Помоги проекту - поделись книгой:
— Что ж… Вы геолог, Александр Михайлович, и представляете, насколько алмазы важны для нашей страны. Тяжелая промышленность, производство точных приборов и вооружения… Что еще важнее, вы представляете, насколько трудны поиски алмазов, и то, насколько мало алмазов мы добываем на наших месторождениях — на Койве, на Вижае люди ежедневно совершают подвиг, а результат… Мышкины слезки, а не добыча. И вы знаете, что продавать нам алмазы в нужных нам количествах империалисты не хотят, несмотря на то, что мы платим за них по грабительской цене. Нам нужны десятки, сотни тысяч карат! И не для бессмысленных, никчемных украшений — а для того, чтобы наращивать свою мощь, чтобы крепить оборону! Поэтому и возникла идея искать алмазы за пределами страны — в плохо освоенных, но перспективных районах…
— Но это же… авантюра! — вырвалось у меня. — Искать наугад, в чужой стране…
— Не совсем наугад. У нас были скудные, но многообещающие сведения о наличии крупных месторождений алмазов на восточном побережье Южной Америки и на западе Экваториальной Африки. К сожалению, на Американском континенте эти месторождения уже были застолблены, да и места там достаточно оживленные. А вот что касается Африки… В 1935 году Прохоров совершал экспедицию в Анголу — конечно же, экспедицию тайную. Его группа прошла сотни километров по горам и саваннам, несколько человек погибло. Но им улыбнулась удача — они нашли богатейшее месторождение. Его продуктивность невероятно, фантастически высока. И, что очень важно, несмотря на близость к побережью и небольшое расстояние до городов, район почти первобытный. Глушь просто небывалая, наверное, даже у нас в тайге такие уголки трудно отыскать. В этот район никто не суется — то ли из-за поверий местных, то ли еще по какой причине… Как бы то ни было, все это сыграло нам на руку. К концу 37-го там была развернута база, а уже в ноябре 38-го в Москву поступила первая тысяча карат.
Я потряс головой. Мне было известно, насколько трудоемка добыча алмазов, и поверить в то, что за пару лет на другом конце света удалось создать добывающее производство, было, мягко говоря, непросто.
— Фантастика… Но как же с энергией? С машинами? С рабочими? Как?
Стерлигов загасил окурок.
— Было трудно. Невероятно трудно. Все приходилось делать в глубокой тайне — доставлять машины, оборудование, людей… даже продовольствие и топливо целиком и полностью нужно было завозить. Хорошо, что поблизости есть река — удалось смонтировать небольшую электростанцию. Вся фабрика, конечно же, электрифицирована, ведь если бы туда приходилось водить нефтеналивные суда, нас бы как пить дать выследили. В общем, к концу 1940 года на фабрике работало более 100 человек, и она давала около пятидесяти тысяч карат в месяц.
Цифра была просто невероятной.
— Сколько?
— Впечатляет, правда? Я же говорил, что месторождение необычайно продуктивное. Но, как вы понимаете, с началом войны ситуация изменилась — поддерживать нормальную работоспособность фабрики стало просто невозможно, как мы ни старались, и прошлой осенью командование приказало эвакуировать персонал.
— А в чем заключается… моя задача?
— Задача… Не скрою, она будет непростой. Очень непростой.
Стерлигов сделал паузу.
— Сейчас на фабрике находится чуть больше десятка человек — часть инженерного персонала и бойцы охранения. Вам предстоит оценить остаточные возможности прииска и обеспечить консервацию фабрики. Конечно, — предупредил Стерлигов мой вопрос, — товарищ Прохоров справился бы с этими задачами лучше, вот только он сейчас находится при смерти. Если вообще еще жив…
Он поиграл желваками.
— Проклятая лихорадка, проклятый климат… Да и сам Прохоров на месте не сидит — всегда впереди… Вот и не уберегли. Так что, по сути, вы направляетесь туда для того, чтобы принять руководство работами по консервации фабрики. Ну а то, какие у прииска перспективы, определите на месте.
Голова шла кругом — слишком много информации вывалил на меня майор.
— Как я попаду в Анголу?
— Морем. Конечно, вы отправитесь не один. С вами будет сотрудник наркомата, который возьмет на себя командование охраной прииска. Он присоединится к вам в Томске. Вот только времени на сборы у вас будет немного — завтра утром за вами заедет Ивар Казимирович. В восемь утра вы вылетаете в Сибирь…
Шины "эмки" мягко шуршали по мокрому асфальту. Около шести за мной заехал Круминьш, и сейчас мы направлялись на аэродром. Дождь вчера вечером все же начался, и лил всю ночь — да и сейчас с низкого неба, серым одеялом нависшего над городом, все еще сыпалась мелкая морось, капли постукивали по дерматиновой крыше салона.
Хмурое и сырое московское утро.
Перед отъездом мне хотелось обойти Москву — побывать на Красной площади, на Ленинских горах, побродить по набережной… Даже сейчас, когда тень страшной войны накрыла всю страну, город был красив: его не портили ни зенитки, тянущие вверх тонкие хоботки длинных стволов, ни висящие в небе аэростаты, ни асфальтовые "заплатки" поверх воронок от бомб…
Но свободного времени не было ни минуты. Хотя все необходимые документы уже были выправлены, времени катастрофически не хватало. Еще бы — ведь нужно было за несколько часов собраться в путешествие, которое продлиться неизвестно сколько месяцев.
Вещей набралось изрядно: инструменты, кое-какие реактивы, справочники, атлас, аптечка, сменная одежда, и еще множество самых разных мелочей. Выручила привычка к укладке снаряжения, привитая самым лучшим учителем — собственным опытом, которого я достаточно поднабрался во время экспедиций, и два пошитых на заказ несколько лет назад походных мешка, в бездонные утробы которых поместились все необходимые вещи.
Все время, пока я собирался, мать молчала. Впрочем, за последние три года мы с ней не перемолвились и двумя десятками слов. Были для такого отношения основания.
…Тем летним днем я вернулся домой неожиданно рано. И когда открыл дверь, увидел в коридоре дядю Жору — материного коллегу по работе, который бывал у нас в доме несколько раз. Он как раз собирался выходить, а рядом с ним стояла мать. Босая, в накинутом наспех халате.
Я все мог понять. И то, что отца, погибшего в экспедиции в Средней Азии, уже год как не было. И то, что далеко не каждая женщина может хранить верность умершему мужу. И то, что редкая красота матери должна была привлекать — и привлекала! — многих мужчин… Понять я мог. А вот простить — нет.
Я тогда ничего не сказал. Стоял и смотрел на них. Вернее, смотрел на мать. Дядя Жора как-то вроде даже стал ниже ростом, и переминался на месте, будто не зная, как лучше встать. А мать сначала смотрела прямо мне в глаза — а потом вдруг резко залилась краской, и отвернулась. Я закрыл за собой дверь — не хлопнул, дверь-то при чем? — и ушел.
С тех пор мы, по сути, почти не разговаривали. За все это время она больше ни с кем не встречалась, это я знал точно, но… Но мы все равно не разговаривали.
Поэтому мать наблюдала за мной молча. И вдруг спросила:
— Ты вернешься?
Хотела она этого или нет, но она задала единственный вопрос, проигнорировать который было выше моих сил.
Я прекратил укладывать вещи.
Мать выжидающе смотрела на меня, словно чувствовала, что я не могу не ответить.
— Надеюсь, — сказал я.
И только в этот момент я понял, ЧТО мне предстоит. Путешествие в непредставимо далекий уголок охваченной пожаром мировой войны планеты, на континент, известный мне лишь по книгам и картам. Какие опасности подстерегают в пути? С чем предстоит столкнуться? Удастся ли выполнить задание? Смогу ли я вернуться на родину?
— Надеюсь…, — повторил я.
Она подошла ко мне и обняла. На какую-то долю секунды у меня возникло желание оттолкнуть ее, но в следующее мгновение я сильно прижал ее к груди.
— Мама…
У меня аж сердце екнуло, когда я, впервые за три последних года, снова назвал ее мамой. Как ни странно, мы так и не стали разговаривать — но только лишь потому, что я вдруг почувствовал: я понимаю маму и без слов. Думаю, она чувствовала то же самое.
Встал я затемно, оделся. Пока пил чай, мама сидела напротив, и не спускала с меня глаз, словно пыталась запомнить до самой мелкой черточки. Потом я сунул в мешок пирожки с капустой, которые она испекла, пока я спал, обнял маму, и вышел. Теперь сверток, положенный под верхний клапан мешка, грел мне бок, напоминая о доме.
Совсем скоро я окажусь на борту самолета, который понесет меня на восток. Сначала Казань, потом Свердловск, а потом — Томск. А вот куда мне предстоит отправиться из Томска, я пока не знаю… Откуда мы пойдем морем в Анголу, на чем? Ничего неизвестно. Позже узнаете, сказал Стерлигов. Понятное дело, секретность…
Но имелась и еще одна причина, по которой у меня было неспокойно на душе.
Зоя. Дочь Прохорова.
Когда я впервые увидел ее, она была несколько угловатой, застенчивой девушкой: простенькое платьице, быстрые взгляды искоса, длинная каштановая челка. Пока мы в кабинете ее отца сражались с отчетами экспедиции или с данными геологической разведки, ее даже и заметно-то не было: принесет крепкого чаю в больших белых чашках да тарелку с бутербродами, "Папа, больше ничего не нужно? Нет-нет, Зоюшка, ступай", вот и все. Зоюшка… Я ни разу не слышал, чтобы ее так звал кто-нибудь, кроме отца.
Потом все изменилось —
А после ареста (то есть "ареста") ее отца она исчезла из Москвы. Самые бестолковые шептались — мол, "и ее тоже", другие говорили, что она всего лишь уехала к родне — не то во Владимир, не то в Рязань. Я так и не сумел выяснить, куда же она запропала, а потом подумал — может, так оно и лучше, что уехала? Или… Или я просто заставил себя в это поверить?
— Саша, мы приехали, — раздался голос над ухом.
— Что? А, простите, Ивар Казимирович. Задумался…
Оказывается, мы уже были на аэродроме. Круминьш даже успел переговорить с бойцом охранения и показать ему документы. Тот поправил висевший на плече ППШ, взял под козырек, и поднял шлагбаум.
На летном поле дул пронизывающий ветер. В полусотне метров от нас толстым зеленым дельфином замер самолет с красной звездой на фюзеляже. От кабины к хвосту тянулся тросик антенны, на спине вздувался прозрачный пузырь — блистер с пулеметной турелью. Я поплотнее запахнулся в плащ, подхватил походный мешок — второй взял Круминьш.
— Ивар Казимирович…
— Ничего, Саша, ничего, — Круминьш чуть заметно улыбнулся. — Знаете, я бы с радостью отправился с вами… Но, видать, уже не судьба.
Он покосился на свой протез.
— Не судьба, — повторил он.
Мы зашагали к самолету.
Из открытой дверцы высунулся круглолицый пилот в шлеме с поднятыми на лоб очками-консервами.
— Кто такие?
— Александр Вершинин, — я протянул летчику документы. — Мне сказали…
— Правильно сказали, — перебил меня летчик, возвращая мне бумаги. — Днем будете в Казани.
Интересно, в его голосе действительно слышалось чуть заметное презрение к гражданскому — или мне показалось? Зато разглядывает меня очень уж внимательно. Наверное, думает, что я чертовски важная птица, раз меня, гражданского, военным самолетом везут. Ну, пусть думает…
— За маму не переживайте, — сказал Круминьш. — Чем можем, поможем. Заработок за вами сохраняется — если хотите, будем деньги ей выдавать. Это можно устроить.
— Было бы замечательно. Спасибо, Ивар Казимирович.
— Да не за что, Саша. Работайте спокойно. И вот, возьмите, — он протянул мне запечатанный сургучом конверт из грубой бумаги. В левом верхнем углу конверта была чуть размытая красная печать. — Тут документы, и все о вашем маршруте. Не потеряйте.
Я сунул конверт за пазуху.
— Пора, — хмуро напомнил пилот. — Иначе из графика выбьемся, а за это по головке не погладят.
— До свидания, Ивар Казимирович.
— До свидания, Саша. Удачи вам.
По хлипкой металлической лесенке я влез в самолет, и пилот захлопнул дверцу. Весь салон был заполнен плотно уложенными коробками и ящиками, обтянутыми грубой тканью. Ни маркировки, ни каких-либо надписей на ящиках не было.
— Садитесь здесь, — указал пилот на откидное сиденье. — Неудобно, конечно, но выбирать не из чего. Ваши мешки поставьте рядом, больше их все равно девать некуда. Летать приходилось?
— Нет, — покачал я головой.
Пилот вздохнул.
— Тогда держитесь покрепче, — посоветовал он, и, протискиваясь мимо ящиков, ушел в кабину.
Оттуда послышались приглушенные голоса, какие-то щелчки и стук. Потом чихнули моторы — раз, другой, послышался скрежет проворачиваемых винтов. Самолет мелко завибрировал.
Изогнувшись, я выглянул в окошко.
Круминьш все еще стоял неподалеку. Заметив мое лицо за плексигласом иллюминатора, он помахал мне рукой. В этот момент моторы извергли облачка синеватого дыма, взревели, и струей воздуха с Круминьша сорвало фуражку, которая, подпрыгивая, покатилась по полю. А он все махал и махал.
Самолет развернулся, двигатели заревели громче, тяжелая машина начала разгоняться, покачиваясь… А потом все вдруг провалилось куда-то вниз, и я почувствовал, что мы уже летим.
— Разрешите? — как и положено, громко и четко вопросил я, заглядывая в кабинет.
— Входи, — буркнул в ответ мой начальник. Я сделал шаг внутрь, не оглядываясь, закрыл дверь и, выпрямившись, бодро поздоровался. Не то чтобы майор НКВД Анищенко был поборником воинской дисциплины и строевых занятий, но за малейшую расхлябанность непременно журил. Очень неприятно журил.
— Ладно тебе тянуться, — снова пробурчал майор, поднимая наконец на меня взгляд и ощупывая пальцами верхнюю губу. — Проходи и садись.
Когда я только пришел работать, осенью прошлого года, у Анищенко под носом росли усы-щеточка, как у маршала Ворошилова. Однако ближе к лету майор их сбрил, потому как с усами он больше напоминал не красного маршала, а Гитлера. С тех пор прошло не меньше трех месяцев, но начальник все никак не мог смириться с отсутствием растительности на лице, а может, просто привык теребить губу.
Быстро продвинувшись по кабинету, я сел за стол майора в обычном месте — у верхней палочки буквы "Т", которой он был поставлен. Анищенко быстро дописал какую-то бумагу, сунул ее в папку и отодвинул в сторону. Кроме стопки похожих папок, чернильницы, старой чугунной лампы с завитушками и черного телефонного аппарата, на столе ничего не было. Впрочем, Анищенко тут же выложил из кармана пачку папирос. Настоящий "Казбек", а не рассыпуха из Сталинска, которую выдавали нам по карточкам каждый месяц.
— Закуривай, — устало разрешил майор, когда взял папиросу сам и сунул ее в угол рта, чтобы не мешала разговаривать. Он бросил "Казбек" и спички мне. Ничего себе! Такое случилось в первый раз. Нет, я не был в управлении самым плохим работником — просто еще слишком зеленым, чтобы быть на хорошем счету у начальства и получать от него такие знаки внимания. Однако теряться я не собирался. Когда еще удастся покурить хорошего табака? Быстренько закурив, я приготовился слушать, что же такого случилось, что целый майор вызвал меня к себе с самого утра и угощает "Казбеком". Явно все это не просто так…
— Как работается? — опять коротко спросил майор. Он выпустил облако дыма и сощурился, отчего его овальное лицо перекосилось, будто он был страшно недоволен.
— Нормально, товарищ майор! — отрапортовал я, едва удержавшись, чтобы не сесть по стойке смирно. — Жалоб нет.
— Точно? А я слыхал, ты недоволен был. Говорил, дескать, занимаешься всякой мелочью: паникеры, дезертиры, спекулянты, карманники на рынке… На фронт что ли захотел, а?
— Я…, — у меня перехватило в горле. Вот оно что! Похоже, недолго мне осталось сидеть в спокойном тыловом Томске. — Я, товарищ майор, конечно готов в любой момент идти защищать нашу советскую Родину от фашистских полчищ.
— Кто на фронт хочет, заявления подает, чтобы его забрали. От тебя ни одного не было.
— Ну, я думал, товарищ майор, что у нас тут тоже важная работа… Что в НКВД не поощряется…
— Ладно, не оправдывайся! — майор махнул рукой. — Я бы тебя и не пустил. Людей у меня сколько? Сам знаешь. А город большой, работы — выше головы! Немцы в тыл к нам сотнями диверсантов и шпионов забрасывают, а мы ни одного настоящего еще не выявили. Думаешь, меня за это по головке гладят?
Я был сбит с толку. Для чего он все это говорит? Сидит и будто оправдывается передо мной.
Анищенко тяжело вздохнул, вынул из-под крышки стола пустую консервную банку и стряхнул туда пепел. Затем нагнулся, насколько позволил упершийся в столешницу толстый живот, и поставил банку ближе ко мне. Пришлось тоже тянуться, чтобы стряхнуть. По правде говоря, я уже пару раз украдкой делал это прямо на пол, благо, ковра в кабинете не было.
— У меня стеклянная была, — пробормотал майор. — Только я ее вчера разбил…
Он опять залез под крышку стола и вынул еще одну папку, только, в отличие от прочих, уже лежавших на столе стопкой, эта была красной.
— Вот, пришла мне бумага, — сказал Анищенко после очередного вздоха и недовольного кряхтения. Некоторое время он молча перекладывал находившиеся в папке листы. Их было совсем мало: майор поглядел каждый по несколько раз. — Прямо из наркомата. Тебя касается.
Ну вот! Не одно, так другое. Не успел я прийти в себя от неприятных фраз об отправке на фронт, как выясняется, что мной интересуются аж в Москве! Теперь я заерзал на стуле и попытался нервно втянуть побольше дыма — но папироса уже погасла. Докурил, оказывается. Неужели дело связано с отцом? В 37-м он был потихоньку отправлен в почетную ссылку сюда, в Томск, из Москвы. Несколько коллег и друзей отца оказались вражескими шпионами или вредителями, разрушавшими советскую науку по заказу империалистов. Вовремя разоблаченные, они были арестованы, но на отца пала тень. Те времена прекрасно сохранились в памяти: и папа, и мама не находили себе места и буквально не спали ночами. Кто знает, вдруг произойдет какая-то ошибка и под молот правосудия случайно попадет невинный человек? Всем ведь известно — лес рубят, щепки летят.
Поделиться книгой: