- Флегма, - обратился он к толстяку. - Разбуди-ка человека и пройдитесь за барахлом этого святоши.

- Ага, - кивнул тот и ушел.

Оставшаяся троица занялась обыском одежды и сидора Шмиги.

Ксаврас присел рядом со Смитом. При этом он постукивал калькулятором по небритому подбородку.

- Ты спас мне жизнь, сказал он.

Айен глянул на него как на сумасшедшего.

- Спас, спас, - подтвердил Ксаврас.

Смит со злостью сорвал шлем с головы.

- Это все машина, - буркнул он. - Эта чертова камера.

Все дело в том, что оператор с глазом, приложенным к окуляру камеры, или же фотограф с нацеленным аппаратом, забывают о теле и позволяют полностью засосать себя взгляду, как будто бы надели перстень Гигеса. Половина случаев смертей военных корреспондентов случаются из-за их неосторожности, которая постороннему наблюдателю кажется безумной отвагой. Такой оператор в погоне за лучшим кадром способен влететь прямо под пули. И здесь нет ничего общего с их индивидуальными способностями, потому что кандидаты в репортеры не подбираются по содержанию тестостерона в организме. Просто-напросто - раньше или позднее, но такое случается с каждым.. Могущество объектива - штука ужасная. Это смертельный наркотик. В WCN даже проводили занятия на эту тему, но Смит никогда не предполагал, что подобное случится и с ним; хотя, по правде, никогда у него не было предположений для подобных выводов, поскольку еще никогда он не попадал в столь экстремальную ситуацию.

- Ах, машина, машина. Значит, это не ты? Тогда все в порядке. - Ксаврас начал собирать карты.

Вернулся Вышел Конь Иной Цвета Огня вместе с каким-то худощавым мужчиной, лицо которого было закрыто черной шапкой трубочиста с двумя отверстиями для глаз – глаза же у него были голубые – той голубизны, что бывает у чистейшего льда. Руки были закрыты кожаными перчатками. Этот второй сделал рывок, обошел Вышел Конь Иной Цвета Огня и остановился над Выжрыном.

- А вот и твой Иуда, - сообщил ему Ксаврас, не поднимаясь, не переставая сворачивать пластиковую подстилку, вообще не глядя на мужчину в шерстяной шапочке.

- Кто? – У Еврея был низкий, хрипловатый, дрожащий голос, выдающий весьма почтенный возраст.

- Шмига.

- Ну что же.

И тут рыжий в солнцезащитных очках, который до сих пор обыскивал труп, крикнул:

- Есть! – и поднял руку с чем-то резко блеснувшим в лучах восходящего солнца.

Выжрын поднялся, подошел к нему и забрал предмет.

- Ну, ну, - бормотал он, поворачивая предмет в ладони. – С собой таскал. Миниатюризация… Интересно, какая тут может быть мощность? – он вернулся к Смиту и показал ему посеребренный портсигар Шмиги, с уже вскрытым двойным дном и вытащенными на свет электронными платами, что находились под ним. – Может это спутниковая? Как, пан Смит? Не знаете?

- Если его раскрыть, то поверхности должно было бы хватить. Китайцы вообще сейчас разработали в часах. Не знаю, все возможно.

- Ладно.

- Так что? – фыркнул переполненный иррациональным возмущением и горечью Смит. – Он был шпионом, так? Попытался убить вас, потому что так ему, вроде бы, приказали русские? – Он взял шлем, поднялся на ноги. – И передать этого вы, конечно же, мне не позволите?

- Спокойно, чего это вы так орете? Люди еще спят, зачем их будить…

Айен выпустил накопившийся в легких воздух. Только сейчас он понял, что все собравшиеся пялятся на него: те, что сидели над трупом Шмиги, замаскированный Еврей, и Вышел Конь Иной Цвета Огня, и сам Ксаврас. В их глазах он только что свалял дурака.

Смит повернулся и ушел.

Он дошел до опушки леса, и перед ним открылась та же самая котловина, что и вчера вечером, только теперь свет падал с другой стороны, и тени ложились в другую сторону. Он уселся на траву, холодную и мокрую от утренней росы. Его знобило. Внезапно ему захотелось закурить – впервые в жизни Смит почувствовал физический голод никотина. Но, понятное дело, ни одной сигареты у него не было. Он ругнулся и втянул воздух. Потянуло табачным дымом. Айен оглянулся. За ним стоял Выжрын и задумчиво курил.

- Нехорошо вышло.

- Вы все одинаково сошли с ума.

- Я давно уже это подозревал.

Через мгновение Смит расхохотался идиотским смехом.

Выжрын усмехнулся под нос. Подошел, присел на пятки.

- Вы же, наверное, примете благодарность. Только не надо говорить, что не за что, поскольку мне кажется, что моя жизнь чего-то да стоит.

- Это в вас говорит мегаломания, - покачал головой Айен.

- Двести пятьдесят миллионов долларов.

Тут уже рассмеялись оба.

Ксаврас протянул руку.

- Борис. То есть, Антон.

Смит пожал протянутую руку.

- Очень приятно. Что, ожог каким-нибудь боевым газом? – спросил он, указывая подбородком на красную кожу ладоней полковника.

- Это? Нет, это у меня с детства.

У Смита не осталось ни грамма энергии, Выжрын выкачал ее буквально за пару минут; у Айена не было сил злиться на него, проявлять презрение и сопротивляться этим скупым, свежим улыбкам с поморщенного слишком многими ветрами, слишком большим количеством солнца и неизбежных выборов лица. Хватило нескольких слов, нескольких жестов – и желание сопротивляться оставило американца. Он вспомнил диагноз блаженной памяти Шмиги. Свечка. Ее пламя сейчас колебалось в ритм дыхания Ксавраса.

С огромным трудом, но он отвел взгляд от полковника.

- Все-таки, я никак не пойму, - сказал он. – Ну как же он мог быть русским шпионом? Как долго он с вами ходил?

- Почти что с самого начала. Мои люди вытащили его из тюряги во время какой-то политической акции.

- Так что же произошло? Почему сейчас, вот так неожиданно… Нет, это глупо. Ведь он, передавая им координаты для налета, приговаривал к смерти и самого себя, у него не было никаких гарантий, что какой-нибудь осколок не попадет и в него самого. Вед это же лотерея; должно быть, он был самоубийцей.

- Что ж, самоубийцей он был, тут сомневаться нечего. Даже если бы он сегодня меня и убил. Хорошо, даже если и так. Что тогда? Он же прекрасно понимал, что и сам тут же ляжет трупом. У него не было никаких шансов. И тем не менее… Ты пришел вместе с ним. Что он говорил?

- Ничего.

- Не ожидай, будто все поймешь. В настоящей жизни все не так, как в шпионских романах; это, скорее, похоже на игру в кости, чем в шахматы.

- А кто это был, в глухой шапочке? Еврей, или как-то так.

Ксаврас глянул на Смита с каким-то любопытством.

- А Варда вам не рассказывал?

- Абсолютно ничего.

- Ладно. – Выжрын кивнул собственным мыслям. – Тогда полагаюсь на твою честь, что и ты не станешь болтать.

Смит покрылся мурашками. Его честь. Нечто неправдоподобное. Этот человек - все-таки взрослый и понимающий значение высказанных слов - с абсолютной серьезностью ссылается на его честь. Похоже на то, что он и вправду все воспринимает серьезно. Честь чужого человека. Блин, не верится. Ну ладно, вспомни-ка о его договоре с Сетью. Вспомни: четверть миллиарда. Здесь тебе ЕВЗ, тут юристов нет. Придется переставить стрелку собственных мыслей.

- Если с этим связан какой-нибудь страшный секрет, то лучше уж не говори, - буркнул Айен, чувствуя, что валяет дурака; в нем опять начало нарастать раздражение.

Какое-то время Выжрын потратил на раздумья.

- По правде, это уже и не имеет особого значения. - Он стряхнул пепел. - Видишь ли, после тех трех бомб большой большевистской, как вы ее называете, с людьми случились различные странные вещи. Родилось множество уродов - ни тебе человек, ни тебе зверушка; впрочем, ты и сам наверняка это прекрасно знаешь, сюда приезжали со всего света снимать кино и фотографировать. Русским это было на руку, ведь это все были жертвы агрессии капиталистического Запада.

- И этот Еврей... его лицо...

- Вот именно. Но иногда это пробивает и в черепушку.

- Не понял?

Ксаврас сделал странный жест пальцами на уровне виска.

- Ну, это значит, что в головке шарики за ролики... Но случается по-разному. У тех, кто сбежал в Силезию, самым знаменитым наверняка стал Загрутны. Не верю, чтобы ты ничего не слыхал. Ну, это тот, что лечит взглядом. Сейчас он сделался мультимиллионером, разве нет?

Смит вытаращил глаза.

- Смеешься...!

- Ты понимаешь, у Еврея это кое-что другое. У него случаются такие проблески. Он видит... то, что только произойдет.

- Ясновидящий.

- Можно сказать и так.

- Не верю.

- И хорошо. И прекрасно.

- Боже мой, Антон, ведь все это только суеверия. Раз такой тип не похож на человека, так всякий уже сразу начинает воображать, будто это демон или что-то в таком роде. Но ведь это всего лишь радиационные мутации, никаких чудес в этом нет. Загрутны просто шарлатан, он зарабатывает деньги своим уродством, потому что и вправду выглядит чудовищно с этими своими псевдорогами, но во всем остальном, это самый обыкновенный человек. И ваш Еврей тебя дурит, не позволяй себя обманывать!

- Ты посмотри-ка! А ведь можно было поклясться, что там, над ямой, в твоих глазах была ненависть; было видно, что ты меня ненавидишь. Айен, милый - ненавидишь!

Он шипел, пел, шептал, выдыхал это слово: «Ненавидишь!»

И что Смит мог ответить на эти слова? В том мире, откуда сам он был родом, подобные вещи не говорились в глаза другому человеку даже в шутку. Имеются два вида откровенности: одна родом из голливудских бесконечных сериалов, вытаскивающая на экраны обкатанные во фрейдовском сиропе жалкие секреты мелких людишек, самые огромные желания, самые хищнические амбиции, самые мрачнейшие тайны которых способны осточертеть зрителю буквально за несколько минут; и вторая, колючая, мазохистская, заправленная водкой и отчаянием откровенность героев Достоевского, черным, маслянистым потоком выливающих содержимое своих славянских душ до тех пор, пока слушатель, придавленный чудовищным грузом этой кривой словесной пирамиды, не утратит смысл и логику, после чего по пояс, по грудь, по горло не погрузится в теплое, иррациональное сочувствие - имеются два вида откровенности, один хуже другого, но оба неестественные, потому что жизнь - это ни телевизионный сериал, ни русский роман, которые сами по себе тоже ненастоящие. Это было кредо Смита, это было первой заповедью любого журналиста, адвоката, психолога и полицейского: на самом же деле существуют самые различные виды лжи. Тогда с каким умыслом лгал в этот момент Выжрын? А просто ради превосходства, для того, чтобы управлять навязанным Смиту чувством стыда. Айен вычислил это быстро.

- Не стану я твоим дружком, - буркнул он, следя за тем, чтобы не глянуть на Ксавраса.

- Переживу. Сигаретку?

- Гмм, спасибо.

nnn

Все это бессмысленно. Не верю, не верю, не верю. Что я тут делаю? Во имя чего рискую жизнью? Они готовятся к сражению. Именно потому такая концентрация сил; обычно они перемещаются гораздо более мелкими отрядами. Мы зашли уже настолько далеко, чтобы мир признал это наступлением, предпринятым на территории России, хотя на самом деле здесь крайне трудно обозначить какие бы то ни было пограничные линии - где заканчивается ЕВЗ, где начинается Польша, где заканчивается и начинается Надвислянская Республика или Россия? В этой войне нет фронтов, с самого начала было известно, что более всего она будет походить на болезнь, на злокачественную опухоль, хаотично распространяющую свои метастазы по всему организму. Зверь страдает ею с самого своего рождения; Зверь и сам является этим раком: вытесняет здоровые клетки организма вплоть до самоуничтожения. Как выглядит план Ксавраса? Если он вообще хоть что-то планирует, то полагаться может исключительно на собственном счастье и предсказаниях Еврея - такое не исключено; одна выгода в этом была бы несомненно, а именно - безопасность от любого рода утечек и шпионов. Шпионы. Шмига. Не верю, не верю, не верю. Если у Посмертцева есть шпионы в рядах АСП, если у него имеются шпионы, находящиеся рядом с самим Выжрыном - то каким это чудом тот до сих пор остается в живых? Ведь попытка убийства его, предпринятая Шмигой, это была комедия, это просто несерьезно. Если бы Ксавраса захотели пришить наверняка, то НКВД воспользовалась бы имплантированной бомбой, взрывающейся по сигналу нейронов - тогда бы у Ксавраса не было никаких шансов, он никак не смог бы уберечься, никакая и ничья реакция его бы не спасла, если бы Шмига взорвался в шаге от него эквивалентом двадцати килограммов тротила. Так нет же! Он вытащил из сидора пистолетик. Боже мой, и этот передатчик в портсигаре! Ведь даже сценаристы «Неуловимого Ксавраса» отбросили бы такую цацку как слишком отдающую комиксом. Впрочем, бессмысленность достигает гораздо больших глубин, чем уровень подобных деталей. Вся эта война... Я спросил его во время третьего интервью, действительно ли он верит, что подобным образом добъется образования свободной Польши. Да, ответил он, но говорил для шлема. Потом я опять спросил его об этом, когда аппаратура была уже отключена. Он только по-выжрыновски усмехнулся. «А ты знаешь какой-то другой способ?» «Политика...» «Ах, политика. Что это слово значит? Политика, это всего лишь искусство потребления привилегий. Она не устанавливает условий, но только приспосабливается к ним. Единственный наш шанс, это доведение до такой ситуации, в которой всеобщая акцептация существования независимой Польши будет политически более выгодной, чем какая-либо иная реакция лидеров всех заинтересованных держав.» Или что-то в таком вот стиле. Это уже даже и не цинизм - это фатализм. Здесь уже никто не питает иллюзий относительно помощи Запада; ведь это же политический оксюморон: помогают только лишь наиболее слабым, но раз кто-то слаб, то нет никакого смысла (читай: выгоды) в помощи ему. Понятное дело, иногда в игру входят некие скрытые мотивы, предполагаемые впоследствии выгоды, еще более сложные обязательства и связи - но они их не знают, их отрицание равнялось бы тому, чтобы все оставить на волю случая, покорному ожиданию еще одного Наполеона, которому покажется выгодным создание эфемериды типа Княжества Варшавского. Философия Ксавраса Выжрына очень простая и ясная: в межгосударственных отношениях единственная позиция, не ведущая к самоубийству, это жесточайший эгоизм, все же наблюдаемые различия и перемены берутся из различий и перемен расстояний политического горизонта (цели и тактика Президента Соединенных Штатов, когда у него на носу выборы совершенно отличны от целей и тактики пожизненного президента России; и это совершенно независимо от различий в их точках зрения и диагнозах ситуации). Ergo: единственным законом и единственным аргументом являются закон и аргументы силы. Он приказал мне возразить. Я не отважился. Указал лишь на примитивизм и неточность при использовании такого рода силы, которую представляет он сам: война это зверь. С этим он согласился. Но опять же попросил меня предложить какую угодно альтернативу. Я не смог. И тем не менее, я не в состоянии одобрить подобный способ понимания. Может это только вопрос культурного наследия; с молоком матери я впитал чуть ли не религиозную убежденность о бессмысленности и безусловном зле любого массового насилия, каким бы образом оно не мотивировалось - а они... они, что ж, они здесь росли в тени Сталина; каждый день являлся свидетельством осмысленности и выгоды, вытекающей из насилия, применяемого в максимально широком масштабе. В каком-то из интервью, данном, вроде бы, МакХатчу, Ксаврас охватил это гладким, телевизионным афоризмом: «Заниматься пацифизмом могут позволить себе лишь внуки кровавых милитаристов». Само понятие войны как заразной психической болезни нам совершенно чуждо; наши войны очень ограничены во времени и в пространстве логичными операциями, проводимыми квалифицированными хирургами. Война же Ксавраса Выжрына... она не знает никаких границ. Потому то так трудно мне понять его мотивацию, так сложно отыскать логику в его поступках. Зачем мы лезем в самую пасть зверя? Какой такой смысл в нападении на штаб какой-то совершенно ничего не значащей, резервной, подточенной массовым дезертирством, а вдобавок - уже перебрасываемой на Кавказ дивизии? Ведь наверняка же он не воспринимает серьезно собственные слова о рейде на Москву и взрыве под Кремлем атомной бомбы? Ведь не дурак же он, прекрасно знает, что это всего лишь телевизионная байка, низкокалорийное блюдо для оголодавших журналистов. Так что же? Так что?

nnn

В соответствии с насчитывающим тысячелетия традиционным ритуалом организованного умерщвления, атака должна была состояться на рассвете.

Штаб размещался в деревенской школе с физкультурным залом, а также в прилегающем к ней двухэтажном помещении интерната; часть офицеров проживала по другой стороне шоссе, на частных квартирах, то есть - в домах селян. Рота моторизованной пехоты, назначенная для охраны штаба, расположилась в лесочке за школой; посты покрывали всю деревню, растянувшуюся вдоль дороги и высыхающей под заржавевшим мостом речки.

План был чрезвычайно простой, впрочем, никаким другим он и не мог быть. Краткий обстрел из минометов и гранатометов, тут же замыкание линии окружения, отрез лесных рубежей и блокирование шоссе; после этого выборочный штурм при поддержке снайперов, работающих с высот и самых крупных деревьев; уничтожение зданий, взрыв моста, минирование дороги - и немедленный отход врассыпную. Ничего нового, ничего сверхъестественного или удивительного - именно так выглядела классическая тактика всех партизанских отрядов на территории ЕВЗ; в данном же случае вообще нельзя было придумать ничего оригинального.

Люди Выжрына добирались до места операции в группах по десять-пятнадцать человек; Смит прибыл на лесистый склон, главенствующий над деревней, в сопровождении самого Ксавраса, Еврея, Флегмы, парочки апокалиптических коммандос и еще дюжины мужчин, вооруженных всего лишь пистолетами; командовал ими тот самый хромой рыжеволосый тип, что вечно прятал глаза за черными стеклами очков, все называли его Ебакой.

По внутреннему таймеру шлема Смита было пятнадцать минут третьего; началось ожидание восхода. Рассвет должен был наступить где-то через час.

Никто ничего не говорил. Никаких лишних движений; говоря по правде, теперь уже любое движение было лишним: камера Смита, работающая в режиме «уворовать любой фотон света», регистрировала глыбы человеческих голов, корпусов, конечностей. Темноту можно было намазывать на хлеб и есть. Никто не курил; Айену пришлось заклеить пластырем внешний индикатор: никаких светящихся точек и пятен. Во время марша Смит не мог не удивляться способностям Ебаки, который, несмотря на то, что не снял своих черных словно каркание ворона очков, ни разу не споткнулся.

Все сжимали оружие, только Смиту нечем было занять руки. Впервые он подумал о себе, как об участнике: не было бы разумней захватить какую-нибудь пушку и для себя...? В этом плане директивы WCN были исключительно туманными. С одной стороны - журналистский нейтралитет. Но в настоящее время это уже превратилось в несерьезную фразу: если бы русские его сцапали, то отнеслись бы к нему, как к члену отряда Выжрына, ведь с их точки зрения он и был таковым и даже, пускай и по-своему, сражался на стороне Ксавраса. Так что, ни о каком нейтралитете не могло быть и речи. С другой стороны - показать на экране, что носящий передающий шлем еще и влодом размахивает... наверняка это было бы не самым умным ходом; учитывается внешность и поверхностный эффект, а зрители до сих пор еще верят в лозунги и фразы; в противном случае, кто-то мог бы еще задуматься над объективностью Сети. С третьей стороны - смерть Смита принесла бы WCN серьезные потери; абсурдное требование Выжрына, ограничивающее размер назначенной группы всего лишь одним человеком, значительно повышало ценность его жизни. С четвертой же стороны - если Смит начнет прятаться по углам, избегать опасностей, огибать зоны боевых действий и держаться подальше от стрельбы... что он тогда, черт подери, запишет? Немножко дыма, немножко вспышек, грохот, симфоническую музыку боя, может быть, даже парочку трупов; но дело же вовсе не в этом; Выжрыну заплатили громадные деньжища вовсе не за это - подобные детские картинки любая станция подает на завтрак, на обед и на ужин. Роль Смита совершенно иная. Он должен быть тенью Выжрына. Людям нужны герои! Люди желают иметь истинных героев в условиях самой реальной опасности! Люди желают Ксавраса! Это он поднимает смотрибельность, это он позволяет качать миллионы из сопутствующей рекламы. Он намного лучше, чем Джон Фортри, потому что на его руках настоящая кровь, а не кетчуп. Слушай, Смит, мне насрать, как ты это сделаешь, но ты обязан стать его тенью, не отступать ни на шаг, держать его в кадре в течение всего боя: хватай его лицо, крупным планом - на фоне огня, на фоне сражающихся, на фоне сдыхающих; хватай его с оружием в руках, отдающим приказы и кричащим на солдат; хватай сидящим, бегущим, лежащим, убегающим, переживающим триумф, удирающим и сдыхающим; и не дай тебе Боже, Смит, проспать момент его смерти, его смерть принадлежит нам - а ты обязан все это снять; так что позабудь о том, что ты отбросишь коньки раньше него. Ты слышишь меня, Смит? Слышишь?

- Пора.

Это И Море Исторгло Умерших.

Очнулся Айен моментально. Он хотел протереть глаза, но пальцы наткнулись на холодный пластик шлема. Тогда он хотя бы зевнул, да так, что чуть не вывихнул челюсть.

Смит тряхнул головой, поднялся, огляделся. Совершенно инстинктивно поменял чувствительность: всходило солнце.

Он глянул на Выжрына. Полковник кивнул. Смит начал инициацию передачи в прямом включении. Это пойдет в эфир на целый свет, потому что спутниковая антенна американца не годилась для использования в движении, ей было далеко до портсигара Шмиги. Так что поглядеть сможет каждый; да и это не имеет никакого значения, ведь и так они бы увидали все в собственных телеящиках, достаточно только переключиться на WCN.

А там...

nnn