Дыхание розы

Артюс подошел к одному из окон, в которые были вставлены маленькие квадратики редкого в то время стекла, скрепленные между собой свинцом. Заложив руки за спину, он смотрел на свой сад, который осень окрасила в рыжие и охровые цвета. На небольшом расстоянии от окна пара лебедей плавно скользила по водной глади пруда. Столь элегантные в своей стихии, они, едва ступив на землю, становились такими неуклюжими! Однажды он подведет ее к ним, поддерживая под руку. Он познакомит ее с несговорчивыми лебедями, высокомерными павлинами и ланями-альбиносами, которые будут следить за ними своими огромными бархатистыми глазами. Однажды он скажет ей: «Я люблю бродить среди этих запахов, смотреть на эти чудесные цветы»[8], а она ему ответит, вкладывая всю свою душу, всю свою нежность в слова из произведения мсье Кретьена де Труа*: «Я подвергла вас испытанию. Не стоит больше грустить, поскольку я люблю вас еще сильнее, так же сильно, как вы любите меня, я это знаю». Однажды. Скоро.

Избавиться от Флорена. Убить его, если в том возникнет необходимость.

Артюс удивился, услышав, как отвечает ребенку, словно речь шла о собеседнике, равном ему по возрасту:

— Флорену известно, что с королем Франции меня связывают узы дружбы и привязанности, возникшие еще в детстве. Значит, его наглость, его… неприкосновенность можно объяснить лишь поддержкой Рима. Добавь к этому, что у нас сейчас нет Папы и что мы не знаем, кто станет преемником Бенедикта. Видимо, Флорена поддерживает человек, пользующийся в Ватикане огромным влиянием, но не понтифик. Этому не следует удивляться. Покойный Бенедикт был милосердным человеком, реформатором. Он мог бы повести нашу историю по пути сострадания и великодушия. Но они не дали ему времени. Восемь месяцев правления… Я уверен, они постарались, чтобы его правление оказалось коротким. Видишь ли… Я чувствую, что враги Папы — это наши враги.

— Но кто? — спросил Клеман.

— Мы отыщем нашего врага, мой мальчик, клянусь тебе. А теперь оставь меня.

Командорство тамплиеров Арвиля, Перш-Гуэ,

октябрь 1304 года

Расположенное в самом центре древнего края карнутов[9], на дороге, ведущей в Сантьяго-де-Компостела, командорство тамплиеров Арвиля было создано в числе первых благодаря щедрости сеньора де Мондубло, Жоффруа III, который подарил рыцарям Храма тысячу гектаров лесных угодий. В 1130 году здесь обосновались несколько рыцарей, которых сопровождали конюшие и братья-ремесленники[10].

Командорство выполняло триединую задачу. Оно не только было сельскохозяйственной вотчиной, поставлявшей мясо, зерно, лес и лошадей крестоносцам, стремившимся отвоевать Святую землю, но и служило вербовочным пунктом и центром военной подготовки тамплиеров, ожидавших возможности отправиться в крестовый поход. Кроме того, командорство восстановило в треугольнике, образуемом Арвилем, Сент-Ажилем и Уаньи, религиозную жизнь, исчезнувшую здесь после того, как римские завоеватели стерли с лица земли этот некогда процветавший галльский город.

Вскоре дары в виде лесов, плодородных земель, рощ и привилегии владеть публичными печами и заниматься торговлей посыпались как из рога изобилия. Виконты Шатоденские, графы Шартрские, и де Блуа, и даже графы Неверские настолько щедро одаривали командорство, что оно превратилось в одно из самых богатых командорств Франции. В 1205 году растущее беспокойство вынудило сеньоров де Мондубло, виконтов Шатоденских, отказаться от своей былой щедрости. Могущество и богатство рыцарей стали внушать им опасения. Отношения обострились до такой степени, что Папа Гонорий III в 1216 году отлучил от Церкви графа Жоффруа IV, который хотел запретить тамплиерам Арвиля проезжать через территорию сеньории Мондубло, владеть публичной печью, привозить на рынки товары для продажи и собирать папоротник, идущий на корм их скоту. После короткого бунта Жоффруа IV подчинился приказаниям Папы.

Деятельность командорства способствовала росту населения, поскольку рыцари-тамплиеры предлагали хлеб и небольшие феоды[11] в обмен на скромный чинш[12] и услуги. В 1304 году вокруг мощной крепостной стены обитало семьсот душ.

Солнце стояло уже высоко, когда Франческо де Леоне выехал из леса Мондубло, бывшего продолжением леса Монмирай. Старая кобыла, которую он нанял в Ферте-Бернар, шла медленным шагом. В своей жизни бедному животному приходилось таскать такую тяжелую поклажу, что у рыцаря не хватало духу пришпорить его и пустить в галоп. Желудок Леоне, пустой с самого раннего утра, давал о себе знать участившимися спазмами. А ведь незадолго до тайного отъезда Леоне из аббатства Клэре его тетушка, Элевсия де Бофор, дала ему мешок с провизией. Однако Леоне раз и навсегда запретил себе произносить слово «голод», соблюдая правила приличия и помня о губительных последствиях настоящего голода. Он не сомневался, что в командорстве его накормят. Это было выражением христианской любви к ближнему, пренебрегать которой не имел права ни один монах-воин, несмотря на сложные — если не сказать конфликтные — отношения между Гостеприимным орденом и орденом Храма. Конечно, Леоне не мог рассчитывать на помощь тамплиеров, чтобы продвинуться в своих поисках, не дававших ему покоя столько лет, поисках, которые до него велись в подземельях Акры, непосредственно до кровавого падения, ознаменовавшего собой конец христианского Востока. Предчувствуя неизбежную резню, рыцарь-тамплиер отдал Эсташу де Риу, крестному отцу Леоне по ордену, дневник, содержащий в себе размышления о годах исканий, вопросы, непостижимые тайны. Прежде чем выйти наверх, где уже шла кровавая бойня, рыцарь упомянул о свитке папируса, одном из священных текстов человечества, написанном на арамейском языке, уточнив, что теперь он спрятан в надежном месте, в одном из командорств тамплиеров.

Командор Арвиля ни за что не должен был догадаться об истинных мотивах Леоне. Что касается гостеприимства, которое тот окажет Леоне, рыцарь не сомневался, что оно будет коротким и сдержанным. Еще до начала путешествия Франческо де Леоне предвидел, что его попытка может окончиться провалом. Тщетная надежда не объясняла его упорного стремления все же предпринять ее. Он хотел осмотреться на месте, уверенный, что, попав в церковь, он почувствует присутствие тайны, ключа, спрятанного там. Возможно, это все-таки папирус.

Леоне поднимался по булыжной дороге, ведущей к крепостной стене, защищавшей другие сооружения. Подъемный мост возле ворот был опущен надо рвом, прорытым вдоль стены. Вода в ров поступала из Коэтрона, речки, которая протекла по соседству. Слева находились конюшни. Говорили, что в них могли содержаться одновременно более пятидесяти лошадей. Затем лошадей стреноживали, грузили на уссарии[13] и везли в Святую землю. За конюшнями были разбиты огороды, овощной и аптекарский, снабжавшие сообщество тамплиеров овощами и большинством лекарственных средств. Стоявшее справа от ворот скромное здание, зажатое между церковью и службами, с несколькими узкими бойницами вместо окон, по всей видимости, было домом praeceptor[14]. Чуть дальше возвышалась круглая сторожевая башня из черноватого известняка, природного материала с вкраплениями кремня, кварца, глины и железа. Она была построена для защиты церкви. Храм Пресвятой Богородицы — освященный под этим названием, чтобы напоминать о почитании Матери Божьей тамплиерами, — примыкал снаружи к крепостной стене. Это было сделано для того, чтобы сельские жители могли присутствовать на церковных службах, не проходя через командорство, а следовательно, не нарушая затворничества монахов-тамплиеров. Другая, не столь большая дверь позволяла братьям проникать в боковые приделы, не выходя за крепостную стену. Двухуровневую колокольню поддерживала угловая арка с тремя круглыми аркадами, символизировавшими Троицу. В центре командорства стоял большой амбар, в котором хранился урожай, собранный на окрестных полях и уплаченный в виде церковной десятины. Эти богатства охраняла другая, толстая круглая сторожевая башня, возвышавшаяся сзади. Расположенная недалеко публичная печь — причина вечной досады — дерзко бросала вызов виконтам Шатоденским. Леоне направился к зданию, которое, по его мнению, было жилищем командора.

Его черный плащ с восьмиконечным белым крестом сразу обратил на себя внимание. Молодой конюх поднял голову и тотчас побледнел, словно увидел привидение. Он крутил головой во все стороны, ища подмогу, и у Леоне возник вопрос, не собирался ли юноша дать стрекача. Лицо Леоне озарила печальная улыбка: они столько раз сражались бок о бок, помогали друг другу, жертвовали собой, чтобы спасти товарища, не обращая внимания на цвет его креста. Тысячи тамплиеров и госпитальеров погибли в сражениях, которые вели сообща, а их кровь смешалась, прежде чем пропитать чужую землю. Почему же потом мир заставил их забыть о братстве в дни резни и бойни? Леоне окликнул молодого человека:

— Прошу тебя, проведи меня к Аршамбо д’Арвилю, вашему командору.

— Дело в том… мессир… — пролепетал юноша.

Сочувствуя его затруднению, Леоне уточнил:

— Скажи, что приехал Франческо де Леоне, рыцарь по справедливости и по заслугам ордена Святого Иоанна Иерусалимского. Иди. Моя лошадь и я, мы изнемогаем от усталости.

Конюх мгновенно исчез. Франческо спешился. Прошло добрых полчаса, во время которых Леоне постоянно спрашивал себя, согласится ли командор его принять. Несомненно. Учитывая сложившуюся политическую обстановку, выпроводить его было бы слишком опрометчиво.

Под портиком появился импозантный статный мужчина в белой накидке с красным крестом с расширяющимися концами и блио[15]. На боку его висел меч, прикрепленный к широкой кожаной перевязи. Аршамбо д’Арвиль подошел к рыцарю. По точеным чертам его лица, обрамленного пышной шевелюрой и седой бородой, было невозможно точно определить возраст. Сорок — сорок пять лет, возможно, больше. Когда Леоне представился, губы Аршамбо д’Арвиля расплылись в дежурной улыбке. Рыцарю показалось, что при упоминании его имени в глазах командора зажегся какой-то огонек. Он и в самом деле спросил:

— Тот самый Франческо де Леоне, которого хотят видеть столпом языка Италии в вашем ордене?

То, что командор-тамплиер был осведомлен о внутренних перестановках в ордене госпитальеров, не удивило Леоне. Каждый рыцарский орден старался тайком добыть сведения о других орденах. Гораздо удивительнее было то, что тамплиер в открытую говорил об этом.

— Я считаю себя недостойным такой чести и должности и поэтому отклонил предложение.

— Доказав, что вы не только благочестивый и отважный человек, как это всем хорошо известно, но и мудрый. Что привело вас к нам, брат мой?

Леоне нашел безобидный предлог, чтобы не вызвать никаких подозрений. Он не мог просить о ночлеге в командорстве тамплиеров и должен был ограничиться кратким визитом.

— Необходимость помолиться и… усталость моей лошади, равно как позывы желудка, признаюсь вам. Я направляюсь в Сетон, но не доберусь туда до ночи, — объяснил Леоне.

Попался ли Аршамбо д’Арвиль на удочку? Леоне не мог бы в этом поклясться. Тем не менее командор предложил:

— Добро пожаловать к нам. Вашей лошадью займутся. А мы же немного подкрепимся.

— Я должен уехать до девятого часа, если хочу найти в Сетоне таверну. Завтра утром мне надо быть в аббатстве.

— Значит, ваш визит будет очень кратким. Очень жаль, — сказал командор тоном слишком непринужденным, чтобы быть убедительным. — Но я пренебрегаю своим долгом. Следуйте за мной.

Леоне пошел за Аршамбо д’Арвилем в здание, стоявшее справа от ворот. Он правильно угадал, это был дом командора.

В большом зале за столом сидели два конюха. Они, склонившись над своими тарелками, быстро ели суп, что свидетельствовало об их желании как можно скорее покинуть общий зал.

Рацион тамплиеров, пусть и не слишком разнообразный, все же считался более питательным, чем тот, к которому привыкли рыцари-госпитальеры. В отличие от госпитальеров, орден Храма во все времена был прежде всего военным орденом. Воздержание в пище, которого вначале неукоснительно придерживались его члены, стало не столь строгим, поскольку солдат необходимо хорошо кормить, если хочешь, чтобы они сражались как львы.

Брат-ремесленник быстро накрыл на стол. Он поставил перед Леоне стакан с медовухой, а перед Аршамбо д’Арвилем положил толстый ломоть хлеба бедняка[16], испеченного из суржи — смеси пшеницы и ржи — и ячменя грубого помола. Нарисовав кончиком ножа крест на коричневом ломте, командор преломил его и протянул половину рыцарю-госпитальеру. Они оба возблагодарили Господа за это благо.

Затем брат-ремесленник положил на хлеб паштет из шпината с салом и подал говяжий язык, запеченный в кислом виноградном соке.

Смутное удивление, которое чувствовал рыцарь с момента своего прибытия, постепенно переросло в тревогу. Казалось, Аршамбо д’Арвиль ничуть не интересовался его приездом, путем следования. Одним словом, он выглядел совершенно равнодушным, в то время как должен был попытаться вытянуть из Франческо сведения, поскольку знал, что тот занимал высокое положение в иерархии ордена госпитальеров.

Их трапеза проходила в странном молчании, прерываемом лишь комментариями по поводу блюд, которые им подавали, собранного урожая и будущего крестового похода, впрочем, маловероятного.

Аршамбо д’Арвиль согласился с опасениями Леоне, сказав:

— Мы вынуждены продавать лошадей на рынках, ведь мы не в состоянии держать в наших конюшнях более пятидесяти животных.

Эти разговоры на хозяйственные темы смущали Леоне. За медоточивыми словами вежливости скрывалось нечто другое. Конечно, было бы глупо думать, что командор заранее знал о его визите и поисках. Аршамбо д’Арвиль заметил беспокойство Леоне и сразу же сменил тему разговора, что только усилило тревогу госпитальера. Разыгрывая веселость, Аршамбо д’Арвиль поведал Леоне о своих злоключениях, когда он обустраивался в Перш-Гуэ четыре года назад. Он в подробностях рассказал о своем отъезде из Италии, страны, о которой он до сих пор тосковал, о приезде во Францию, о разболтанности, царившей в командорстве. Ему пришлось делать предупреждения, подвергать ординарным наказаниям, сажать провинившихся на хлеб и воду, налагать двухдневные посты и даже заставлять самых нерадивых есть прямо с земли. Послушать командора, так ему удалось призвать к порядку некоторых братьев, виновных в мелких грехах. Честное слово, все они с радостью встали на путь исправления. Он рассмеялся, рассказывая о сержанте-тамплиере, который до того любил лакомства, что выходил по ночам и запускал руки в бочки с медом. Однажды утром его нашли спящим, перемазанным медом, и, главное, все его тело было усеяно муравьями, так что потом он целых четыре дня ходил распухшим от укусов.

Рассказал командор об одном тамплиере, у которого была столь сильная склонность к «божественной бутылочке», что он напивался до первой дневной службы и с трудом стоял, прислонившись к одному из пилонов храма Пресвятой Богоматери, до тех пор, пока не падал, бормоча «Salve, Regina, Mater misericordiae; vita, dulcedo et spes nostra»[17], икая при каждом слове. И о тех, кто порой забывал о своих обязанностях, предпочитая им игорный зал[18], обустроенный на большом чердаке конюшен. Леоне вежливо улыбался, стараясь добраться до правды, скрытой под потоком красноречия командора. Что происходит? Несмотря на утреннюю свежесть, Аршамбо д’Арвиль был весь покрыт потом и уже пил третий стакан медовухи.

Время шло. Леоне заставил себя отвлечься от вопросов, вертевшихся у него в голове, и учтиво прервал бессмысленный, но бесконечный рассказ Аршамбо д’Арвиля.

— Несмотря на удовольствие, которое я испытываю, находясь в вашем обществе, мне придется скоро уехать, брат мой. Я проделал долгий путь и теперь хочу помолиться перед отъездом.

— Конечно… несомненно…

Но у Леоне появилось чувство, что подобная «несомненность» не обрадовала Аршамбо д’Арвиля. Приближался ли он к своей цели или его вводили в заблуждение впечатления, не имеющие никаких последствий?

Леоне показалось, что на мгновение облачко подлинной печали омрачило веселое лицо командора, когда тот предложил:

— Я не могу отпустить вас, не попросив отведать нашего сидра. Он славится на весь край.

Леоне охотно согласился.

Вскоре они вышли из небольшого здания и направились в храм. Они прошли под угловой аркой, которую поддерживали четыре выступающих контрфорса. Церковь, своими строгими формами напоминавшая постройки цистерцианцев, была обыкновенным нефом с четырьмя пролетами, заканчивавшимися полукруглой апсидой. Внутрь свет проникал из четырех высоких круглых окон. Алтарь и ничего больше, ни одной скамьи. Тем не менее, едва Леоне оказался между пилонами, он понял, что добрался до цели. От радостного предвкушения у него закружилась голова, и он с облегчением вздохнул. Казалось, командор неправильно истолковал его состояние и схватил за руку, чтобы поддержать.

— Вы очень устали, брат мой.

— В самом деле, — солгал Леоне. — Не окажет ли ваша щедрая душа мне последнюю услугу? Мне хотелось бы побыть несколько минут в одиночестве. Затем, заверив вас в своей признательности, я вновь отправлюсь в путь.

Тамплиер пожал плечами и вышел на свет, бросив на ходу:

— Я прикажу оседлать вашу лошадь. Вы найдете меня возле конюшен.

Море. Нежное и теплое море. Колыбель приветливого, умиротворяющего света. Он так сильно жаждал провести рукой по этим черным и коричневым грубым камням, что сейчас едва осмеливался дотронуться до них. Он не станет искать, лихорадочно перебирая в уме возможные варианты. Только не сегодня. Еще не пробил час. Внезапно он почувствовал изнеможение. Ему захотелось лечь на черные широкие плиты и уснуть. Сегодня он позволит себе погрузиться в эту атмосферу, даст ей убаюкать себя. Сегодня он в полной мере использует свою привилегию: быть здесь, поблизости от ключа.

Леоне не был уверен в подлинной природе ключа, впрочем, как и Эсташ де Риу. Шла ли речь, как они иногда думали, о своеобразном лабиринте, начертанном на камнях так, что его можно было увидеть только с определенной точки зрения? Или о манускрипте, который привез сюда монах или рыцарь после разграбления какой-нибудь библиотеки? Или о папирусе на арамейском языке, купленном у бедуина на иерусалимском базаре, том самом, о котором говорил тамплиер в подземельях Акры? О кресте, статуе, испещренной магическими символами? Шла ли речь только об одном предмете?

Не сегодня. Если Леоне задержится, Аршамбо д’Арвиль непременно придет за ним. И все же Леоне обрел то, за чем приехал: уверенность, что поиски необходимо заново начинать в этом месте.

Завтра он подумает, под каким предлогом вернуться сюда и остаться надолго.

Когда он вышел из церкви, чтобы присоединиться к командору, ему стало холодно от солнечного света. В груди образовалась неприятная пустота. Он подумал, что невыносимая разлука со своей целью опять причиняет ему боль.

Аршамбо д’Арвиль ждал Леоне возле конюшен. Молодой брат-ремесленник держал лошадь рыцаря за поводья. По нервозности командора Леоне понял: тот хочет, чтобы он уехал как можно быстрее. Рыцарь вновь поблагодарил его и вскочил в седло.

Окрестности командорства тамплиеров Арвиля, лес Мондубло,

октябрь 1304 года

Франческо де Леоне не испытывал особого разочарования от встречи, которой он вначале так боялся. Разумеется, странное поведение командора заинтриговало его. К тому же добродушная разговорчивость Аршамбо д’Арвиля не сумела ввести Леоне в заблуждение. Ведь госпитальер никогда не надеялся, что орден Храма добровольно окажет ему помощь, тем более что Аршамбо д’Арвиль не имел ни малейшего представления о ключе — каким бы он ни был, — спрятанном в храме Пресвятой Богородицы, иначе тамплиер ни за что не оставил бы его там одного.

Теперь Леоне предстояло определить стратегию, чтобы добиться своей цели: он должен был вновь вернуться в командорство, но уже надолго, и получить свободу действий, чтобы раскрыть тайну.

Леоне погладил гриву своей клячи. Животное, не привыкшее к подобным знакам внимания, заржало и вскинуло от страха голову.

— Спокойно, моя милая. Мы уезжаем с миром.

Неужели обман и притворство, к которым он был вынужден прибегнуть, так утомили его? Он с трудом выпрямился. Кобыла, почувствовав, что он легонько сжал ее ногами, ускорила шаг.

Вдруг Франческо де Леоне с удивлением обнаружил, что его окружает лес, на который спускаются сумерки. А ведь ему казалось, что он только что выехал за крепостную стену командорства. Рыцарь был весь в поту и дрожал. От невыносимой жажды язык прилип к небу, а временами у него так кружилась голова, что он терял равновесие. Над ним вращалось небо и верхушки деревьев. Он попытался собраться, крепче ухватившись за вожжи, но в тот момент, когда соскальзывал из седла на землю, понял, что его отравили. Чаша сидра. Он подумал о том, должна ли была эта отрава убить его или просто усыпить. С этой мыслью он улыбнулся и свалился на опавшие листья, устилавшие землю.

Аршамбо д’Арвиль спешился в нескольких туазах от того места, где упал Леоне. В нем боролись два чувства — отвращение и страх. Убить брата, человека Бога, который без колебаний рисковал своей жизнью ради их веры, казалось ему невыносимым грехом. Тем не менее у него не было выбора. Будущее командорства, возможно, даже само присутствие их ордена во Франции зависело от этого предательства, которое он никогда не простит себе. Мерзкий человек, нанесший ему визит двумя днями ранее, был предельно краток. Леоне должен был умереть, причем следовало сделать так, чтобы все подумали, будто рыцарь пал от ударов кинжалов шайки грабителей. Аршамбо д’Арвиль не знал о причинах подобного решения, но послание, требовавшее привести его в исполнение, которое показал командору призрак, было скреплено апостольской печатью, или неполной буллой.

Тамплиеру уже приходилось убивать. Но он убивал с честью, лицом к лицу, сражаясь порой в одиночку против пятерых, как настоящий солдат. Пусть его кожа была покрыта рубцами, пусть она загрубела, но душа осталась нетронутой. От одной мысли, что ему пришлось подсыпать отраву Леоне, дабы быть уверенным, что он сумеет одолеть этот грозный клинок, к горлу тамплиера подступала тошнота. Впервые в жизни он презирал себя. Он превратился в подлого исполнителя, и уверенность, что он действовал по приказу папства, отнюдь не приносила ему облегчения.

Аршамбо д’Арвиль вытащил клинок и подошел к неподвижно лежащему брату. В его памяти всплыли жуткие воспоминания о месиве из человеческой плоти, о полях сражений, превратившихся в бойни. Он вновь в тысячный раз слышал вопли умирающих, звериные крики победителей, опьяневших от запаха крови, обезумевших от жажды добычи. Столько погибших. Столько погибших во имя бесконечной любви. Возвысились ли после этого их души, как в этом всех заверяли? Не существовало ли альтернативы этой резне? Но если он начнет сомневаться, под его ногами разверзнется ад.

Какое-то движение сзади было столь стремительным и тихим, что он даже не вздрогнул. Резкая боль пронзила грудь тамплиера. Он прижал руку к груди и наткнулся на острие короткого меча. Он отчетливо чувствовал, как металл выскользнул из него, чтобы вновь вонзиться в плоть.

Тамплиер упал на колени. Его рвало кровью. Звонкий, свежий, как родник, голос молоденькой женщины произнес:

— Простите, рыцарь. Ради всего святого простите меня. Я должна была его спасти. Его жизнь слишком ценна, намного ценнее нашей. Я не была уверена, что мои силы равны вашим. Я не могла напасть на вас лицом к лицу. Рыцарь, клянусь вам, что спасу вашу душу. Простите меня, умоляю вас.

У Аршамбо д’Арвиля не было ни малейших сомнений, что она говорила правду и что она избавила его от кошмара бесконечных угрызений совести. Она сделала за него выбор, позволила не подчиниться призраку, посланию из Рима, которое тот привез, избавила от необходимости выполнить его повеление.

— Я… прощаю вас… сестра моя… Спасибо…

Эскив д’Эстувиль приняла последний вздох умирающего. Из ее светло-янтарных глаз на кожаное сюрко лились слезы. Она присела на корточки, ровно уложила тело тамплиера и скрестила его руки на окровавленной груди, любуясь прекрасным умиротворенным лицом. Сколько времени она оставалась там, вся в слезах, молясь за спасение души тамплиера, да и за спасение своей души тоже? Она не могла сказать.

Когда она наконец поднялась с колен, стояла полная луна. Она подошла к спящему Леоне и легла рядом с ним. Она обняла его, покрывая чело поцелуями. Накрыв спящего своим плащом, чтобы оградить от сырой ночной прохлады, она прошептала:

— Спи, мой прекрасный архангел. Спи, я посторожу. А затем я вновь исчезну.

Эскив д’Эстувиль зажмурилась от нахлынувших чувств, заставивших ее, всю дрожащую, еще крепче прижаться к этому высокому человеку, не подозревавшему об ее присутствии. Грешила ли она? Несомненно, но этот грех вознаграждал ее за столько лет ожидания, за все эти неуместные, но волнующие мечты, с которыми она уже не боролась, поскольку только они одни и заполняли ее часы после пробуждения. После Кипра, когда она предстала перед ним в облике маленькой грязной нищенки, способной объяснить значение оракула рун, она думала лишь о нем. Она отдала жизнь и душу их поискам, но ее сердце принадлежало этому человеку, который был почти ангелом. Он не знал об этом, и это было так хорошо. Одна лишь мысль о любви, которая не была ни материнской, ни сестринской, ни дружеской, наполняла ее грустью, поскольку он не стремился, да и не мог ответить на эту любовь. Что за важность? Она любила его всеобъемлющей любовью, и любовь наполняла ее радостью и силами, которые она открыла в себе благодаря ему.

Когда Леоне пришел в себя, солнце едва всходило. Жуткая головная боль сжимала ему виски, а рот был полон горькой слюны. Ему с трудом удалось сесть. Голова кружилась. Леоне боролся с охватывающей его паникой, мешавшей ему думать. Где он находился? Почему он лежал посреди леса, да еще ранним утром? Он пересилил амнезию, затуманивавшую его воспоминания. Леоне изо всех сил старался вспомнить, что делал накануне. Постепенно из смутного тумана его сознания выплывали лица, слова. Да, он ездил в командорство тамплиеров Арвиля, чтобы встретиться с Аршамбо д’Арвилем, который одурманил его наигранной добродушной словоохотливостью. Но в какой-то момент Леоне почувствовал, что за братским радушием скрывается какой-то страх, какое-то отчаяние. На прощание командор предложил ему выпить чашу сидра.

Безумная надежда зародилась в душе Леоне, когда он вошел в церковь Пресвятой Богородицы. Надежда найти знак, подтверждавший, что эти камни, плиты и пилястры скрывали тайну, за которой он охотился столько лет. Головокружение, начавшееся у него в церкви, чудесное умиротворение, которое его неожиданно охватило, — были ли они подтверждением присутствия этого знака или первыми признаками одурманивания?

Что произошло с его уставшей кобылой? Он встал, немного покачиваясь, и осмотрелся. Привязанная в нескольких туазах от него за ствол березы, кобыла смотрела на рыцаря. Она выглядела намного бодрее, поскольку ночью ей не пришлось скакать, неся на себе тяжелую ношу. Он же, обессиленный, вновь упал на землю. Кто привязал кобылу? И тут он увидел бурый ручеек, вытекавший из-под холмика из опавших листьев. Леоне вытащил меч из ножен и подошел ближе. Разгребая листья острием меча, он уже знал, что ему предстоит увидеть. Он выронил меч из рук и упал на колени рядом с Аршамбо д’Арвилем. Потом смахнул рукой тонкий саван из листьев. По двум одинаковым сквозным ранам на груди, откуда вытекала кровь, испачкавшая белую накидку, Леоне понял, что убийца питал к покойному сострадание и уважение. Рыцарь-тамплиер последовал за Леоне с целью прикончить его, когда отрава начнет действовать. Но почему? Кто-то был здесь, тот, кто спас жизнь Леоне, без колебаний отобрав ее у командора тамплиеров. Защитник, а не негодяй или подлый грабитель. Кто? Почему? А затем этот защитник уехал на лошади тамплиера? Леоне казалось, что какие-то мимолетные воспоминания ускользают от него. Он напрасно пытался вернуть их. Охваченный сомнениями, он приложил дрожащую руку ко лбу.

Леоне преисполнился глубочайшим сочувствием, когда представил себе весь тот кошмар, который пережил этот человек Бога и войны. Отравить брата, убить его так, как это сделал бы подлый наемник. Кто? Кто мог обладать властью, достаточной, чтобы заставить командора ордена Храма пойти на подобную низость?

Даже если Аршамбо д’Арвиль получил приказ от своего Великого магистра или капитула, все равно этот приказ должен был одобрить сам Папа. Но Папа был мертв. К тому же Бенедикт никогда не приказал бы совершить столь подлое деяние. Леоне достаточно хорошо знал Бенедикта, уважал его и любил и мог бы поклясться в этом своей жизнью. Кто в отсутствие понтифика обладал достаточной властью, чтобы организовать убийство госпитальера? Ответ был столь очевидным, что при всей своей заурядной чудовищности напрашивался сам собой.

Дворец Лувра, Париж,

октябрь 1304 года

Удивление Гийома де Ногаре, советника и доверенного лица короля, сменилось беспокойством, быстро переросшим в ярость. Куда подевался этот Франческо Капелла, которому он стал так доверять? На следующий день после непонятного исчезновения Франческо Ногаре отправил гонца к Джотто Капелле, дяде своего нового секретаря. Послание, которое Ногаре велел доставить Капелле, было коротким и полным угроз. Может, Франческо приковала к постели неожиданная болезнь? По мнению Ногаре, никакая другая причина не могла оправдать его отсутствие. Он проклинал Джотто Капеллу за то, что тот дал ему столь плохой совет, расхвалив племянника, который оказался отнюдь не усердным, а еще в меньшей степени верным.

Прочитав письмо, Джотто Капелла буквально обезумел. Сначала он решил немедленно бежать из Франции, но затем с головой забился под стеганые одеяла, подумав, что, если советник короля понял, какую роль он сыграл в этом мошенничестве, его жизнь висит на волоске. Он часами хныкал, стучал зубами, но, тем не менее, весь покрытый потом под несколькими одеялами, придумывал всевозможные оправдания. Что мог противопоставить такой бедный банкир-ломбардец, каким он был, шантажу Франческо де Леоне? Да, Леоне и госпитальеры знали о предательстве, которое позволило мамлюкам сокрушить последние оборонительные рубежи крепости Сен-Жан-д’Акр. Что он мог поделать, кроме как подчиниться Леоне и выдать его за своего племянника, что позволило рыцарю поступить на службу к мессиру де Ногаре? Разумеется, ростовщик догадывался, что рыцарь собирался шпионить за советником короля. Но к чему привели бы все эти признания? Ни к чему хорошему, по крайней мере для него. Измучившись от страха, Капелла наконец решил вылезти из-под одеял и написать короткий ответ. В письме он поведал о неожиданной истории с барышней, которая опутала племянника любовными сетями, заставив его, потерявшего голову, покинуть Париж и отправиться вслед за ней в Италию. Он описывал отчаяние ошеломленного дядюшки, сокрушающегося, что он прогневал мессира де Ногаре. Письмо заканчивалось резкой критикой нравов молодежи и ее безумств. Но письмо не убедило мсье де Ногаре, который увидел в нем лишь жалкое извинение.

Когда советник короля выпустил из рук листок бумаги, исписанный каракулями, им овладело гневное спокойствие. В глубине души он не мог простить себе, что испытывал некую духовную общность с Франческо Капеллой, что нашел его умным человеком и что, возможно, позволил себе сделать некоторые признания. Затем он долго думал о письме Капеллы. В конце концов Ногаре успокоился. Дело выеденного яйца не стоило, а вот неискренний Джотто, порекомендовавший ему своего племянника, должен кусать себе локти. Ногаре лично проследит за тем, чтобы Джотто Капелла никогда не получил должность капитана ломбардцев, о которой этот негодяй так давно мечтал.

Все утро Гийом де Ногаре пребывал в плохом настроении. Он потерял не только усердного секретаря, но и приятного собеседника. Советник короля погрузился в счета. Его тонкие губы искривились недовольством, когда он принялся составлять список последних сумм, полученных братом короля из казны. Как положить конец разорительному неистовству Карла де Валуа, не оскорбив короля? Карл де Валуа мечтал о сражениях, завоеваниях, — одним словом, об армиях, которыми будет командовать. У Франческо Капеллы имелись все основания для беспокойства. В тот самый момент, когда Ногаре думал о своем исчезнувшем секретаре, из королевских покоев до него донесся лай. Это была одна из заячьих гончих[19] Филиппа Красивого. Ногаре резко повернулся к ковру, находившемуся у него за спиной, к красным пастям, вышитым на синем фоне. Он встал и приподнял ковер. А вдруг Франческо был шпионом? Но кому он служил? Разумеется, не Джотто Капелле. Ногаре внимательно осмотрел замок, запиравший тайник, но не обнаружил ничего подозрительного. Тем не менее его не оставляли сомнения. Он снял с шеи цепь, на которой висел ключ и с которой он не расставался даже во время сна, и вставил ключ в замочную скважину. Ему показалось, что механизм поддался с трудом. Но, возможно, у него просто разыгралось воображение. Затем он осмотрел содержимое тайника. Ничего не пропало. Но почему дневник в черном переплете из телячьей кожи лежит поверх писем? Он получил или написал эти письма уже после того, как в последний раз сверялся с дневником. По идее, дневник должен был лежать внизу или среди писем. Был ли он в этом столь уверен? В конце концов, замок никто не взламывал. Привычка властвовать обострила недоверчивость Ногаре. Внезапное исчезновение Франческо, которому его дядя дал столь нелепое объяснение, лишь усиливало тревогу советника короля. Поскольку Ногаре не мог расспросить племянника, он приставит нож к горлу его дядюшки. Советник короля направился к двери, чтобы позвать привратника, но потом одумался. Признать, что ему не хватило осмотрительности в столь мрачные и смутные времена — разве это не было ошибкой, за которую он мог дорого заплатить? Ангерран де Мариньи, уже ставший камергером короля, прибегал к различным уловкам, чтобы снискать милость монарха, в чем ему помогала любимая жена Филиппа, королева Жанна Наваррская, сделавшая Мариньи своим наперсником и доверенным лицом. Беспокойный, молчаливый и желчный Ногаре завидовал непринужденности своего противника. Мариньи говорил, напоминал, рассуждал таким волнующим или страстным тоном, что собеседники воспринимали каждое его слово как евангельские сентенции. Гийом де Ногаре знал, что не способен бороться с такой живостью речи и свободной манерой держаться. Если он признается королю, что стал жертвой шпиона, которого сам взял на службу, Мариньи воспользуется этим промахом, чтобы дискредитировать его. Даже если он отдаст Джотто Капеллу в руки палача и тем самым отомстит за себя, это все равно не укрепит его позиции при дворе.

В конце концов, похоже, что тайник остался нетронутым. Никаких сомнений, что он сам себя накручивал. Но почему, черт возьми, этот дневник оказался лежащим на пачке тайных писем, которые он спрятал позже?

Ногаре вновь сел за письменный стол и несколько мгновений смотрел на хорошо заточенное перо. Нет. Тень, услугами которой он пользовался, не была достаточно проворной, чтобы помочь ему в этом деле. Советник короля ненавидел этого прислужника, закутанного в плащ с капюшоном, впрочем, не раз оказывавшего ему услуги прежде. Этот негодяй дышал такой ненавистью, такой злобой, такой жаждой мести, что у всех, кто встречал его на своем пути, по спине пробегал холодок. Казалось, что зло, причиняемое им, облегчало его измученную душу. Ногаре не был подлым человеком. Если он и прибегал к обману или чему-нибудь похуже, то причиной или, возможно, объяснением этому всегда было радение о величии королевства.

Нет, тень не сумеет вынюхать всю правду о Франческо Капелле. Что касается обычных шпионов, все они состояли на королевской службе, а большинство из них отчитывались перед Мариньи в обмен на небольшие привилегии. Любые результаты расследования советника Ногаре могли попасть в руки его главного соперника, а тот непременно воспользуется ими в момент, который сочтет наиболее подходящим.

Сейчас лучше делать вид, что ничего не произошло.

Ногаре тяжело вздохнул. Ему требовался шпион. Умный шпион, который не станет идти на поводу у зависти или фанатизма. Обособленное положение Ногаре в Лувре делало его уязвимым. Он добился от короля уважения, возможно, даже благодарности, но не сумел завоевать его дружбу. Ногаре, у которого чувства всегда вызывали удивление, тем не менее вынес урок, наблюдая за другими: чувства, даже самые глупые, даже самые неуместные, правят миром. Ум лишь оправдывает или порицает их, да и то задним числом. Свидетельством тому служит преступная слабость, которую монарх питал к своему брату, этому политически близорукому пустозвону мсье де Валуа.

Шпион. Во что бы то ни стало он должен найти шпиона, ловкого шпиона, который будет отчитываться только перед ним. Но как это сделать, если противники советника короля следят за каждым его жестом?

Женское аббатство Клэре, Перш,

октябрь 1304 года