Творцы будущих знаков

1913

Отчаяние

из-под земли вырыть украсть из пальца прыгнуть сверх головы     сидя идти     стоя бежать куда зарыть кольца     виси на петле     тихо качаясь

1913

Любовь тифлисского повара

Памяти Нико Пиросмани

Маргарита, твой взор и ледяные бури острей, чем с барбарисом абxазури, душистей молодого лука сверx шашлыка, но, как полынь, моя любовь горька,  ч и x а ю, сам не свой  р ы ч у н а в з р ы д, —  потерял я запаx вкусовой.  Уже не различаю чеснока, острой бритвой мне сердце  режет молодая луна — твоя золотая щека. Страдаю, как молодой В э р т э р, язык мой, — г о л ы й д ь я в о л, — скоро попадет на вэртэл!.. Шен генацвали, шен черимэ, М э р и м э! Бросаю к твоим сливочным ногам бокал с к о л б а с о й и утопиться      бегу        в Куру — ВЕСЬ ГОРЯЩИЙ           и босой!

1918, Тифлис — февраль 1964, Москва

Эх, господи! Ляпач!

В полночь притти и уткнуться в подушку твоей любви — Завтра уеду в Москву! — Освободятся сЕльтерские ноги мои, ими, как локтем пропеллера, взмахну! сто лет с тобою проживши не позабыл о Ней Единой. ЧЕРЕЗ закорючки капусты, по крышам, летит мой дух лебяжий На — фта — линный!

1919

«У меня изумрудно неприличен каждый кусок…»

У меня изумрудно неприличен каждый кусок Костюм покроя шокинг во рту раскаленная клеем облатка и в глазах никакого порядка… Публика выходит через отпадающий рот а мысли сыро-хромающие — совсем наоборот! Я В ЗЕРКАЛЕ НЕ ОТРАЖАЮСЬ!

1919

«пошел в паровую любильню…»

Я пошел В ПАРОВУЮ ЛЮБИЛЬНЮ Где туго пахло накрахмаленным воротничком Растянули меня на железном кружиле и стали возить голым ничком. Вскакивал я от каждого соприкосновенья как будто жарко ляпали СВИНЦОВЫМ ВАРЕНИКОМ! кивнули — отрубили колени а голову заШили В ЮБКИ БАЛОН. . . . . . . . . . . . и вот развесили сотню девушек ВЫБЕЛИТЬ ДО СЛЕЗ НА СОЛНЦЕПЕКЕ а в зубы мне дали обмызганный ремешок чтоб я держал его пока не женюсь на безбокой только что вытащенной ИЗ МАЛИНОВОГО варенья!..

1919

Смерть кувырком

Стосковалась моя железка по кислице салату и стукальцам небылиц и закинув несгораемую хату ввысь подымаюсь как накрахмаленная певица! Забросил я память от жажды нового — дыма и шипа бугорчатых машин негра кочегарно-танцующего голого, без пиджака… испола! Терпентин! АРМАТУРЮ! В ТАНЦЫРЬ ЗАКОВАННЫЙ над пропастью взлетаю как пученье морской буркоты — И ДЕВЫ ВЛЮБЛЕННЫЕ ДО КОСТИ ИЗЖЕВАНЫ ПОСЛЕДСТВИЯМИ КРАСОТЫ!.. и вот собрались все телесными ерзая выступами коленями пригнули меня к земле в лоб мягко выстрелили     чмок! квю!     будля умрюк!

1919

«Я прожарил свои мозг на железном пруте…»

Я прожарил свои мозг на железном пруте Добавляя перцу румян и кислот Чтобы он поправился, музка тебе больше Чем размазанный торт Чтоб ты вкушала Щекоча ноготком пахнущий терпентином (смочек) Сердце мое будет кувырком Как у нервного Кубелика СМЫЧЁК

1919

Велимир Хлебников в 1915 году

После серного дождя, землетруса, на обломках горелых бревен человечек уже мучается над постройкой нового крова. Тебе будут плевать в лицо, по пяткам бить бамбуком, а ты, ославленный подлецом, не дрогнув, идешь на всенародные муки. Художник, бедняга, босяк, стройный тюльпан пустыни, без страха, без денег, скользишь по камням, одетый в лучи и овчину. Мерцающим светом руки подняты кверху. Неутолимая надежда неугасима купина! И нынче яростней, чем прежде, И на предвечные времена.

1921

Голод

В избе, с потолком дыряво-копченым Пятеро белобрысыx птенят Широко глаза раскрыли — Сегодня полные миски на столе дымят!.. — Убоинки молодой поешьте, Только крошку всю глотайте до конца, Иначе встанете — Маньку возьмет рыжий леший, — Вон дрыxнет, как баран, у соседского крыльца!.. Мать сказала и тиxо вышла… Дети глотали с голодуxи, Да видят — в котле плавают человечьи руки, А в углу ворочаются порванные кишонки. — У-оx!.. — завопили, да оравой в дверь И еще пуще аxнули: Там маменька висела — Шея посиневшая Обмотанна намыленной паклей!.. Дети добежали до кручи — Недоеденный мертвец сзади супом чавкал — Перекрестились да в воду, как зайчики, буxнули. Подxватили иx руки мягкие… А было это под Пасxу… Кровь убитого к небу возносилася И звала людей к покаянию, А душа удушенной под забором царства небесного Облакачивалась…

1922

Военный вызов зау

Уу — а — ме — гон — э — бью! Ом — чу — гвут — он     За — бью!.. Гва — гва… уте — пруту… па — гу… — Та — бу — э — шиш!!! Бэг — уун — а — ыз Миз — ку — а — бун — о — куз. СА — ССАКУУИ!!! ЗАРЬЯ!!! КАЧРЮК!

1922

«И будет жужжать зафрахтованный аэроплан…»

И БУДЕТ ЖУЖЖАТЬ зафрахтованный аэроплан Увозя мои свежие СТИХИНЫ За башню Эйфеля, за беглый океан — ТАМ ЖДУТ ИХ ОМНИБУСОВ СПИНЫ, И ВНОВЬ ИСПЕЧЕННЫЙ — я конкурент мороженой свинины! Схватят жирные экипажи тонкими руками Мои ПОЮЗГИ и повезут по всему свету кварталов По Сити, по Гай-Старам УДИВЛЕННЫЕ ЛЮДИ ОСТАНОВЯТ ДИНАМОМАШИНЫ И ТРАМЫ И арифмометр — солнце повиснет как бабочка на золоченной раме! Все читать заумь станут Изучая мою ПОЭТСКУЮ СУСТЕНЬ… РАДУЙТЕСЬ же пока я с вами И не смотрите грустными…

1922

Лето деревенское

Чарджуйных дынь золотое темя И снежная мяхкоть Медоле-е-ейным запахом пчелу увлечет — Жь-ж-ж —!.. И жук засохший шушерой шевелится И мышь, оса, жужжалки, И ящер криволапый ис — под тюльей кельи Шершавым язычком уж тащится на медососье! И дыню все облапили как тетеньку! В полях поляжет полдень жаркий И все жуют нежай-й-йшие плоды И не страшат лучей нарывные булавки!..

1925

Лето армянское

Эрывань Жы-ы-ра… На маставои сверлят мазоли, калючки, камни… Эй, варабэй, варабэй, адалжи сто рублей — закуплю грузовик Cнэ-е-гу… На площади тры лошади пасэредине ышак столбнак — ы! — кает!.. Духовка каструла паровая пэрина — моя квартыра!   — Бэгу     на пэрэвулок! в-а-а!.. Духан! Гулим — джан бурдюки!.. Орман орган Гариман — Ха! …Вэ-э-э! Апельсын с гарчицей Вино — чернила горькый!   Шашлык,   бадриджан,   кинжалом   в горле. Играй   Зурна    арган     траур Душа моя   пережаренная курица под скамейками валаится, крест заржангвыл!   Ай-ай, смори на минэ, Хачатур: сверх агонь, сбок агонь, кургом агонь… посередку — сапоги! Куда пойдешь? Кому скажешь? Море — далеко, Арарат — высоко, Извозчык на козлах сыдыт, нычего ны гаворыт — язык чооорный   как     бакладжан.

1926

Иллюстрация Н. Гончаровой к книге А. Крученых «Две поэмы: Пустынник. Пустынница» (1913)

Осень (Ландшафт)

Сошлися черное шоссе с асфальтом неба И дождь забором встал Нет выхода из досок водяного плена — С-с-с-с-ш-ш-ш-ш —    Сквозят дома Сипит и ширится стальной оскал! И молчаливо сходит всадник с неба — Надавит холод металлической души — И слякотной любовью запеленат С ним мир пускает Смертельный спазмы    Пузыри

1926

Весна с угощением

— Алла! Алла! Велик Алла! — С часовни запел муэдзин, — Хвала подателю тепла, Алла-а! — Зима уходит опостылая! Все церкви выпиты лужами Выдувает Москву ветерок! Вот, вот воробей п — о — н — а — т — у — ж — и — т — с — я И станет совсем хорошая погода!.. В сарафане храсном Хатарина Хитро — цветисто Голосом нежней, чем голубиный пух под мышкою, Приглашала дорогих гостей И дородных приезжай: — Любахари, любуйцы — помаюйте! Бросьте декабрюнить! С какой поры мы все сентябрим и сентябрим Закутавшись в фуфайки и рогожи!.. Вот на столе пасхальном Блюдоносном Рассыпан щедрою рукою Сахарный сохрун Кусочки зользы И сладкостный мизюль (мизюнь) — Что в общежитьи называется ИЗЮМ! — Вот сфабрикованные мною фру-фру, А кто захочет — есть хрю-хрю Брыкающийся окорок!.. А вот закуски: Юненький сырок Сырная баба в кружевах И храсные И голубые Ю-юйца — Что вам полюбится То и глотайте!.. А муж ее Угрыз Талыблы Нижней педалью глотки Добавил: Любахари, блюдахари Губайте вин сонливое соченье; Вот крепкий шишидрон И сладкий наслаждец! А раньше чем пройтись по хересам, Закуски — Жареный зудак, Средь моксы корчатся огромныесоленые зудавы и агарышка с луком! Для правоверных немцев Всегда есть ДЕР ГИБЕН ГАГАЙ КЛОПС ШМАК АйС ВАйС ПЮС, КАПЕРДУФЕН — БИТЕ!. . . . . А вот глазами рококоча, Глядит на вас с укором РОКОКОВЫй РОКОКУй! Как вам понравится размашистое разменю И наше блюдословье?!.. Погуще нажимайте На мещерявый мещуй! Зубайте все! Без передышки! Глотайте улицей   и переулками до со-н-но-го отвала      Ы-АК!

1926

Зима

Мизиз…   Зынь…    Ициви  Зима!.. Замороженные Стень Стынь… Снегота… Снегота!.. Стужа… вьюжа… Вью-ю-ю-га — сту-у-у-га… Стугота… стугота!.. Убийство без крови… Тифозное небо — одна сплошная вошь! Но вот С окосевших небес Выпало колесо Всех растрясло Лихорадкой и громом И к жизни воззвало ХАРКНУВ В ТУНДРЫ   ПРОНЗИТЕЛЬНОЙ     КРОВЬЮ       ЦВЕТОВ… — У-а!.. родился ЦАП в дахе Снежки — пах! — пах! В зубах ззудки… Роет яму в парном снегу — У-гу-гу-гу!.. Каракурт!.. Гы-гы-гы!.. Бура-а-ан… Гора ползет —     Зу-зу-зу-зу… Горим… горим-го-го-го!.. В недрах дикий гудрон гудит     ГУ-ГУ-ГУР… Гудит земля, зудит земля… Зудозем… зудозем… Ребячий и щенячий пупок дискантно вопит:     У-а-а! У-а-а!.. а!.. Собаки в санях сутулятся И тысяча беспроволочных зертей И одна вецьма под забаром плачут:     ЗА — ХА — ХА — ХА! а — а!     За — xe — xe — xe! — e!     ПА — ПА — A — ЛСЯ!!!     Па — па — a — лся!.. Буран зудит… На кожанный костяк Вскочил Шамай     Шамай Всех запорошил: Зыз-з-з Глыз-з-з Мизиз-з-з     З-З-З-З! Шыга… Цуав…   Ицив — ВСЕ СОБАКИ —       СДОХЛИ!

1926

Обложка книги А. Крученых «Зудесник: Зудутные зудеса» (1922)

Камера чудес

(Из цикла «Слово о подвигах Гоголя»)

Нелюдим, смехотвор и затворник, зарывшись в древние книги, не выезжая из комнаты, в халате, лежа на кушетке, пивными дрожжами, острым проскоком обогнал всех путешественников: вскрыл в России преисподню. Мокроворона, штафирка, хламидник и щеголь, с казаками Бульбы, с разгульною вольницей свершил два бедовых похода, жег королевскую шляхту, рубал кольцеусых панов. Первач-подвижник под видом лежебоки, лесобровым Днепром, бумерангом букв с высоким спокойствием, Пифагор гиперболы, Эдисон снов! СВЕТОНОС! — взял планету на испуг!

1942–1943

Безумие игроков

От мокропогоды скрываюсь в старой трущобе духана, в подвалах вина. Отсюда, сквозь горящую дымовину кристаллы Эльбруса, — надежда яснейшая вдвойне мне видна! Я знаю: здесь, в тяжелом сундуке, зарыты чьи-то кружева и руки, и молят о пощаде в кабаке. Но пьяные картежники сидят на них, к стенаньям глухи, у каждого четыре короля зажаты в кулаке. И я стучу о стенку кирпичом, людей зову с оружьями и вилами, чтобы сундук предстал пред нами нагишом, чтоб вырыли из душегубища безвинную! Спасите всех, спасите свет во имя жизни ранней, во имя мощных глаз и атомов каскадного сверканья!

1950–1953

Американская гримаса

Не страшно разве? На фоне труб и небоскребов Как будто завтрак подан — Больное сердце   В красной вазе.

14/VI — 1952

Встреча

Я пока еще не статуя Аполлона, не куцая урна из крематория, Я могу еще выпить стакан самогона, закусить в буфете ножкой Бетховена, ступней Командора. Я не хочу встречаться с тобой совсем трезвый, преподносить выглаженные в линейку стишонки, я желаю, чтоб нам завидовали даже ирокезы и грызли с досады свои трубки и свои печенки!.. Нас на вокзале приветствует свежий дождь — широкие, глазастые дружбы потоки! Лучшего и через сто лет не найдешь. Об этом вспомнят, вздыхая, в городах, в музеях наши потомки. Так быть верным, до реквиема, богу искусства, у головокружительного барьера твоих глаз, с размаху не поддаться страшному искусу в сотый и тысячный раз, задержаться на самом краю пропасти и схватить себя за рукава: — Эй! Остановите эти кости! Они хотят, напялив цилиндр, всю ночь плясать канкан!.. Неприступно и вечно сияй, песни высокой снежный Синай! Свет сугробами на горе наперекор хмурым химерам гордякам, изуверам НЕ ПЕРЕСТАНЕТ ГОРЕТЬ!

1950–1953

Дополнения

Михаил Ларионов (1881–1964)*

Входя в перипетии раннего, российского периода жизни Михаила Ларионова, мы словно оказываемся среди пылающих углей неистовой самоотдачи его творческого дарования, — всеохватно-феерический и необузданный, — просто: огонь во плоти! — ничем неостановимый генератор новых идей и стилей, — кто, в эпоху нашего классического авангарда, был равен ему «русско-первобытной» мощью? Пожалуй, только Давид Бурлюк, которого, в 1921 году, — как раз с «ларионовской» силой, — живописал Велимир Хлебников.

Соседство этого имени напоминает мне неоднократное устное высказывание Николая Харджиева: «Ларионов для русской живописи был тем, кем для поэзии был Хлебников». Ларионов «катализировал» всех, все и вся: трансформированное воскрешение им русского лубка и «живописи» вывесок сказалось на раннем неопримитивизме Малевича; его призыв к «ассирийскому и вавилонскому» повороту усиливал «восточную» ориентацию русского футуризма; его парикмахеры и провинциальные гуляки встретятся позже у Марка Шагала; «кинетические» конструкции Ларионова, на выставке «1915 год», сопернически соседствуют с контррельефами Татлина.

Нельзя лишь «оговорочно» упоминать и о его «лучистских» произведениях. Выставка, полностью посвященная лучизму Ларионова, организованная в Цюрихе в 1987 году, впервые показала европейской общественности, что это беспредметное направление в живописи состоялось не менее основательно, чем, например, абстракционизм Василия Кандинского.

Яркий, ослепительный, броский… Это часто говорилось о Ларионове-колористе. Но его отношение к цвету, также, бывало честным — до «тусклости» (есть такой парадокс: по мере усиления духовной содержательности, произведение искусства становится, внешне, все менее «ярким»). Видение художника было гораздо точнее и тоньше чувственно-зрительной возможности современников-знатоков. Пожалуй, в этом он равен Сезанну и Матиссу, — так мне думалось во время многочасового рассматривания постоянной экспозиции в парижском Центре Помпиду (Матисс, Ларионов, — я ушел из Музея с памятью о непревзойденно-тонком колорите этих двух величайших мастеров века).

Ларионова всегда тянуло к поэзии. Ларионовские оформления книжек Хлебникова и Крученых («писанные от руки книги») похожи на некую «графическую поэзию». Вместе с Ильей Зданевичем попытался Ларионов создать и «лучистскую» поэзию, — эти «опыты» опубликованы в 1913 году в сборнике «Ослиный хвост и Мишень». Они близки к «леттрическим» стихам Василия Каменского, но кажутся менее «внятными» в силу явно дискуссионного, спешного экспериментаторства.

Замечательно сплавлял Ларионов некоторые «стихотворные записи» с колоритом и фигуративной композицией ряда его ранних картин, — эти произведения, сделанные по образцу лубков, нельзя рассматривать как «стихокартины» (подлинные «стихокартины» были у Каменского и Малевича). Примечательно, однако, что Ларионов, спустя десятилетия, записал в виде отдельного стихотворения текст, известный по гениальному его полотну «Осень».

Огромная литература существует о Ларионове до 1915 года (когда он, тяжело контуженный на фронте, уезжает в Париж). Потом он — один из героев блистательной «дягилевской эпопеи».

Начиная с 30-х годов, наступает последний, долгий и грустный период жизни художника.

В Париже, в декабре прошлого года, мне показывали кафе, куда Михаил Ларионов и Наталия Гончарова, в последнее десятилетие их совместной жизни, ходили пообедать бесплатно (по старой дружбе хозяина кафе).

«Ларионов» и «безвестность»… — какие, казалось бы, несовместимые понятия… Но это было, было — в Париже, и было — долго.

М. Ларионов. Осень счастливая (1912)

Имя Ларионов всегда казалось синонимом жизнерадостности. Я знаю о грустном Ларионове. Однако, для меня нет «двух Ларионовых», есть — одна большая судьба великого художника и человека.

За год до кончины Наталии Гончаровой, Михаил Федорович и Наталия Сергеевна обратились с письмом в Министерство культуры СССР с предложением о безвозмездной передаче советскому народу около трехсот их холстов. Ответа на это письмо не последовало. Архив, предназначенный для передачи в СССР, после смерти художников был куплен одним из музеев США.

Спокойным и мудрым, словно что-то «завещающим» предстал однажды перед моим «внутренним взором» Михаил Ларионов. Мой старый друг Троелс Андерсен, ныне директор датского Силькеборгского Музея современного искусства, рассказал мне в 1962 году о своей недавней встрече с одиноким художником (тогда только что скончалась «великая Наталия» русской живописи, «бессмертная Натали» Михаила Ларионова).

«В юности я думал, что главное в искусстве — это действовать. Я благодарен судьбе за то, что мне пришлось много болеть и много размышлять, — я понял, что главное в искусстве — это думать», — сказал Михаил Ларионов.

Публикацией в журнале неизвестных стихотворений Ларионова я обязан замечательному русскому художнику Николаю Дронникову, живущему в Париже. Судьба свела его с художницей Т. Д. Логиновой-Муравьевой, бравшей уроки у Ларионова. Однажды на столе у Мастера она заметила разрозненные листки. Вчиталась. Стихи. «Можно мне их переписать, Михаил Федорович?» «Нравится? Перепишите».

— А где могут быть сейчас оригиналы? Были ли еще другие стихи? — спросил у Логиновой-Муравьевой Николай Дронников.

— Не знаю, — ответила художница. — После смерти Натальи Сергеевны, да и раньше, его бумаги выносили мешками. Куда — не знаю.

Потом стали упорядочивать их архив. Дронников издал небольшую книжку Ларионова (включив туда одно стихотворение Гончаровой) на «домашнем» печатном станке, в количестве трехсот экземпляров.

«Осень счастливая…». Почти «хлебниковское блаженство». А в остальных стихах, недатированных, рукой, неотвратимо сохнущей, Ларионов выводит приглушенно-грустные строки, это — прощание парижского художника с далекими зимами и веснами, с давними дорогами, — с дорогами России.

«В туманном поле…»

В туманном поле Растаял день, Землею пахнет Ночная тень. Бык вышел с белыми рогами И опрокинутою лодкой Заколыхался над водой.

«Проходит время…»

Проходит время Год за годами Минуты и часы плывут И пропадают в море снов. Сны обращаются в реальность Реальность дышет светлым днем.

«Осень счастливая…»

Осень счастливая Блестящая какъ Золото съ зрелы мъ виноградо мъ съ хмельным вином