Будь моей мамой. Искалеченное детство

Мы дошли до угла улицы, и я разрешила Джоди бежать впереди, а мы с Джилл пошли молча. Я надеялась на практический совет, но степень расстройства Джоди, похоже, выходила за рамки опыта Джилл, так же, как и за рамки моего. Я была расстроенна, но решила продолжать во что бы то ни стало. Я увидела, как Джоди остановилась впереди и попятилась спиной ко мне, внезапно обратив внимание на что-то в канаве.

— Джоди, — позвала я. — Ты что делаешь? Иди сюда.

Она с улыбкой повернулась, потом подобрала мертвого голубя и гордо продемонстрировала мне свой трофей. Голова птицы была свернута набок, а грудка распорота, и кровавые внутренности были выставлены на обозрение. Джоди завороженно разглядывала их.

— Джоди! Брось сейчас же! — строго сказала я.

Она посмотрела на меня, потом медленно отвернулась, ткнула тельце мертвого голубя, а затем бросила его в канаву.

— Фу, — сказала Джилл.

Я взяла Джоди за локоть сзади и потащила от канавы по направлению к дому. Джилл не стала заходить, а сразу села в машину, поскольку ей пора было на следующую встречу. Я провела Джоди через входную дверь прямо к раковине в кухне. Пока я набирала в тазик горячую воду и мыла ее с мылом, она смотрела на меня.

— Хорошо мы погуляли, правда, Кэти?

Ее лицо раскраснелось, она казалась счастливее, чем когда-либо за все эти месяцы. Я улыбнулась в ответ. Как я могла злиться? В конце концов, она не сделала ничего плохого. Но меня беспокоило, с каким восторгом она рассматривала мертвую птицу.

На следующее утро я ясно ощутила, что что-то не так. Ни в пять часов утра, ни в шесть, ни в семь Джоди не кричала. У меня хватило времени принять душ, одеться и высушить волосы. Я собрала детям школьный завтрак и даже спокойно выпила чашку кофе, а потом появилось беспокойство. Я поднялась наверх, на цыпочках подобралась к комнате Джоди и прислушалась. Тишина. Она даже не разговаривала с собой, как обычно. Я постучала и вошла. Она лежала поверх одеяла, распластавшись на спине, широко распахнув глаза и уставившись в потолок. Она была так неподвижна, что на мгновение мне показалось, что она умерла.

— Джоди? — Я потрясла ее за плечо. — Джоди? — Она слегка повела глазами. — Джоди? Что с тобой? Ты заболела?

Она не пошевелилась. Ее ноги и руки лежали прямо, причем так напряженно, словно были закованы в гипс. Это не был припадок. По крайней мере, я такого никогда не видела. Я потрогала ей лоб. Он был теплым, жара не было.

— Джоди? Ты слышишь меня? — Я снова встряхнула ее, на этот раз сильнее. — Джоди, посмотри на меня. Скажи, что случилось? Это Кэти. Джоди? Ты слышишь?

Она моргнула и медленно повернулась, чтобы посмотреть на меня. Зрачки расширены, под глазами темные круги. Она заговорила ровно, без какой-либо интонации:

— Он приходил вчера ночью. Ты сказала, он не придет, а он пришел. Я знаю, знаю, кто это был.

Я опустилась на колени и взяла ее за руку:

— Нет, солнышко, никто не приходил. Ты что-то вспомнила, и тебе показалось, что это на самом деле.

— Я не сказала. Не сказала, потому что она видела. Она видела, Кэти. Видела и не запретила ему.

— Кто-то видел, как папа обижает тебя?

Она кивнула.

— Кто, милая? Кто это был?

Она уставилась прямо на меня, округлив глаза от ужаса, смертельно бледная, на ее шее пульсировала венка.

— Мама. Мама видела. Я сказала, пусть он перестанет, а она ничего не сделала. Она смеялась и смотрела. Все они.

Я похолодела:

— Кто — все? Там был кто-то еще?

— Дядя Джон, Кен и тетя Белл. Они фотографировали, пока дядя Майк делал это.

— Дядя Майк?!

Ее лицо было как мертвое, она смотрела на меня и говорила, но была как будто в тумане.

— Он лежал на мне, как папа. Я не хотела. Было больно. Папа держал меня, когда пришла очередь дяди Майка. Я кричала, тогда папа сунул свою штуку мне в рот. Тетя Белл сказала: «Это ее заткнет». И все засмеялись… — Джоди трясло от страха.

Я пыталась скрыть ужас и сосредоточиться на том, что только что услышала.

Нужно было запомнить все имена и подробности, извлечь из ее речи как можно больше фактов. Я не знала, когда она снова откроется мне, да и откроется ли вообще. Я гладила ее лоб и шепотом успокаивала:

— Джоди, сейчас ты в безопасности. Двери на замке, заперты на ключ. У нас хорошая защита. Никто не войдет. То, что они сделали, — это самое ужасное, что только можно сделать с ребенком. Эти люди — мерзавцы, Джоди.

Она кивнула, но возразила:

— Они давали мне много конфет и игрушек… — Она бросила взгляд в сторону переполненных коробок для игрушек.

— Это они купили тебе все это? — спросила я. Она снова кивнула.

Так вот в чем дело. Не подарки, не мелочи для того, чтобы порадовать ее. Взятки, чтобы купить молчание и согласие. Неудивительно, что вещи эти для нее ничего не значили.

— Джоди, хорошие люди не покупают подарков потому, что они делали другим плохо. Они покупали это, чтобы ты молчала?

— Это был наш секрет. Они сказали, что, если я расскажу, мне будет плохо. Что меня запрут в темницу, придет чудовище и отгрызет мне руки. Это так, Кэти? — В ее голосе слышался страх. — Оно придет и съест мои руки?

— Нет, разумеется, нет. Единственные чудовища — эти люди, и они даже не приблизятся больше к тебе… никогда. Обещаю тебе.

Она подумала, потом ее губы тронула грустная улыбка.

— Тетя Белл была хорошая. Она ничего не делала. Только смотрела.

Меня передернуло от такой извращенной логики.

— Это ничем не лучше, Джоди. Она смотрела, как тебе делают больно, и не помогла. Она должна была остановить их. Я бы сделала именно так. Где они были, когда «просто смотрели»?

— В моей комнате.

— А в машине? Ты когда-то говорила про машину. Джоди, кто был в машине?

— Мама и папа. Мама фотографировала меня с напой. Машина была очень большая. Она фотографировала, и становилось светло. Его накажут, Кэти?

— Очень на это надеюсь. Всех их. Я все расскажу твоему социальному работнику, а она сообщит в полицию. Полицейские захотят поговорить с нами, но ты не бойся, я буду рядом.

Я продолжала держать Джоди за руку и гладить по лбу, не желая ее отпускать. Было уже больше семи, и настало время будить всех в школу.

— Ты больше ничего не хочешь мне рассказать? Ты очень смелая девочка, и очень важно, чтобы ты рассказала мне все-все.

Она покачала головой. Я посидела с ней какое-то время, затем уложила ее в кровать и попробовала успокоиться.

— Кэти, — неожиданно позвала она.

— Да, милая?

— А твой папа делал с тобой такое?

— Нет, конечно нет. Никогда в жизни. Он добрый, хороший человек, как и большинство взрослых.

— А папа Полы и Люси?

— Нет. Папа Полы никогда ее и пальцем не тронул. Отец Люси бил ее, поэтому она теперь здесь. Но так больно ей никогда не делали.

— Это я виновата, Кэти? Я не хотела. Мама сказала, что мне повезло. Сказала, что это потому, что он меня так сильно любит. Сказала, что надо утихнуть и радоваться. Сказала, что я папина дочка.

— Она не права, Джоди. Когда родители хотят показать своим детям, что любят их, они ласковы с ними. Они не делают своим детям больно. И это не твоя вина, Джоди. Не надо далее думать об этом. — Я обняла ее, потом она попросила включить телевизор и впервые после своего прибытия легко согласилась остаться в кровати, пока остальные собираются в школу.

Я вышла из ее комнаты и еще какое-то время постояла за дверью, пытаясь собраться с мыслями. Меня бил озноб, я была в ярости. Я представляла, что делает с Джоди ее отец, представляла, как остальные смотрят, слышала их смех. Неудивительно, что это довело девочку до такого состояния. Вот откуда берет начало ее злость, которую теперь разделяла и я. Невозможно придумать что-то более отвратительное, чем то, чему подвергал девочку ее отец, но теперь, к собственному ужасу, я узнала, что все было гораздо, гораздо хуже — хуже, чем кому-либо вообще может прийти в голову. Она стала жертвой самого чудовищного изнасилования, которое только можно представить, когда не только кто-то один из родителей заставляет пройти ребенка через ужасные муки, но когда оба родителя заодно, да еще привлечены посторонние люди. Я чувствовала, как к горлу подступает тошнота по мере осознания всего этого. Не только родители, объясняя это любовью и заботой, превратили жизнь Джоди в кошмар, но также и многие другие. Они извратили все в жизни маленького человека, даже хорошее превратив во что-то гадкое и порочное. У меня не было слов, чтобы описать то, что я чувствовала.

Чего же удивляться, что девочка отгородилась от внешнего мира? Она не в состоянии нормально общаться с окружающими, потому что все, что было в ее жизни, — это жестокость и боль. Поэтому она пытается избивать себя, калечить и мазаться нечистотами.

Кое-как я приготовила завтрак, проводила всех в школу и тут же позвонила Джилл.

— Все хуже, чем мы думали, — сказала я. — Гораздо хуже.

Передавая ей слова Джоди, я чувствовала, как Джилл начинает осознавать масштаб трагедии. Она резко вздохнула, когда я сказала, что Джоди насиловала целая группа соучастников, они фотографировали ее, наблюдали и веселились.

— Господи боже, Кэти, страшно подумать, что она все это вынесла. Этого достаточно, чтобы подключить полицию. Я знаю, тебе было тяжело выслушать все это от нее, но ты замечательно поработала.

Я не чувствовала, что замечательно поработала. Я чувствовала, что сама прошла через страдания Джоди. Мне стаю стыдно быть взрослой.

— Известно, сколько все это продолжалось? — спросила она.

— Думаю, порядочно. Она спросила, делал ли со мной это мой отец, и удивилась, что нет. Она описывала это так, как будто это было в порядке вещей, нормой, и только сейчас она узнала, что это было неправильно… — Я задумалась. — Джилл, в каком возрасте ребенка можно изнасиловать?

— В любом. Есть даже случаи с полугодовалыми.

Я поежилась.

— Кэти, это все признаки педофилии. Ей никогда не показывали фотографий?

— Нет, не знаю. Она не говорила.

— Ладно, когда сможешь, запиши все это. Эйлин в отпуске…

— Опять?

— Да, так что я свяжусь с Дэйвом Мамби. Им нужны судебный медик и полицейский протокол. Я перезвоню. Ты как, Кэти?

— Получше, чем Джоди… Сволочи!

ГЛАВА 13

Интеграция

Есть в среде фостерских семей такая шутка: сколько социальных работников потребуется, чтобы сменить лампочку? Тринадцать. Один — чтобы найти лампочку, и еще двенадцать — чтобы созвать совещание и обсудить, как менять лампочку. Нужно признать, что в этой шутке не так уж и много от шутки, она скорее отражает общее наблюдение: социальные службы неспособны начать действие, когда это так необходимо.

Узнав про последние откровения Джоди, Дэйв Мамби захотел устроить встречу, но только в присутствии Эйлин, а это будет лишь на следующей неделе, поскольку она, естественно, была в отпуске. Эйлин, как социальный работник Джоди, была обязана посещать ее раз в шесть недель, и все же по каким-то причинам они еще ни разу не встречались. Хотя теперь Эйлин регулярно названивала, чтобы составить отчет о состоянии Джоди. У меня складывалось впечатление, что она это делала скорее для того, чтобы избавить себя от необходимости наносить личный визит, нежели из реального интереса к делу. Может, она была с головой завалена работой, как и все социальные работники, или была равнодушнее других и оказалась не подвержена личному фактору. Что бы там ни было, меня печалило то, что Джоди достался соцработник, который совершенно ею не интересуется и не отстаивает ее права, и это было в высшей степени непрофессионально. Интересно, знал ли об этом Дэйв Мамби, руководитель ее группы?

Джилл перезвонила мне и сообщила, что характер встречи не требует моего присутствия и она может представлять нас обеих. И еще она сказала, что Дэйв попросил меня сосредоточить свои силы на поиске школы для Джоди, поскольку ее родители подали жалобу на низкий уровень ее образования. Прежнюю школу Джоди оставила, когда ее взяли на патронат, а поиск новой был невозможен из-за ее поведения и постоянной смены опекунов.

Я была поражена. К этому времени родители Джоди уже должны были бы знать, в чем их обвиняют. Когда ребенок делает подобное сообщение, родителей всегда ставят в известность. Более того, когда все контакты между Джоди и ее родителями были вдруг прекращены, им должны были объяснить причину. Вдвойне меня удивляло то, что Дэйв, уделивший такое внимание этому вопросу, между тем откладывал нашу встречу.

Джилл предложила Харвестбанк, местную начальную школу, которая была рекомендована для детей с проблемами в образовании. У Джоди уже имелась справка о ее пробелах в образовании, а в этом документе излагались также основные проблемы ребенка, и составлялся он после беседы ребенка с психологом. Джоди требовалось довольно много внимания, и ее справка включала подтверждение об оплате ассистента на полную ставку, в какую бы школу ее ни приняли. И если школа была стеснена в средствах, это могло стать побудительным мотивом, чтобы принять Джоди.

Я позвонила в Харвестбанк и поговорила с заместителем директора. Она оказалась приятной дамой и любезно объяснила, что у них в обучении находится больше детей-инвалидов, чем позволяет квота, и они ужаты до предела. Она предложила перезвонить через полгода. Я поблагодарила и повесила трубку.

Я открыла «Желтые страницы», отметила все начальные школы, которые находились на приемлемом расстоянии, и начала их обзванивать. В следующих четырех я получила тот же ответ: все они были переполнены, и все предлагали лист ожидания. И это с условием дополнительной дотации. Я убрала телефон в сторону и вздохнула. Интересно, получится ли договориться со школой, куда ходят Эдриан и Пола? В ней отделение для особых детей совсем небольшое, но там знали меня и мою семью, и у меня были хорошие отношения с персоналом. Снова вздохнув, я набрала номер.

Секретарша узнала меня (это было мило) и соединила с директором, мистером Радмэном. Мы обменялись приветствиями, и он спросил, как дела у Полы и Эдриана. Я сказала, что хорошо, и польстила ему немного, упомянув, как они любят рассказывать о школе.

— Все еще занимаюсь патронатом, — сказала я, после чего рассказала ему о Джоди, добавив, что, хотя у нее и есть проблемы с обучением, я считаю их решаемыми. Сказана также, что его школа первым делом пришла мне на ум — небольшая ложь, но ради благого дела.

— Я посмотрю ее справку, — сказал он. — Но, несмотря на мое к вам уважение, я еще не предлагаю ей место. Это будет зависеть от уровня обеспечения и от того, сможем ли мы соответствовать необходимым требованиям.

Я горячо поблагодарила его, потом позвонила Джилл и попросила переслать мне факсом справку. Отупев от телефонных переговоров, длившихся битый час, и отчаянно нуждаясь в каком-то движении, я нашла Джоди в груде бумаги, клея и красок, с которыми она возилась все это время.

— Собака! — воскликнула она.

— Очень красиво. Пойдем прогуляемся на почту.

Я помогла ей вымыть руки, причесала и переодела. Когда мы вышли из дома, она выглядела очень опрятно в своей веселой, желтого цвета футболке, которую, как я знала, она очень любила.

Дул легкий ветерок, мы шли по улице, но Джоди нервничала и хватала меня за руку, как только мимо проезжала машина.

— Кэти, — сказала она.

— Да, Джоди?

— А папа не делает больно маме?

— Надеюсь, нет, солнышко, — ответила я, не уверенная в том, что понимаю, о чем она спрашивает.

— Делает. Бедная мамочка.

Мы шли дальше. Джоди нахмурилась. Наверное, от мысли, пришедшей ей в голову, которая, кажется, беспокоила ее. Наконец она посмотрела на меня.

— Я не хочу, чтобы он делал ей больно, — сказала она, потом задрала подбородок и стиснула кулаки. — Я убью его.

И снова я не знала, что ответить. Может быть, она чувствовала себя виноватой за то, что оставила мать одну с отцом? Стоит ли мне постараться смягчить ее злость или, наоборот, укрепить ее решимость бороться с ним? Может, это и не профессионально, но мои личные ощущения подсказывали мне, что у нее есть все основания злиться и все основания желать отцу смерти. Я решила перенаправить ход ее рассуждений в другое русло: