Ангел, автор и другие. Беседы за чаем. Наблюдения Генри.

Внутренний демон неизменно желает добра, однако нередко забывает, что он не один на свете. Один мой знакомый строго придерживался вегетарианской диеты. Больше того, чрезвычайно любил рассуждать о том, что если бы малоимущие отказались от иной пищи, кроме овощей, проблема выживания не стояла бы перед ними так остро. Возможно, сторонник здорового питания был прав. Однажды он пригласил на вегетарианский ленч два десятка бедняков и умолял гостей представить, что чечевица — это бифштекс, а цветная капуста — отбивная. На третье он подал смесь морковки с пряными травами и потребовал, чтобы все вокруг притворились, будто едят сервелат.

— Вы же любите сервелат, — увлеченно доказывал он, — а вкус пищи непосредственно зависит от воображения. Достаточно сказать себе: «Я ем сервелат», — как все, что лежит на тарелке, немедленно превратится в сухую колбасу.

Кое-кому из подопытных удалось себя обмануть, однако один глубоко разочарованный молодой человек признался, что у него ничего не получается.

— Но почему вы уверены, что это не сервелат? — настаивал радушный хозяин.

— Потому что живот не болит, — честно ответил парень.

Оказалось, что, несмотря на прекрасный вкус, сервелат дурно влиял на привыкший к грубой пище желудок. Если бы наше существо ограничивалось одним лишь внутренним демоном, философствовать было бы легче. К сожалению, мы устроены сложнее.

Требуется жизненная философия

Еще один любимый аргумент философии утверждает, что все заботы и тревоги преходящи, поскольку максимум лет через сто нас уже не будет на этом свете. Следовательно, необходима теория, способная помочь существовать здесь и сейчас. Честно говоря, меня не слишком волнует собственный столетний юбилей. Куда важнее те события, которые произойдут нынешним вечером. Почему-то кажется, что если бы все, кто мешает жить, отошли в сторонку и оставили меня в покое, — сборщики налогов, критики, представители водопроводной и газовой службы и прочие мерзкие индивиды, — то мне вполне удалось бы стать философом. Я с радостью притворился бы, что все на свете — сущая ерунда, однако эти люди не позволяют абстрагироваться. Грозят отключить все, что поддается отключению, да еще и вызвать в суд. Я уверяю, что через сто лет никто из нас не вспомнит о нынешних проблемах, однако они отвечают, что речь идет не о следующем веке, а о том, что надо было сделать давным-давно. Например, год назад, в апреле. Они не желают слушать моего демона, он их просто не интересует. Если говорить откровенно, мне и самому не очень приятно думать, что спустя какую-то жалкую сотню лет придется покинуть привычный мир, разумеется, если не случится ничего экстраординарного. Куда больше радует то обстоятельство, что скорее всего эти вредные, несговорчивые сограждане тоже умрут. К тому же спустя сто лет жизнь может измениться к лучшему. Возможно даже, мне не захочется умирать. С другой стороны, если точно знать, что уйдешь на тот свет уже следующим утром, прежде чем угрозы отключить воду и газ смогут реализоваться, а повестка в суд ляжет на стол не раньше, чем к завтраку, то, вполне возможно — не утверждаю, что обязательно, — удастся испытать удовлетворение. Еще бы! Обвести мучителей вокруг пальца — что может быть приятнее! Жена одного закоренелого преступника однажды вечером навестила его в тюрьме и застала за ужином. Супруг с удовольствием поглощал жареный сыр.

— До чего же опрометчиво есть на ужин жареный сыр, Эдвард, — заметила заботливая дама. — Ты же знаешь, что печень не принимает тяжелые блюда. Завтра будешь целый день мучиться.

— Ничего подобного, — возразил Эдвард. — Не такой уж я дурак, как тебе кажется. На рассвете меня повесят.

Я долго ломал голову над одним высказыванием Марка Аврелия, пока наконец не нашел разгадку. Комментарий отмечает неясность смысла. Сам я пришел к аналогичному выводу прежде, чем обратился к комментарию. Вряд ли кому-то из смертных когда-нибудь удастся понять, что хотел сказать автор. Пассаж может означать что угодно, а может не означать ровным счетом ничего. Большинство исследователей придерживаются второй точки зрения, в то время как меньшинство полагают, что некий смысл существует, вот только разгадать его невозможно. Я же твердо убежден, что по крайней мере раз в жизни Марку Аврелию удалось отлично провести время. Домой он вернулся чрезвычайно довольным собой, хотя и сам не понимал, чему радуется.

— Пожалуй, запишу мудрые мысли немедленно, — сказал он, — пока ничего не забыл.

Ему казалось, что никто и никогда не писал ничего столь же умного, талантливого и замечательного. Может быть, он даже всплакнул, размышляя о собственном величии, а потом внезапно уснул. Наутро, разумеется, вчерашняя история забылась, а строки по неосторожности так и остались в книге. Подобное объяснение туманного отрывка представляется мне единственно возможным. К тому же близкое человеческой природе толкование немного успокаивает.

Никто из нас не способен круглосуточно оставаться философом.

Философия — наука о том, как пережить неизбежное. Большинство смертных справляются с задачей и без помощи философии. Марк Аврелий был римским императором, а Диоген — холостяком, не желавшим оплачивать жилплощадь. В наши дни необходима философия банковского клерка, содержащего жену на тридцать шиллингов в неделю, и батрака, который зарабатывает двенадцать шиллингов и при этом пытается вырастить восьмерых детей. Марка Аврелия волновали те же проблемы, которые пытались и пытаются решить другие люди.

Боги, несомненно, относятся к подоходному налогу следующим образом

— Боюсь, налоги снова придется поднять, — наверняка часто вздыхал Марк Аврелий. — Но, если разобраться, что есть налоги? Явление, вполне соответствующее человеческой природе; мелочь жизни, которую Зевс одобряет не задумываясь.

Мой внутренний демон уверяет, что налоги не заслуживают ни внимания, ни тем более душевного трепета.

Возможно, во времена Марка Аврелия глава многочисленного семейства не всегда обретал поддержку в философских изысканиях. Приходилось заботиться о новых сандалиях для детей, да и жена требовала новую тунику: разве можно показаться в амфитеатре в старой? Конечно, больше всего на свете ей хотелось бы увидеть, как лев расправляется с христианином, но, видно, не судьба.

— Черт возьми этих варваров! — так, должно быть, хотелось воскликнуть Марку Аврелию в те минуты, когда философский настрой покидал душу и тело. — Дернуло же их сжечь дома несчастных мирных граждан, пронзить копьями младенцев, а детей постарше угнать в рабство! Неужели нельзя было вести себя прилично?

Однако рано или поздно философия торжествовала, одерживая верх над мимолетной раздражительностью и быстропроходящей досадой.

— Но стоит ли на них сердиться? — наверное, спрашивал себя император. — Мы же не обижаемся на смоковницу за то, что с нее падают фиги, не обвиняем огурец в излишней горечи! Вот так и варварам изначально свойственно проявлять жестокость.

Марк Аврелий поступил следующим образом: первым делом безжалостно расправился с варварами, а потом простил. Всем нам свойственно прощать себе подобных, предварительно отомстив за причиненное зло.

В одной крошечной швейцарской деревушке я встретил девочку. Она сидела возле школьного забора, положив голову на руки, и горько рыдала. Я участливо спросил, что случилось. Всхлипывая, юная особа поведала, что хулиган-одноклассник сорвал с ее головы шляпку и теперь бессовестно играет в футбол по ту сторону забора. Я попытался утешить несчастную с помощью философии: начал рассуждать о том, что во все времена мальчишки остаются мальчишками и ожидать от них почтения к дамскому головному убору не следует, поскольку подобное отношение в принципе противоречит природе молодых джентльменов. К сожалению, обиженная девочка не проявила желания философствовать, а заявила, что мальчишка ужасен, отвратителен и она ненавидит его всей душой, так же как всей душой сожалеет о потере лучшей, самой красивой и самой любимой шляпки. Пока мы разговаривали, преступник осторожно выглянул из-за угла — с той самой злополучной шляпкой в руке. Потом вышел и протянул трофей, однако барышня не обратила внимания на попытку примирения. Я решил, что инцидент исчерпан, и отправился своей дорогой, однако, сделав несколько шагов, уступил любопытству и обернулся. С пристыженным видом обидчик медленно приближался, однако пострадавшая все так же сидела, спрятав лицо, и лила горькие слезы.

Подобного развития событий парень явно не ожидал: одноклассница являла собой воплощение безутешного горя и не замечала ничего вокруг. Он сделал еще один неосторожный шаг и неожиданно получил удар по макушке узким длинным деревянным пеналом, в котором, полагаю, хранились ручки и карандаши. Голова, должно быть, оказалась крепкой, поскольку звук гулко разнесся по долине. На обратном пути мне вновь довелось встретить очаровательное создание.

— Шляпка очень пострадала? — с искренним сочувствием осведомился я.

— О нет, — с улыбкой ответила девочка. — Да и вообще это старая шляпа, для воскресных прогулок у меня есть другая.

Батрак и вселенское добро

Меня нередко посещает философское настроение. Обычно подобное происходит после сытного обеда — в удобном кресле, с хорошей сигарой в руке. В эти блаженные минуты я с удовольствием открываю томик Марка Аврелия, карманное издание Эпикура и даже «Республику» Платона (в переводе). И не просто открываю, а всецело соглашаюсь с мудрыми авторами. Человеку свойственно тревожиться по мелочам. Давайте же воспитывать в себе душевное спокойствие и безмятежность! Природа предусмотрела все доступные фантазии испытания и заранее подготовила нас к неприятным событиям. Ничего иного просто не может случиться. Взять хотя бы того самого батрака с восьмерыми детьми и доходом в двенадцать шиллингов в неделю: не лучше ли утомленному труженику задуматься о преимуществах собственного положения? Разве он не избавлен от необходимости искать способы надежного и выгодного размещения капитала? Разве для него не восходит и не заходит солнце? Многие из нас ни разу в жизни не встречали рассвет. Зато те, кого принято называть обездоленными, наделены привилегией регулярно созерцать праздник зарождения нового дня. Так пусть же возликует их внутренний демон! С какой стати человеку печалиться, заслышав, как плачут от голода дети? Боги мудры, и они не напрасно установили нынешний миропорядок. Не лучше ли наемному рабочему поразмыслить о радостях пусть и дешевого, но коллективного труда? Правильно, пусть батрак задумается о вселенском добре.

III

Литература и средний класс

Искренне сожалею о том, что приходится высказываться о профессии литератора без должного почтения, однако длительные наблюдения наводят на определенные мысли. А именно: в наше время среди писателей существует когорта, члены которой родились, выросли и живут исключительно — не хочу никого обидеть, но все же осмелюсь высказаться прямо — в условиях среднего класса. Это те мужчины и женщины, для которых Парк-лейн навсегда останется всего лишь кратчайшим путем между кварталом Ноттинг-Хилл и Стрэндом, а справочник дворянства «Дебретт» — толстый элегантный том в красном переплете с золотым обрезом — никогда не перестанет быть обязательным украшением гостиной, вовсе не обусловленным социальной необходимостью. Какая же судьба уготована этим авторам, иными словами, нам, если мне позволено считать себя представителем стремительно сокращающегося, однако все еще многочисленного отряда служителей муз? Прежде, когда мы еще владели стилем, обладали воображением и проницательностью, умели видеть и понимать человеческую природу, опирались на знание жизни и сочувствие к превратностям судьбы, а собственные мысли выражали точно и изящно, с тонким чувством юмора, перед нами открывалась относительно широкая и сравнительно гладкая дорога. Мы черпали вдохновение в окружающей средний класс действительности, пропускали сюжеты сквозь собственную — плоть от плоти среднего класса — индивидуальность и являли творения на суд читающей публики, состоящей из представителей все того же среднего класса.

Однако случилось так, что литература потеряла всех, кому служила. Великолепная британская читающая публика утратила интерес к социальному слою, в котором находили своих героев Джордж Элиот и Чарлз Диккенс. Хетти Соррел и маленькая Эмили теперь показались бы провинциальными, а семейства Деронда и Уилфер прослыли бы местечковыми и ограниченными.

Должен признаться, что оценочные эпитеты «провинциальный» и «местечковый» всегда казались мне несколько странными. Как правило, самым суровым критиком «провинциальных черт» в литературе выступает худощавая леди, проживающая в одном из переулков лондонского района Хаммерсмит, причем не в особняке, а в доме, стоящем в общем ряду и ограниченном общими стенами. Следует ли считать искусство чисто географическим понятием? А если так, то где пролегает граница? Может быть, в радиусе четырех миль от Чаринг-Кросс? Если основываться на подобном критерии, то продавец сыра с Тоттнем-Корт-роуд неизбежно окажется тонким ценителем прекрасного, а профессор из Оксфорда может рассчитывать лишь на звание провинциального обывателя.

Желая разобраться в сложностях классификации, как-то раз я осмелился задать критически настроенному приятелю прямой вопрос:

— Ты осуждающе назвал книгу провинциальной. Но какой же смысл, по-твоему, кроется в этом определении?

— Видишь ли, — ответил он. — Я имел в виду, что литература подобного сорта должна нравиться населению пригородов, не больше.

Сам он обитал на Чансери-лейн.

Может ли интеллектуал жить в Сарбитоне?

— А как же, в таком случае, относиться к Джонсу, редактору «Вечернего джентльмена»? — недоуменно уточнил я. — Он живет в Сарбитоне, в двенадцати милях от вокзала Ватерлоо. Каждое утро в восемь пятнадцать садится на поезд и приезжает в город, а в пять десять возвращается домой. Справедливо ли утверждать, что книга плоха лишь потому, что нравится мистеру Джонсу? Или, например, Томлинсон. Как тебе отлично известно, он давным-давно переехал в Форест-Гейт, что по дороге на Эппинг. Мы с тобой оба любим у него бывать, и всякий раз приятель с увлечением показывает коллекцию какемоно — японских свертывающихся картин. Ты, конечно, отлично понимаешь, к чему я клоню. На мой взгляд, какемоно прекрасны — эти древние шедевры самобытного национального искусства представляют собой длинные свитки толстой грубой бумаги, на каждом из которых искусно изображены цветные иероглифы. Томлинсон бережно разворачивает одно драгоценное произведение за другим и подолгу держит над головой, чтобы зритель мог по достоинству оценить композицию. А потом сообщает имя мастера, сотворившего чудо в 1500 году до нашей эры, и не ленится подробно объяснить смысл картины. Увлекшись, бедняга забывает о времени и о том, что было бы неплохо накормить гостя. Жизнь в доме течет по законам вечности, а в комнатах нет даже кресел. Так вот, ответь на простой вопрос: разве Томлинсон не вписывается в рамки высокого искусства?

Другой мой знакомый живет в Бирмингеме. Ты, должно быть, о нем слышал. Страстный коллекционер и знаток карикатур XVIII века. Отдает предпочтение таким авторам, как Роулендсон и Гилрей. Сам я не слишком люблю подобные рисунки: признаюсь, они нередко лишают душевного спокойствия. Но истинные ценители сходят с ума. Объясни же, почему обладатель домика в деревне не имеет права разбираться в высоких материях?

— Ты меня не понимаешь! — раздраженно воскликнул критически настроенный приятель.

— Согласен, — ответил я. — Но именно это я и пытаюсь сделать.

— Разумеется, ценители прекрасного живут и в пригородах, и в глухой провинции. Но они не провинциалы.

— Даже несмотря на то что прочно осели в Уимблдоне или Хорнси и вполне могут признаться, подобно Роберту Бернсу: «В юго-западном почтовом округе мое сердце, доныне я там»?

— Если угодно, можешь считать и так, — прорычал приятель.

— С твоего позволения, — с радостью согласился я. — Видишь ли, таким нехитрым способом нам, людям с ограниченным достатком, легче сводить концы с концами.

Как бы там ни было, авторы современных романов старательно избегают скользких ситуаций и сомнительных поворотов сюжета. Персонажи, все до единого, населяют пятачок между Бонд-стрит и Гайд-парком. Что и говорить, в реальных условиях всей этой толпе пришлось бы нелегко: местечко тесновато. Правда, год или два назад вышел в свет довольно успешный роман, героиня которого проживала в Онслоу-Гарденс. По этому поводу один именитый критик выжал из себя следующий глубокомысленный пассаж: «Еще немного, и книга внесла бы серьезный вклад в английскую литературу». Я не поленился проконсультироваться с извозчиками, которых так много на Гайд-парк-Корнер, и выяснил, что несколько расплывчатое понятие «еще немного» в конкретном выражении насчитывает ни много ни мало одну тысячу сто ярдов.

Когда переполняющие современные романы аристократы и мелкопоместные дворяне покидают душный Лондон, уезжают они вовсе не в провинцию. Фи, как вульгарно! Путь лежит прямиком в какое-нибудь старинное родовое поместье с пышным названием, например «Барчестерские башни», иными словами, «в милый уголок на севере». Читателю остается предположить, что фамильные угодья парят в воздухе.

В каждом социальном кругу неизбежно найдутся беспокойные души, безудержно рвущиеся ввысь. Даже среди рабочего класса можно встретить утонченных, отмеченных врожденным благородством персон, которым ткацкий станок и плуг кажутся орудиями низменными и недостойными. Нежные души тянутся к изысканной и элегантной обстановке комнаты для слуг. Таким образом, на Граб-стрит всегда найдется чванливый автор, чей темперамент подтолкнет к почтительному наблюдению за богатыми и благополучными. Ручеек романов из жизни высшего класса никогда не иссякнет; проблема, однако, заключается в том, что в наши дни публика требует, чтобы все до единой истории происходили на верхней ступеньке социальной лестницы. Старина Робин Грей обязан стать сэром Робином Греем, миллионером из Южной Африки. Ну а бедняге Джеми ничего не остается, как перевоплотиться в сына старого графа, в ином случае баллада просто никого не заинтересует. Современному сочинителю детских стишков придется писать о маленьком лорде Джеке и юной леди Джилл. Прекрасно воспитанным аристократическим отпрыскам предстоит чинно разгуливать по живописным холмам бескрайних старинных поместий. Больше того, мальчик и девочка непременно должны держать серебряный прутик, на котором обязана висеть изысканно расписанная севрская ваза с источающим тонкий аромат изящным букетом роз.

Почему прохожий любит только герцогинь?

Я покупаю журнал за четыре с половиной пенса и погружаюсь в чтение. Героиня слезливой истории — молодая герцогиня. Муж ее подвержен пороку азарта, причем играет не по мелочи, а на тысячефунтовые купюры. В результате семья вынуждена поселиться в бельэтаже отеля «Карлтон». В роли злодея выступает русский князь. Воспитанный в старых традициях баронет не в состоянии угнаться за стремительно летящим временем. Какая уважающая себя героиня покинет мужа и бросит детей ради греха и ничтожных пяти тысяч фунтов в год?! Дамам прошлого — дочери священника или молодой талантливой художнице — действительно следовало бы опасаться искушения. Ну а наша современница никогда не падет ниже уровня кабинета министров.

Обратимся к менее претенциозному изданию — тому самому еженедельнику, который моя супруга считает наиболее авторитетным экспертом в вопросе фасонов блузок. На его страницах я обнаружил нечто, в прежние времена попадавшее под определение фарса. Теперь подобное произведение носит название салонной комедии и снабжено внушительной припиской «все права защищены». В перечень действующих лиц включены следующие персонажи: граф Дэнбери, маркиз Роттенборо (с богатым прошлым) и американская наследница — персонаж, который в наши дни заменяет любителям незамысловатых развлечений некогда привычную «Розу, дочку мельника».

Иногда доводится спрашивать себя, уж не повинны ли в нынешних литературных вкусах Карлайл с Теннисоном? Действительно, Карлайл твердо внушил читателям, что внимания достойны лишь биографии великих людей, а Теннисон убедительно призывал «любить тех, кто выше». Потому-то литература, вечно стремящаяся к вершине, проходит мимо простой Ромолы и спешит навстречу леди Понсонби де Томпкинс; если бы какого-нибудь современного критика угораздило родиться раньше времени, то провинциальный роман Шарлотты Бронте он окрестил бы не иначе, как «историей из жизни высшего общества».

Британская драма зашла еще дальше. Действие пьес происходит исключительно в старинных замках и, как пишут в рекламных проспектах господа из фирмы «Ламли и К°», в «импозантных городских особняках, отвечающих потребностям состоятельных джентльменов». Сведущий современный драматург понимает, что тесная комнатка не место для бурного развития событий. Случалось, правда, что кое-кому из авторов удавалось отыскать психологические коллизии даже в скромном жилище, но эти господа, должно быть, умели видеть людей насквозь.

Однажды я нечаянно сочинил пьесу и прочитал творение известному импресарио. Тот терпеливо выслушал и заявил, что произведение чрезвычайно интересно; они все так говорят. Я ожидал, что маэстро направит докучливого автора к кому-нибудь из своих коллег. Каково же было мое удивление, когда светило пожелало оставить пьесу себе, но только если будут внесены определенные изменения!

Как возвысить британскую драму

— Необходимо поднять всю пьесу на несколько ступенек, — заявил импресарио. — Ваш герой — адвокат: моя публика не интересуется простыми адвокатами. Сделайте его генеральным стряпчим.

— Но он должен быть забавным, а от генерального стряпчего шуток не дождешься.

Импресарио на миг задумался.

— В таком случае, пусть он станет генеральным стряпчим от Ирландии.

Я принял рекомендацию к сведению.

— Ваша героиня, — продолжал вершитель судеб, — дочка хозяина приморского пансионата. Моя публика не признает отдыха в приморских пансионатах. Почему бы ее отцу не превратиться во владельца отеля? Конечно, это тоже рискованно, но попробовать можно. — Воображение разыгралось не на шутку. — Нет, лучше сделайте старика управляющим директором гостиничного треста: такое положение позволит мисс не стесняться в нарядах.

К сожалению, работу пришлось отложить на несколько месяцев, а когда я вновь взялся за пьесу, вкусы театралов успели уйти далеко вперед. Британская драма захлопнула двери перед всеми, кто не вписывался в узкий аристократический круг. В итоге я так и не увидел своего смешного старика маркизом: удостоить нелепое существо более скромного титула отныне не представлялось возможным.

Как же продолжить существование нам, романистам и драматургам среднего класса? Единственно возможный ответ напрашивается сам собой. Мы мыслим лишь категорией общей комнаты, которую называем гостиной и в глубине своей писательской души нежно любим: вот распахивается двустворчатая дверь, и взгляду открывается прекрасный интерьер. Единственная известная нам драма разворачивается именно в такой комнате: герой сидит в обитом зеленым репсом мягком кресле; героиня устроилась на стуле. Презрительные взгляды и гневные слова из мира среднего класса летают над трехногими карточными столами, а узор свадебного торта под прозрачным колпаком играет роль бледного привидения.

Сейчас, когда так высоко ценится идея имперского величия, разве осмелится кто-нибудь предположить, что в общей комнате люди могут испытывать те же чувства, которые цветисто высказывают завсегдатаи салонов, обставленных в стиле Людовика XIV? Что слезы, пролитые на Бэйсуотер-стрит, столь же горьки, как и те, которые текут по щекам обитателей Одли-стрит? Что смех в Клапеме не менее заразителен, чем благородное веселье на Керзон-стрит? Но что же делать нам, тем, чьи лучшие наряды являются миру лишь в скромных интерьерах? Как нам обнажить душу герцогини, передать неровное биение сердца пэра королевства? Некоторые из моих знакомых, сторонники консервативной партии, время от времени посещают турниры «Лиги подснежников» (или их называют «судами любви»? — не знаю, потому что говорю, как посторонний; во всяком случае, от самого названия явно веет Средневековьем). Так вот, этим счастливчикам иногда удается побеседовать с титулованными дамами. Впрочем, разговор неизменно оказывается коротким из-за нескрываемого раздражения стоящего рядом джентльмена. Сомневаюсь, что диалог приносит ощутимую пользу с точки зрения знакомства с аристократическим образом мысли. И все же тем из нас, кто не имеет непосредственного отношения к уважаемой организации, не удается даже одним глазком заглянуть в высшие сферы. Так и получается, что мы ровным счетом ничего не знаем о чувствах и чаяниях спрятанного за семью замками мира красивых и сильных. Лично я однажды получил письмо от графа, однако речь в нем шла исключительно о деятельности молочной компании, возглавляемой его светлостью, о прекрасном качестве молока и о преимуществах расчета наличными. К огромному сожалению, послание не затрагивало такие важные для меня темы, как предпочтения, интересы, желания и страсти высокопоставленного автора, а также не касалось его взглядов на мироустройство в целом.

А что, если выучиться на лакея?

С каждым годом я ощущаю себя все более и более одиноким. Литературные друзья один за другим вступают в зачарованный мир аристократии и безжалостно обрубают ненужные связи со средним классом. Отныне их заботят исключительно душевные страдания королевского камердинера, затаенные чувства придворных дам и религиозные искания маркизов. Мне хочется знать, как они это делают — «как, черт возьми, они туда просачиваются». Увы, никто не рассказывает.

А я тем временем не вижу иных перспектив, кроме работного дома. С каждым годом публика все меньше интересуется книгами о жизни среднего класса. Но ведь о других классах мне ровным счетом ничего не известно. Что же делать? Заурядные люди — те из друзей, кто не считает нужным беречь самолюбие автора, — небрежно советуют «наплевать на глупости».

— Видишь ли, старик, ты знаешь ничуть не меньше, чем все эти бездельники. — Я не пытаюсь сгладить ни стиль, ни смысл высказывания, а просто цитирую. — А если даже и не знаешь, что с того? Обычный читатель знает еще меньше. Как он сможет тебя разоблачить?

Но я терпеливо объясняю, что главный закон литературы разрешает писать только о том, что знаешь на собственном опыте, причем досконально. Из этого следует, что необходимо срочно попасть в аристократическую среду, изучить и понять ее всемогущих обитателей. Только тогда можно будет заработать на хлеб единственным доступным писателю способом — сочинить роман из жизни представителей высшего класса.

Как же попасть на олимп?

Человек и его хозяин

Есть одно немаловажное обстоятельство, в котором англосакс превзошел француза, турка или русского, а заодно немца и бельгийца. Когда англосакс назначает чиновника, он назначает слугу, а когда все остальные надевают на соотечественника мундир, то немедленно увеличивают отряд хозяев. Если среди ваших приятелей обнаружится американец или англичанин, незнакомый с системой государственной службы на континенте, не пожалейте времени и составьте ему компанию: хотя бы проводите на почту, когда наивный островитянин впервые соберется отправить письмо, скажем, из Германии. Англосакс шествует уверенно, с чувством собственного достоинства, гордо и независимо глядя по сторонам и небрежно рассуждая, как бы поскорее «покончить с мелочами, зайти за Джобсоном и вместе отправиться на ленч».

Говорит наш друг таким оптимистичным тоном, словно впереди маячит бесконечный день.

Вот он бодро поднимается по лестнице и толкает дверь. Дверь не поддается. Он смотрит по сторонам и обнаруживает, что стоит перед выходом, а не перед входом. Спуститься на двадцать ступенек, чтобы преодолеть двадцать соседних? Нет, усилие кажется герою напрасным, а потому он пытается потянуть дверь на себя. К сожалению, на пути возникает суровый чиновник и высокомерно указывает верный путь.

— О черт! — восклицает англосакс, но все-таки спускается и поднимается по соседней лестнице.

— Я быстро, — беззаботно бросает он через плечо. — Подожди на улице.

Но если вы не первый день живете на свете, то непременно войдете следом: в зале можно присесть, а в кармане у вас спрятана свежая газета; за неторопливым чтением время пройдет и быстрее, и приятнее. Спутник ваш озадаченно оглядывается. Нелишне заметить, что почтовое отделение в Германии по размерам едва ли уступает Банку Англии. Посетителю приходится выбирать из двадцати окошек, каждое из которых снабжено витиеватой вывеской. Изучение приходится начинать с той, на которой значится цифра 1. Жизнь показывает, что немецкая почтовая служба не поощряет отправку писем. Не желает ли господин купить лицензию на содержание собаки? Во всяком случае, одно из окошек предлагает именно эту услугу. Следующее призывает забыть о письме, подойти и поговорить о велосипедах. Наконец бедняге кажется, что удалось найти нужное отверстие: надпись «регистрация» поддается расшифровке без особого труда и внушает доверие. Он стучит в стекло.

Не тут-то было. Никто его не замечает. Чиновник за границей, даже самый мелкий, — это человек, в чью жизнь то и дело вмешиваются неприятные существа — клиенты, которые постоянно чего-то хотят. Куда бы вы ни сунулись, везде наткнетесь на недовольное лицо. Вот, например, театральный кассир. Вы стучите в окошко как раз в ту минуту, когда он с аппетитом поглощает сандвич. С недовольным ворчанием хозяин положения поворачивается к напарнику:

— О Господи! — доносится до вас приглушенный голос. — Еще один явился! За сегодняшнее утро этой уже сотый! Все решили посмотреть пьесу. Готов держать пари, что сейчас попросит билет. Честное слово, нервы не выдерживают.

То же самое происходит и на железнодорожном вокзале.

— Смотри-ка, опять в Антверпен! Этим людям наплевать на других: ездят туда-сюда непонятно зачем.

В почтовом отделении чиновника выводит из себя чрезмерная активность граждан в вопросе переписки. Естественно, он всеми силами старается отбить у клиента охоту отправить свое нелепое, никому не нужное письмо.

— Посмотри на них, — обращается он к помощнику (вдумчивое правительство Германии заботливо снабдило каждого чиновника еще одним, дополнительным чиновником, чтобы от скуки он, не дай Бог, не заинтересовался работой). — Двадцать человек подряд! А некоторые толкутся здесь уже минут пятнадцать.

— Пусть подождут еще пятнадцать минут. Может быть, устанут и уйдут, — советует ассистент.

— Дорогой мой! — эмоционально восклицает чиновник. — Думаешь, я не пробовал? Ничего не помогает: от этих упрямцев не избавишься. И каждый требует одного и того же: «Марки! Марки! Марки!» Иногда кажется, что некоторые просто питаются марками.

— А что, если дать им их марки? — повинуясь внезапному озарению, предлагает помощник. — Может быть, оставят в покое?

Почему человек в форме смотрит так печально

— А что толку? — устало вопрошает старший по званию. — Едва уйдут эти, тут же появятся другие.

— Ах, черт! — восклицает помощник. — Ну, хотя бы новые лица, и то хорошо. На эти уже надоело смотреть.

Однажды я набрался смелости и решил поговорить по душам с немецким почтовым служащим, которому досаждал несколько месяцев подряд. Сказал я примерно следующее:

— Вам кажется, что я пишу письма — все эти рассказы, пьесы длиной в три акта — исключительно для того, чтобы досадить вам. Так позвольте же попытаться доказать обратное. Должен признаться, что ненавижу работу — ненавижу ничуть не меньше, чем вы. Ваш городок чрезвычайно мил, так что, если бы оставался выбор, я ни за что на свете не сел бы за письменный стол, а гулял бы и гулял по уютным зеленым улицам. Но что же делать? У меня семья — жена, дети. Вы и сами знаете, что это значит: регулярно просят есть, то и дело кому-то требуются новые ботинки и всякое такое. Вот и приходится сочинять разные истории и приносить вам, чтобы отправить издателям. Видите ли, вы все равно здесь сидите. Если бы вас здесь не было, если бы в городе отсутствовало почтовое отделение, то скорее всего пришлось бы обучать голубей или засовывать послание в бутылку, смолить пробку и бросать в реку, надеясь на удачу и благосклонность Гольфстрима. Но ведь вы здесь, да еще называете себя почтовыми служащими — право, искушение непреодолимо.

По-моему, я преуспел. Во всяком случае, после небольшого вдохновенного монолога чиновник встречал меня с улыбкой, а не так, как прежде — с выражением нескрываемого отчаяния на лице. Однако вернемся к нашему неискушенному другу-англосаксу.

Наконец-то перед ним открывается окошко. Хозяин повелительно приказывает назвать «имя и адрес». Не ожидая подвоха, посетитель слегка теряется и в процессе сообщения информации пару раз ошибается и исправляется, чем вызывает подозрение чиновника.

— Имя матери? — неожиданно вопрошает официальное лицо.

— Что-что?

— Имя матери! — раздраженно повторяет почтовый служащий. — Мать у вас была?