Друзья и соседи

«Похоже, из военных: «разрешите обратиться», «оперативный простор».

— Я заметил, детишки с вами, женщинами, ведут себя поспокойней. У вас кто, мальчишка, девчонка?

— Внучка.

Лицо Самарина выразило высшую степень удивления.

— Внучка?

«Давай, дедусь, не теряйся, произнеси дежурную фразу: «Никогда не поверю, что вы уже бабушка».

— Даю слово, — сказал Самарин, — никогда бы не позерил, что у вас уже есть внучка.

— И тем не менее это факт.

— Простите, если, конечно, не секрет, кто вы по специальности?

— Я преподаю…

— Педагог? Всё ясно. Ребёнок, он же чувствует, с кем имеет дело.

— Если учесть, что я преподаю математику, а Ленке неполных семь месяцев, вряд ли уж она что-нибудь особенное чувствует… А вы военный, да? Офицер?

— Точно. Наверно, всё же военная профессия накладывает на человека определённый отпечаток.

— Возможно.

— А вы, насколько я понимаю, человек мирного труда… Вот я сейчас смотрю на вас и мысленно представляю себе вашу биографию. Поступили а институт, только начали учиться — и вдруг война. Правильно?

— Совершенно правильно.

— Эвакуировали вас за тридевять земель, куда-нибудь в Среднюю Азию. Там тишина, светит солнце, цветёт арык…

— Цветёт большей частью урюк. А что касается арыка, то он главным образом течёт.

— Извините. Допустил ошибку, так как лично не наблюдал. Но это мелочь. В основном я, надо полагать, не ошибся. Родина предоставила вам возможность вдали от войны получить высшее образование, чтобы вы в дальнейшем могли обучать математике новое поколение. Вот так. Если я в чём не прав, имеете возможность меня поправить.

«Это уже заявка на продолжение разговора. Но меня очень занимает одна деталь — почему мне знакома фамилия Самарин? Где и когда я её слышала?»

— О чём задумались, Марина Андреевна?

Она не ответила. «Безумно знакомая фамилия».

Самарин по-своему истолковал её молчание.

Я вас понимаю, — мягко сказал он. — Некоторые из наших с вами ровесников, которым не довелось принять участия в Великой Отечественной войне, испытывают на сегодняшний день вроде бы угрызение совести — так уж, мол, получилось, что раз я не участвовал с оружием в руках в боевых операциях, не имею я нынче морального права наравне с фронтовиками отмечать великий праздник Победы…

— Ко мне это не относится, товарищ Самарин.

— Правильно. Во-первых, вы женщина, и потом, как говорится, с помощью простой арифметики можно высчитать, что в годы войны вы были, извините, девчонкой. Так?

— Так.

— Конечно, были на войне представительницы женского пола. Медицинская служба, связь, военторг…

— Авиация.

— Точно. Между прочим, вам это будет интересно. Был такой гвардейский ночных бомбардировщиков авиационный полк. И, можете представить, весь личный состав — и лётчики, и штурманы, и техники и вооруженцы — все там были исключительно женщины…

— Значит, не вооруженцы, а вооруженщины, — улыбнулась Марина. «Самарин. Откуда мне известна эта фамилия?»

— Не верится? А ведь это истинная правда. У меня смешно получилось… Сорок шестой полк, про который я говорю, очень был знаменит, о нём и в газетах писали, и в журналах. Тогда у многих, в том числе у меня, создалось такое мнение, что в женском бомбардировочном гвардейском авиаполку и женщины служат особые, на других не похожие, не столько они женственные…

— Сколько мужественные, да?

— Точно. Но не в том смысле мужественные, что каждая способна на героический подвиг, а так, как говорится, чисто внешне. Одним словом, представил я себе, такие они все мощные, и голоса у них не женские, и плечи не как у вас, а как примерно у меня…

— Так оно и было на самом деле? — Марина вдруг почувствовала, что он где-то совсем близко, ответ на её вопрос. Вот-вот сейчас он что-то скажет — и она вспомнит, она наконец вспомнит, откуда ей известна его фамилия.

Как человек бывалый и к тому же опытный рассказчик, Самарин выдержал небольшую паузу, жестом испросил разрешения закурить и смущённо, почти виновато сказал:

— В том-то и дело, что всё было совершенно не так. Вот я гляжу на вас, какая вы женственная в этой вашей шубке с белым воротником, гляжу и думаю, что многие молодые ребята на фронте в своих тихих мечтах представляли девушек из сорок шестого именно такими. И вот, прошу внимания, в одной центральной газете поместили статью про боевые будни этого самого полка. В центре была фотография — девушка, самое большее лет двадцати, гимнастёрка, шлем с белым подшлемником, глаза вот такие и улыбка… Увидел я эту фотографию и, как говорится, потерял покой и сон. Сел я, мобилизовал свои способности и сколотил небольшое такое послание в стихах…

— Вы его помните?

«Ни о чём больше не надо его спрашивать, всё будет ясно сейчас, через минуту».

Самарин, щуря глаза, смущённо признался:

— Вы, возможно, будете смеяться, но писал я от всего сердца… «Здравствуй, небо голубое, здравствуй белы облака. Славной гвардии девчата, вам привет из артполка!..»

— Ага, значит, вы были артиллеристом? — спросила Марина, с весёлым торжеством глядя на Самарина. Какая же у неё потрясающая память. Она была уверена, что вспомнит, и наконец вспомнила!

Самарин погрозил ей пальцем. Это означало, что поэта, даже начинающего, никогда нельзя перебивать.

— Да, я служил в артиллерии. Я начну сначала. «Здравствуй, небо голубое, здравствуй, белы облака. Славной гвардии девчата, вам привет из артполка! Как фашистская машина скоро вся разломится, разрешите, девушки, с вами познакомиться. Со своей артбатареи посылаю вам привет и прошу вас, дорогие, чтобы дали мне ответ».

Марина закрыла руками лицо. Наверно, ей было смешно и она захотела это скрыть.

— Вот вы смеётесь, — в голосе Самарина прозвучала обида, — а я ведь, между прочим, не являлся тогда членом Союза писателей…

— А сейчас являетесь? — не открывая лица, спросила Марина.

— Нет. Пошёл по другой линии.

— Это всё, что вы тогда написали?

— Ещё была концовка.

— Правильно. Ещё была концовка, — сказала Марина. Она опустила руки на колени и чётко, с весёлым вызовом прочитала: — «Сам я парень неженатый, не поэт и не артист, вам хорошего желаю и душой всегда я чист».

Самарин замер. В кино это, кажется, называется стоп-кадр.

— Вопросы будут? — тихо спросила Марина.

Самарин, как спросонья, потряс головой и тоже тихо, почти шёпотом спросил:

— Это что… в газете была ваша фотография?

— Нет. Фотография нашей однополчанки Жени Рудневой. А стихи были адресованы всему полку, и весь полк выучил их наизусть, лейтенант Самарин.

— Я тогда ещё был младший лейтенант, — пояснил Самарин, с нарастающим интересом глядя на Марину, — Нет, нет, нет, — он вздохнул и развёл руками, — такое бывает раз в сто лет…

«Удар! Ещё удар!» — смеясь, решила Марина и, поправляя шарф, как бы невзначай распахнула шубку всего на несколько секунд, но Самарин уже заметил на лацкане её жакета Золотую Звёздочку.

Он поднялся со скамейки и поднёс ладонь к своему легкомысленному головному убору.

— Подполковник Самарин. Очень рад.

В ответ Марина назвала свою фамилию, ту, прежнюю, которую она оставила по настоянию мужа, и протянула Самарину руку:

— Я считаю, мы должны ещё раз встретиться.

— Обязательно, — не поборов ещё смущения, сказал Самарин. — Надо познакомить вашу Ленку с моим Петькой.

— Конечно, — улыбнулась Марина, — тем более они живут в одном доме.

Сибирский цирюльник

У Кравцова привычка — приступая к работе, непременно осмотреть лицо клиента, И это вполне понятно. Профессия того требует,

В парикмахерской при гостинице он трудится давным-давно. Как демобилизовался, так сюда и устроился. Всё же полезно много лет на одном месте проработать. Если ты мастер и дело знаешь, тебе почёт и уважение. В зале ожидания народу полно, а отдельные товарищи норовят свою очередь уступить, лишь бы к нему, к Кравцову, в кресло сесть. Те, что в первый раз пришли, на возраст надеются: парикмахер седой, значит, со стажем и всё будет в наилучшем виде. Но если посерьёзней разобраться, дело не в возрасте. Случается — у мастера внешность как у профессора химии, а по классу он и не профессор, и не мастер, а многолетний любитель. Весь секрет в таланте, в умелых руках и в понимании вопроса.

Прошлый год в журнале «Служба быта» была статья напечатана про Кравцова. А как всё получилось? Сидел у него в кресле товарищ, делал он ему фасонную стрижку. Слово за слово, разговорились, и Кравцов изложил, как после ранения попал в госпиталь, а когда подлечился, оставили его при госпитале парикмахером. Вернули к довоенной профессии. И так вот до самой до победы обслуживал советских воинов — солдат и офицеров. А в мае сорок пятого довелось ему лично побрить первого коменданта города Берлина генерала Берзарина. Когда Кравцов обо всём этом поведал клиенту, оказалось, что он журналист. И написал он про Кравцова в журнал. В итоге сотрудники парикмахерской и вообще всей гостиницы узнали из печати, что за человек Кравцов Иван Тимофеевич, что он за мастер и как он внёс свой скромный вклад в достижение исторической победы.

Надо сказать — Кравцову повезло. Одно дело — парикмахерская общего типа, и совершенно иная картина, если салон при гостинице. В гостинице какой контингент? В основном приезжие со всех концов нашей необъятной родины. А у Кравцова, между прочим, сильно развита зрительная память. Почему? Потому что, пока сидит клиент и ты к нему приглядываешься с близкого расстояния, многое успеваешь разглядеть. А если ты этого клиента раньше обслуживал, обязательно его вспомнишь.

С особым пристрастием Кравцов разглядывал людей в военном обмундировании и не так молодых, как пожилых, — проще сказать, своих ровесников.

Так уж случилось, что он встретил и опознал нескольких человек. Тут ведь что надо учесть — с годами человек меняется, так? Был кудрявый молодец, а на сегодняшний день перед нами лысый гражданин с излишками веса. Другой воевал бритый наголо, а сегодня он, согласно моде, баки завёл. Бывший юноша бороду носит, как писатель Достоевский. Так что теперь, когда военного клиента обслуживаешь, главная задача так в глаза ему глянуть, чтобы по возможности более-менее точно угадать его боевое прошлое.

Кравцов вспомнил, как лихо он сказал одному своему клиенту в гражданском: «Здравия желаю, товарищ инструктор политотдела! Какая вас стрижка интересует, товарищ майор?» Тот как услыхал, руками всплеснул: «Не верю своим глазам! Кого я вижу? Сибирский цирюльник!»

Кравцов родом из Иркутска. Такое чудное прозвище присвоил ему весёлый человек капитан Бородин.

А бывший инструктор политотдела — инженер на БАМе. У него дома внуки, а он каким был, таким остался, — быстрый, поджарый, с хитринкой в глазах. Пока сидел в кресле, Кравцов по его просьбе сперва сделал ему стрижку, потом мытьё головы шампунем, бритьё, компресс, массаж. Полный набор на весь прейскурант. За это время они успели всласть наговориться, вспомнили общих знакомых и на прощанье обменялись адресами.

Кравцов посмотрел в зал ожидания. Знакомая картина— заняты диваны, стулья, и что интересно — сегодня особенно много военных. Ничего нет удивительного. Накануне праздника Победы происходят встречи друзей-фронтовиков и каждому охота выглядеть посвежей и помоложе,

Кравцов отлучился в подсобку, достал сигарету, сделал несколько затяжек и снова шагнул на порог.

— Прошу следующего.

С дивана поднялся высокий полковник.

Пройдя в салон, он сел в кресло. Кравцов привычно оглядел своего очередного клиента и широко открыл глаза. «Не может быть. Неужели капитан Бородин? Спокойно. Во-первых, он не капитан, а полковник. Но это понятно. Был капитаном, стал полковником. Люди растут. Конечно, это он. Он самый!.. Тогда, в госпитале, он ходил с палкой и все без исключения медсёстры и няни были от него без ума», Кравцов с поразительной отчётливостью вспомнил — он стоит, бреет капитана Бородина в полевом госпитале номер тридцать девять двадцать семь. Бородин уставился в зеркало, строго хмурит брови, как это любят делать мужчины, и когда раздаётся близкий грохот бомбёжки, вежливо осведомляется: «Не беспокоит?»

Кравцов улыбается. Ему приходит в голову идея. Полковник исправно пострижен, значит, зашёл только побриться. Кравцов намыливает клиенту щёки и берёт бритву. Потом вдруг наклоняется, негромким баском изображает рокот бомбёжки, после чего лукаво спрашивает: «Не беспокоит?»

Полковник это слышит. Он молчит, но очень пристально, не мигая смотрит в зеркало.

Тогда Кравцов делает второй заход.

Полковник Бородин начинает улыбаться. Он вспомнил. Левая половина лица у него розовая, правая — белая от мыльной пены.

— Неужели Иван? — тихо спрашивает полковник.

— Точно.

— Погоди, погоди… Кольцов?

— Кравцов.

— Виноват. Ошибся. Живой?

— Похоже, что так…

Полковник Бородин выпрямляется в кресле.

— Приказываю положить бритву.

— Есть положить бритву, — исполняет приказ Кравцов.

Полковник Бородин крепко жмёт ему руку и обнимает его. Часть мыльной пены остаётся на лице у Кравцова. –

Мастера и клиенты с интересом наблюдают за происходящим, а миловидная девушка-парикмахерша говорит сидящему в её кресле длинноволосому парню:

— Вот у нас какие мастера. Их не только благодарят, их даже целуют,

— Это я в дальнейшем учту, — говорит парень.

— Перебьюсь, — смеётся девушка, — с меня хватит и благодарности.

А Кравцов тем временем уже приступил к работе. Скажем прямо, если бы он в таком темпе обслуживал всех клиентов, не висела бы его фотография на доске Почёта и не написал бы о нём журналист, потому что ему надоело бы сидеть и ждать, пока мастер медленно, как во сне, правит бритву и говорит, говорит…

Однако у полковника Бородина нет претензий к старому мастеру. Он не проявляет нетерпения. Полковник не только слушает, он сам задаёт вопрос за вопросом, улыбается, хлопает себя по коленям, и видно, что он в отличном настроении.

— Удивительно устроена жизнь, — говорит Бородин. — Гора с горой не сходится, а человек с человеком… Надо же, прилетел в командировку — и сразу такая встреча.