решительным образом запрещено подхватывать его и привлекаться к нему слишком близко.

Женщина, которая хотела убить человека, думала, что она сможет приручить закон, прильнуть к нему и обнять, и если он будет в добром расположении духа, переменить ему памперс и хорошенько отмыть в ванне. В мире есть вещи, которые просто вопят: «Возьмите меня!» Как покинутый младенец, как охромевший волчонок. С другой стороны, есть в мире вещи, к которым запрещено приближаться и касаться их. Существуют телохранители, да, у большинства имеются телохранители, в оны годы пребывавшие в хиппарях.

Женщина думала, что этот мир принадлежит ее отцу, и что она сможет убить кого-нибудь из породы жир-трест, если все же не осилит остановить самое себя. Однако запрещено своевольничать с законом. Множество фильмов и книг описывают деморализацию и падение нравов и рассуждают об этом конфликте: приручать закон или нет, и что случается с тем, кто поимел его и исцеловывает с головы до ног, и даже задницу (бывают и такие, сыщики, в основном). Слава богу, есть книги, а главное, Танах: есть и еще книги, но Танах, он всех имеет ввиду. Женщина хотела бы знать, что будет, если она лично возьмет в руки Закон, и если с Законом или с ней что-нибудь случится, так начнет ли она блевать, или получит вдруг приступ астмы?

Она встала рано утром, пошла и купила подходящий пистолет, подходящие пули, и отправилась на прогулку по городу. Лица людей мелькали перед ее глазами, а она искала среди них одно, на котором сможет остановиться. Но дело продвигалось вяло, и люди шли и шли, совершенно как всегда. Они уходят, и вот ты уже не видишь их больше.

Женщина вышла на большую площадь, где было множество магазинов с нелепыми, потусторонними манекенами в хрупких витринах. Она вытащила пистолет и собралась взять в свои руки Закон. И тогда, словно мановением волшебной палочки, она перевела пистолет к виску и выстрелила. В патроннике не оказалось пули, и ошеломленная женщина запустила пистолетом в большой фонтан посреди площади. По дороге он превратился в какого-то щегла или воробья, и полетел себе высоко-далеко, быть может, в то самое место в этом мире, где можно взять в руки закон и уверенно держать его, без всякого трепета, не роняя. И рассмотреть его вблизи, и, может быть, спросить, о чем он, собственно, печется.

Сингапур — Франкфурт

Когда я летела рейсом компании Люфтганза из Сингапура во Франкфурт, сидел рядом со мной человек весьма непростой. Это я поняла через полтора часа полета, что он очень сложный. Я думаю, что к тому же у него были проблемы с обменом. Он все время уходил и возвращался, а может быть, он испытывал страх перед полетом. Он постоянно открывал и закрывал свой портфель и доставал оттуда бумаги на незнакомом европейском языке, и снова и снова читал их. И цокал языком, и грыз ногти, и все это страшно раздражало. А что я могла сказать ему? Послушайте, это раздражает?

Пятнадцать часов я просидела рядом с ним. Его место было справа от меня, посредине ряда. Около него сидела красавица-немка, блондинка, с короткой стрижкой, она всё читала журналы, какие и мне самой страшно хотелось почитать — о новинках губной помады от Эсти Лаудер. В конце концов, над Афганистаном, я попросила у нее журнал, и она протянула его мне. Там была модель с новым кремом для глаз, и я хотела вырвать эту страницу, но не сделала этого.

Сняла туфли. Все снимают обувь во время долгих полетов. Мой сосед тоже снял.

И тут мне понадобилось в туалет. Я не хотела идти босиком и попыталась надеть туфли. Но ноги у меня очень отекли, и мне не удалось надеть обувь.

Поскольку я все еще верю, что существует некое скрытое взаимное участие людей, я усмехнулась, но, в сущности, не поэтому. Было так смешно, что мне необходимо извлечь из себя этот люфтганзовский апельсиновый сок, а я тут застряла со своими отекшими ногами.

Я сказала своему беспокойному соседу с некой самоиронией, которая была ничем иным, как попыткой скрыть ужасное мое замешательство: «Это война! У меня отекли ноги. Это просто битва!»

И он улыбнулся, грызя ногти. Я обратилась к молоденькой немке. Сказала ей: «Понимаете, у меня отекли ноги. А туфли — новые». А про себя подумала — это в каком же качестве я говорю ей это?

Я взяла в руки туфли и ступила босая в широкий проход посреди салона, рядом с туалетом. Стояла там и сражалась со своим врагом. Они правы, какое их дело? Каким боком это их касается?

Вернулась назад более сильная, более обутая.

Во время длительных полетов с людьми много чего происходит. Они спят. Едят. Пьют. Замолкают. Не закрывают рта. Молчат.

Я почувствовала, что совершенно свободно могу обратиться к нему с разговором. Сказала ему, что не люблю длинных рейсов, хотя я как раз очень люблю длинные перелеты. Какая разница? Главное, что движемся.

Он ответил, что привык к долгим рейсам, хотя к воздушным ямам трудно привыкнуть. Он ненавидит воздушные ямы. А в сегодняшнем полете они на каждом шагу.

Я спросила, чем он занимается, и он ответил, что живет в Бангкоке, обретается в Англии и у него есть семья в Голландии.

Немка засмеялась. Его ответ ее рассмешил, и она сказала, что обретается в Тайпе, живет в Германии, а родители у нее в Штатах, и она очень рада, что нашла еще одного, который также расщеплен. Потому что, когда она говорит это людям, они думают, что она полоумная.

Сосед очень обиделся, что она воспользовалась словом CRAZY. Он сказал: «Я не CRAZY. Это современный образ жизни, который мне навязан. Я бы предпочел жить по-другому».

Завязалась беседа на тему, как он предпочитает жить и как она предпочитает, и что у них имеется там, где собеседник не бывал, и почему они, в конце концов, нуждаются в этом расщеплении.

Появилась стюардесса со своим апельсиновым соком. Втроем мы взяли у нее стаканы из подноса. Наш, сидевший между нами, сосед, сказал, что он больше не может. Не способен. Что он лопнет.

Ну, это еще не факт, что он лопнет. Уже через полчаса после взлета я поняла, его линия жизни укорачивается. И тогда он с пафосом обратился ко мне и сказал, что он просит меня об одной услуге на случай, если его разорвет.

Ну и унижение! Так вдруг — какая-то услуга, посреди полета.

— И что за услуга, — спросила я.

Он сказал, что он занимается засушиванием цветов. У его родителей — громадная теплица. И он решил засушить ее. Что-то в таком духе. Он сказал мне, что чемодан его выглядит так-то, и когда мы прилетим в Германию, он просит меня забрать этот чемодан себе. Если его разнесет. Он — мой.

— Но почему бы Вам ни отдать его той даме, что сидит справа? — тихо спросила я.

— Потому, что я не полагаюсь на нее, — сказал он. — Человек, который проживает в одном месте, а живет в другом… Ей-богу… А где Вы живете?

— В Тель-Авиве.

— А где обретаетесь?

— Тель-Авив.

Я не сказала ему, что обретаюсь на одной улице, а живу на другой.

— Ну, с Вами все в порядке. Если я разорвусь, возьмите мой чемодан.

Точно в том самый момент, когда стюардесса пришла забрать следующую порцию пустых стаканов от сока, он и лопнул.

Получил инфаркт, и наступил полный бардак.

Хотели сделать посадку в Тегеране, и разразилась дискуссия — садиться в Тегеране или не садиться в Тегеране. Кто хочет садиться в Тегеране? Во время этих дебатов он и умер. Это было ужасно. Он остался сидеть между мной и молоденькой блондинкой с короткой стрижкой. Я подумала — кто бы поверил, что два часа назад объектом моих интересов было стащить эту модель с новым кремом для глаз, а вот теперь здесь покойник. Несколько стюардесс и пассажиров помогли извлечь его в бизнес-класс, как я полагаю. Я увидела его ноги.

Мы с немкой стали разговаривать. Она сказала, как ей было страшно, когда он умер, и я рассказала, как перепугалась. Весь самолет говорил об этом. Но через какое-то время и это умерло.

Стюардессы продолжали свои обходы, капитан объявил о прискорбном случае, и на экране появилась температура за бортом и во Франкфурте.

Сели во Франкфурте с опозданием в четверть часа, что представляло катастрофу для Люфтганзы. Они полчаса извинялись, что это бывает у них исключительно редко, но они надеются, что мы понимаем, ведь случилось то, что случилось.

Я вышла из самолета в рукав, который вел в терминал. Смешалась с остальными пассажирами. Множество монголоидов со всевозможными оттенками кожи и разрезами глаз, и масса белых с лицами мне до сих пор незнакомыми. Я растворилась в этой толкучке в поисках туалета. Нашла. Зашла в один и чуть не вырвала. Зашла в другой. Справилась. Вышла и глянула на себя в зеркало. Сказала себе: «Прекрасно! Твоя кожа…» Вытащила из сумки крем для лица, потом сбрызнула водой волосы. Вышла назад, туда, где пол устелен черным линолеумом, устроилась в маленьком баре и попросила колу. Меня спросили — может дайет, я ответила, что нет. Рядом сидели немцы или австрийцы, и пили пиво. Я понимала, что тяну время. У меня оставалось еще три часа до взлета в Амстердам, куда я направлялась, и мой чемодан прибудет прямо туда. Мне нужно было только взять чемодан покойного, если я этого хочу. Была бы я приличной дамой, или бы мне хотелось поиграть с судьбой, — а так, я не знала, хочу ли я этого. Чего я хочу… Мне принесли пепси вместо колы, которую я люблю. Выпила только потому, что хотелось пить, и отправилась на поиски чемодана.

Там уже не осталось пассажиров рейса из Сингапура. Издалека я увидела немку, целующуюся с некой девицей так, что было ясно — они лесбиянки. «Отлично, они лесбиянки», — пробормотала я и заметила чемодан умершего, который подъезжал ко мне на дорожке.

И хотя я — самый не параноидный тип на свете, в самом деле, нет, мне казалось, что прибывшие из Сан-Франциско — а их чемоданы тоже уже начали появляться на ленте — знали, что этот чемодан, уже час катающийся здесь, он мой только «как будто». Я сняла его и поставила на тележку, что была рядом. Одна американка сказала мне: «Икскьюз ми, если Вам нужна тележка, пройдите вон туда и за две марки Вы ее получите». Я поблагодарила, взяла чемодан, и удалилась.

Он действительно был легкий, но раздутый. Я подумала, что там внутри какой-то воздушный шар. Покойник его надул, положил в чемодан, а сам лопнул в самолете.

Посмотрела, как его зовут. Иностранец с краткой биографией. Good Lord, и что я теперь буду делать?

Только сейчас до меня дошло, что я должна переправить этот чемодан в Амстердам. Как же я пройду пограничный контроль, и вообще, как открою чемодан. На нем был замок с кодом. Но это-то как раз просто. Четыре первых цифры номера телефона, который написан на ярлыке, прикрепленном к ручке чемодана.

Я пошла в самый дальний и не просматриваемый угол этого отвратительного аэропорта, в котором не меряно таких захолустных уголков, и все время следила, чтобы мой шарф не зацепился за ступеньки эскалатора и не удушил бы мой прекрасный облик. Я когда-то была популярной моделью, вместо службы в армии. В восемьдесят втором я блистала в «Волосы Вог», помните? Эту красотку в сентябрьском номере, на которой было написано «Открытие Израиля». Он у меня есть в обеих моих квартирах — в той, где я живу, и в той, где обретаюсь.

Я открыла чемодан. Он был набит сухими цветами, обернутыми в нейлон, на них были наклейки с названиями, которые мне не говорили ничего. Ничего я не поняла из того, что увидела. То ли это эксклюзивная красота, то ли дурманящие наркотики?

Мимо прошли два немецких полицейских в коричневой форме с автоматами. Я сказала себе — либо они тут просто по рутинной необходимости, либо вскоре рейс Эль Аль, либо они за мной.