Дыхание розы

Аньян исчез, словно тень.

Маргарита Гале была женой богатого горожанина Ножана, торговавшего кораблями, от названия которых, вероятно, и произошла его фамилия[30]. Никола Флорен осторожно разузнал о состоянии этой семьи.

У дамы, одетой в беличье манто, слишком теплое для этого времени года, была горделивая походка. Вероятно, ей исполнилось двадцать два, самое большее — двадцать четыре года. Восхитительная прозрачная накидка обрамляла красивый овал ее лица. Огонек вульгарности горел в ее глазах, вступая в явное противоречие со смиренной изящной походкой. Она шла, слегка отклонившись назад, чтобы не наступить на опушку, удлинявшую перед платьев благородных дам. При каждом ее шаге из-под платья показывались перепачканные шелковые туфельки, служившие лишним доказательством ее богатства, поскольку к вечеру уличная грязь неминуемо испортит их.

Никола Флорен поднялся даме навстречу. Он протянул руку, чтобы помочь ей сесть в кресло, стоявшее напротив его стола. Она вздохнула, мило передернув плечами, и нерешительным тоном начала:

— Один из моих дальних родственников с восторгом отзывался о вас, господин инквизитор. Барон де Ларне. Я оказалась в весьма щекотливом положении и не знаю, как из него выпутаться. Цель моего визита… ваш совет, господин инквизитор. Ваша мудрость, равная лишь вашей снисходительности, уже заставила говорить о себе в… узком кругу.

До чего волнующей была жизнь! Эта очаровательная, очень богатая молодая женщина опускала перед ним глаза и величала «господином инквизитором» при каждом удобном случае. Что касается барона де Ларне, он оказался более интересным, чем думал Флорен.

— Вы льстите мне, мадам.

— Что вы, мессир инквизитор. Напротив. Я… До чего деликатен этот вопрос…

Прощупывая почву, Маргарита Гале продвигалась вперед. С какого-то момента она стала делать точно просчитанные шаги. Он же выжидал. Осторожность требовала, чтобы он продолжал изображать из себя бдительного и беспристрастного инквизитора. И все же он боялся, что дама испугается и откажется от своих первоначальных планов. Тогда он рискует потерять звонкие ливры вознаграждения. Хищный огонек, который он заметил в ее глазах, едва она вошла в комнату, позволил ему сжечь мосты.

— Помилуйте, мадам, этот кабинет сродни исповедальне. Здесь я выслушивал множество историй, но лишь немногие из них удивили меня. Порой справедливость не торопится свершиться. Но моя роль и заключается в том, чтобы исправить это… а наградой мне служит признательность таких чистых душ, как ваша…

Она подняла голову. Понимающая улыбка озарила ее губы, соблазнительные как экзотический плод.

— Какое облегчение, господин инквизитор… К сожалению, я до сих пор не смогла зачать. Это первая причина моего беспокойства. Но есть и вторая: мой супруг очень болен… Врачи боятся, как бы боль в груди, вот уже несколько недель вызывающая у него одышку, не усилилась…

Она замолчала и принялась кусать губы. Флорен ободрил ее ласковым движением руки.

— Как ни странно, но отец моего супруга, человек весьма преклонного возраста, демонстрирует такое крепкое здоровье, что оно начинает вызывать у меня подозрения.

Так вот почему дама нанесла ему визит. Вероятно, свекор был очень богатым. Если ее муж умрет раньше своего отца, состояние старика ускользнет от алчной красавицы, поскольку у нее не было детей. В душу Флорена закралось сомнение. Ядов вполне хватало, чтобы быстро разделаться со стариком, цеплявшимся за жизнь, а такая женщина была, несомненно, способна достать их. Впрочем, он не раз убеждался, что убить собственноручно гораздо труднее, чем совершить убийство при помощи стороннего исполнителя. Она немного разочаровала его. Но, в конце концов, инквизиторская процедура выше всех подозрений, в отличие от отравления, которое могло явно указывать на заинтересованное лицо.

— Подозрения? Вы ведь так сказали?

— Да, как и мое необъяснимое бесплодие. Видите ли, мой свекор… Он не жалует меня, и это самое меньшее, что можно сказать.

— Вы подозреваете, что он прибегал к недопустимой практике?

— Я в этом убеждена.

— К магии? Я хочу сказать к магии venefica? Творящей зло? Заклинание и вызов нечистой силы, ведь мы об этом говорим, не так ли?

— Разумеется. Я даже думаю, что он виновен в болезни моего дорогого супруга.

«Которого ты сведешь в могилу, как только старик отдаст концы», — подумал Никола, прикинувшийся потрясенным.

— Речь идет об очень серьезном обвинении, мадам. Ведь колдун подобен еретикам. Он тоже поклоняется демоническим идолам. У вас есть доказательства?

— Видите ли…

Казалось, она потеряла почву под ногами, но все же продолжила:

— В постные дни он ест скоромное…

«Разумный человек, ведь нет ничего печальнее, чем пост», — мысленно прокомментировал Никола. Надо помочь прекрасной Маргарите, которая, по всей видимости, не подготовилась к этому этапу нападения.

— Очень ценное сведение. Наверняка есть и другие, более разоблачительные. Значит, вы думаете, что ваш свекор использовал небольшие восковые фигурки, чтобы навредить здоровью вашего супруга и помешать вам зачать ребенка? — подсказал он.

Она кивнула головой в знак согласия.

— Хорошо. Как вы думаете, он вызывает демонов в подвале или в сгоревшей церкви?

— Недалеко от того места, где он живет, есть такая церковь.

— В сгоревших церквях часто находят следы проведения черных месс, опрокинутые кресты, свечи из черного воска. Надо проверить, мадам. В сопровождении нотариуса. Вы думаете, что он предается противоестественным сексуальным бесчинствам?

— Я в этом убеждена… Он пытался меня…

«А также человек со вкусом», — мысленно одобрил Флорен, если только это обвинение было обоснованным.

— Какой мерзавец! Принимая во внимание ваши слова, я представляю даже омерзительные акты, звериные.

Маргарита Гале подняла брови, и Флорен понял, что она не догадалась, куда он клонит.

— С животными, например с козлами…

В течение следующего получаса Никола Флорен перечислял доказательства, слухи, которые должна была распространить Маргарита, чтобы жандармы и нотариус, назначенный инквизиторами, без особого труда собрали их.

Прощаясь с Флореном, Маргарита сияла от счастья. Она подошла к его столу, протягивая руки в знак благодарности. Он схватил их, поднес одну кисть к своим губам и провел по ней языком. Она закрыла глаза от удовольствия и прошептала:

— Я чувствую, что это дельце доставит мне пьянящую радость, мессир.

— Я надеюсь, что вы, мадам, скоро дадите о себе знать и считаете меня готовым вмешаться в любой момент.

Она обольстительно улыбнулась и вышла. Он развернул бумажку, которую она сунула ему в руку, и увидел сумму: пятьсот ливров. Никола не нуждался в письменных договорах. Кто бы имел глупость отрицать долги, связывавшие его с инквизитором? Долги в виде денег или в виде жизни.

Мнимая Маргарита Гале шла размеренным шагом благородной дамы. Но, завернув за угол Дома инквизиции, она почувствовала, как у нее подкосились ноги. Она прислонилась к ограде и несколько минут глубоко дышала. Раздавшийся густой голос сразу же успокоил ее. Голос, который однажды стал для нее голосом чуда.

— Идем, здесь недалеко есть таверна. Ты очень бледна. Пойдем, тебе надо немного отдохнуть, друг мой.

Высокий силуэт, закутанный в плащ с капюшоном, обнял за талию мнимую Маргариту Гале и повел ее по улочкам. Молодую женщину била такая сильная дрожь, что она не могла вымолвить ни единого слова, пока они не сели за стол в таверне, почти безлюдной в этот час. Поднося стакан к губам, она едва не вылила его содержимое на дорогое манто, взятое напрокат. Тем не менее обжигающий алкоголь помог ей подавить тошноту, подступавшую к горлу. Франческо де Леоне снял тяжелый плащ и спросил:

— Как ты себя чувствуешь, Эрмина?

— Мне было так страшно.

— Ты смелая женщина. Выпей еще немного и отдышись.

Эрмина вняла его совету. Странно, но этот великодушный человек — единственный, кто ответил ей отказом, когда в знак благодарности она не могла предложить ничего другого, кроме своего тела, — умиротворял ее своим взглядом, одной из своих удивительных улыбок. Странно, но только он сумел примирить ее с собственной душой. А порой и с душами других людей.

В ее памяти отчетливо, словно это произошло вчера всплыло воспоминание о том дне ужаса — горькое, но и дорогое воспоминание. Прекрасный архангел, он не судил, он даже почти ничего не сказал. Без единого слова он, который ее совсем не знал, встал между ней и яростным градом камней. Кровь окрасила его лоб, его щеки. Он не запротестовал, не отступил назад, не вытащил меч из ножен, висевших у него на боку. Он просто смотрел на них. Его голубой взгляд и крест, закрывавший его сердце, заставили опустить головы самых неистовых ее палачей.

Побить камнями. Они хотели уничтожить ее градом камней. Эрмина стала собственностью одного кипрского сеньора, который купил ее наряду с шелковыми тканями, охотничьими собаками и кадильницами. Когда сеньор умер, истеричная вдова стала кричать на всех углах, что Эрмина околдовала ее мужа, заставила покинуть супружеское ложе, а затем убила ласками и настойками. Нелепость этого обвинения никого не остановила. Напротив, оно оправдывало убийство. Человеческое стадо, состоявшее из мужчин, женщин и даже детей, в течение нескольких часов преследовало ее вдоль утесов. Они кричали, весело окликали друг друга, передавали бутылки с водой. В конце концов они ее загнали в грот. Измученная Эрмина забилась внутрь, как обезумевшее животное, пытаясь защитить голову руками. Она увидела в их глазах радость. Радость дозволенного убийства. В нее полетели камни… И вдруг появился он. Тот, кто закрыл ее своим телом. Они отступили, злобные крабы, которых даже самая ничтожная власть опьяняла до такой степени, что они превращались в убийц.

Странно. Ради своего рыцаря она пошла бы на край света, но он попросил ее дойти лишь до конца улицы. До Дома инквизиции.

Эрмина протянула Франческо де Леоне свою ладонь, и он сжал ее обеими руками. От этого прикосновения глаза молодой женщины закрылись. Он разжал руки, и она прошептала:

— Прости.

— Нет, это ты прости меня. Я вовлек тебя в очень опасное дело.

— Ты предупреждал меня об этом. Мне так сладостно нравиться тебе. — Она робко улыбнулась, словно извиняясь, и добавила: — Мне нравится быть твоей вечной должницей. Я тебе обязана жизнью, и ты не можешь меня забыть, потому что спасенные жизни принадлежат спасителям. Никто не может уйти от этого, даже если хочет.

Франческо де Леоне улыбнулся. Эрмина, как и Элевсия, как до этого его мать и сестра, пробуждали в нем, сами того не ведая, нежность. С ними он забывал об алчности и корысти, мог спать, не сжимая рукой эфес своего меча. Эрмина и другие женщины, жившие в его памяти, за несколько минут избавили его от Джотто Капеллы и ему подобных, от множества подлых хищников, которых он встречал на своем пути.

— Какое у тебя о нем сложилось впечатление?

— Речь идет не о впечатлении, а о фактах, мой рыцарь. Он худший из всех подонков. Нет, слово «подонок» здесь неуместно. Он нечисть. И он никогда не сможет очиститься от скверны.

— Понимаю. Для него очень удобно, что Папа[31] разрешил инквизиторам отпускать друг другу грехи за допущенные ошибки и чинимые беззакония. Подобная щедрость теперь позволяет им присутствовать при пытках, что раньше было строжайше запрещено. Держу пари, что более лакомого подарка Флорену никто не смог бы сделать.

— Они внушают мне ужас, — прошептала Эрмина.

— Они всем внушают ужас. Страх, который они наводят, является их главным оружием. Расскажи мне обо всем.

В мельчайших подробностях Эрмина рассказала о своей встрече с Никола Флореном, не забыв и ту слюнявую ласку, след от которой еще оставался на ее ладони. Леоне покачал головой.

— Я не понимаю, Франческо, — продолжила Эрмина. — Твоя тетушка должна была тебе сообщить то, что ты узнал о сделке, заключенной Ларне с Флореном.

— Несомненно, тем более что…

Леоне в нерешительности замолчал, но потом все же объяснил:

— Понимаешь, милая Эрмина, речь идет о приговоре человеку. Мне надо было понять, чем вызвана его жестокость, болезнью души или болезнью разума. Благодаря тебе я узнал, что его мозг прекрасно работает, поскольку он продает процессы ради собственной выгоды. Я хочу предоставить ему… последнюю попытку. Если он ею не воспользуется, его время благодати истечет.

Эрмина долго колебалась, прежде чем задать ужасный вопрос:

— Он умрет?

— Не знаю. Я… никогда не подстраиваю смерть своих врагов. Смерть наступает или не наступает.

Леоне помолчал, а затем продолжил:

— Хозяин таверны разрешил тебе подняться, чтобы переодеться. Милая подруга, пора возвращаться в Шартр. Я нанял для тебя повозку. Я не знаю… Я не знаю, как тебя отблагодарить.

— Не стоит меня благодарить. Я тебе уже говорила: мы ответственны за свои долги, неважно, берем ли мы в долг или отдаем. Тебе никогда не избавиться от меня, от воспоминаний обо мне, мой рыцарь.

Он молча смотрел на нее несколько мгновений, потом закрыл глаза и, улыбаясь, сказал:

— А я и не хочу избавляться, Эрмина. До свидания с тобой, моя доблестная.

Эрмина попыталась побороть чувство, от которого у нее на глазах выступили слезы, весело сказав:

— Не забудь вернуть беличье манто хозяину и, главное, забери залог, он был просто баснословным. Если этим людям дать волю, они выпьют всю кровь. Кстати, туфли находятся в плачевном состоянии. Он потребует оплатить их стоимость.

— Я знал, что Флорен их заметит.

Дом инквизиции, Алансон, Перш,

ноябрь 1304 года

Липкая грязь, в которой были измазаны ее руки и ноги, вызывала у Аньес отвращение. Голова зудела, а от запаха, исходившего от ее платья, пропитанного потом и супом из прокисшего молока, который она пролила на себя вечером, поскольку не смогла в темноте разглядеть миску, ее подташнивало. Она сняла накидку, намочила ее в кувшине с водой и кое-как умылась. Сколько дней она уже здесь? Она потеряла счет времени. Три дня, пять, восемь, десять? Она не смогла бы этого сказать, упорно цепляясь за мысль, что инквизитор вскоре начнет допрос.

Затем… Главное, не думать о том, что произойдет затем. Флорен рассчитывал, что из страха она сломается, чем облегчит его задачу. Нет ничего более разрушительного, чем отчаяние, кроме, возможно, надежды.

Аньес не была уверена, спала ли она днем или ночью. Один кошмар сменялся другим. И все же она нашла средство, чтобы противостоять ужасу в часы бодрствования. Она вспоминала о самых приятных моментах своей жизни. Но подобных моментов было так мало, что ей приходилось вновь и вновь возвращаться к ним. Она заставляла себя заново переживать те минуты, когда рвала цветы, собирала мед, присутствовала при рождении жеребенка, замечала хитрую улыбку Клемана. Часы напролет она читала лэ Марии Французской, начиная сначала, если сбивалась. Она придумывала целые диалоги, вспоминала о милых пустяках: о баснях, которые ей рассказывала мадам Клеманс, о своих распоряжениях насчет обеда, о том, как утешала Матильду, о теологических беседах с братом-каноником. По правде говоря, всего этого оказалось так мало… Ее жизнь была пуста.

Аньес вздрогнула. До нее донеслось эхо тяжелых шагов, спускавшихся по каменной лестнице, по которой она шла в сопровождении Флорена, поскольку он лично хотел ей показать место ее заключения. Она выпрямилась, прислушиваясь к каждому звуку, пытаясь понять, что бы это значило. Может, он пришел, чтобы допросить ее?

Шаги остановились далеко до ее камеры. Какое-то скольжение, потом топтание на месте. Тащили что-то тяжелое. Она бросилась к тяжелой деревянной двери, прижалась ухом и стала ждать, напряженно вслушиваясь в тишину.

Отчаянный крик, за которым последовало рыдание. Кто? Мужчина, который умолял ее умереть как можно быстрее?

Отчаянный крик повторялся вновь и вновь. Ей казалось, что тот человек страдал целую вечность.

Зал пыток находился недалеко от камер.

Перед ее глазами прошла череда образов, кровавых, мрачных, вопиющих.

Аньес упала на колени прямо в грязь и горько заплакала, словно наступал конец света. Она оплакивала этого человека или какого-нибудь другого. Она оплакивала бессилие невинности, силу жестокости.

Аньес не молилась. Тогда ей пришлось бы молить о смерти для всех них, иначе ее молитва не имела бы смысла.

Было ли утро, когда Аньес проснулась на своей койке, не помня, как она туда попала? Произошло ли это после бесконечных пыток? Потеряла ли она сознание? Предоставил ли ей рассудок милостивую возможность временно погрузиться в бессознательное?

Значит, зал пыток находился недалеко от камер.

Таким образом, крестный путь одних усиливал страх других, тех, кто ждал в темноте и зловонии застенков.

В этом месте, которое не допускало никакого утешения, она вдруг почувствовала мимолетное облегчение. Вероятно, ее начнут допрашивать лишь через несколько недель. Мерзость, которую подразумевала эта надежда, была сродни пощечине: пытать будут других, тех, кто представал перед ее взором как бесформенные массы, лежавшие на полу, но не ее, пока еще не ее. Аньес становилась понятна стратегия Флорена, всех инквизиторов. Низвести их до состояния измученных, запуганных, сломленных бедных животных, чтобы затем внушить, что спастись они могут, лишь встав на сторону палачей, признав и даже выдумав свои прегрешения, изобличив в свою очередь других, унизив свои чистые души.

Сломать. Сломать члены, кости, совесть и душу.

Кто-то подошел ближе. Аньес показалось, что ее сердце перестало биться, когда шаги затихли перед ее камерой. Заскрежетал замок, и тут же к горлу Аньес подступила тошнота. Она встала лицом к двери. Флорен нагнулся, чтобы попасть в это миниатюрное пространство. В руках он держал башенку[32].

— Вы привели свою душу в порядок, мадам? — спросил инквизитор без всякого вступления.

В голове Аньес промелькнула мысль, порожденная страхом: «Разумеется, господин инквизитор». Однако она услышала, как ее твердый и спокойный голос произнес:

— В ней никогда не было беспорядка, мсье.