Имя твоё...

До одури неприятное ощущение, и оно ждало меня опять – но не сейчас, а потом, когда элениум перестанет действовать.

Я проглотил капсулу, запил водой и вернулся в гостиную. Отчего я, собственно, нервничал? И отчего нервничала Алина? Не убивала она Валеру, ясно, что не убивала – не в ее характере подобные поступки, а человек никогда не сделает того, что не в его характере.

Я сел на диван, вытянул ноги – стены комнаты медленно вращались вокруг меня, как небесный свод вокруг Земли, и я прекрасно понимал, что на самом деле все наоборот – не комната совершала вокруг меня полный оборот, а я летел в пространстве мимо стен, огибая углы, и в полете мне хорошо, как в детстве. Хорошо, спокойно, тихо – звуки тоже увяли, чтобы не мешать полету.

Когда комната исчезла, я не удивился. Не то чтобы я предвидел этот момент, но разве могло быть иначе? Если летишь вдоль стен, то неизбежно когда-нибудь вылетишь за их пределы. Стена не Вселенная, нет в ней свойственной мирозданию бесконечности.

Но оказался я не в прихожей Алины, а совсем в другом месте, если то, что увидели мои глаза и услышали мои уши, можно было назвать местом. Место – это нечто трехмерное, куда можно поставить ногу, где можно осмотреться, пройти вперед, вернуться назад. Я же ощутил себя точкой на линии, протянутой из прошлого в будущее. Я смотрел вперед, вдоль – именно вдоль, а не в даль, – видел всю мою будущую жизнь, но из-за отсутствия перспективы не мог близкие события отделить от дальних, сегодня от завтра, а завтра от мгновения моей смерти. Оглянуться и увидеть мешанину из событий собственного прошлого я не мог тоже – точка не способна вращаться, это не шарик, а математическая абстракция. Поставили тебя на линию, вот и стой, и смотри вперед – или назад, – только в одном направлении.

Почему-то я знал, что именно сейчас обязан принять решение, слишком для нас с Алиной важное, чтобы поручить эту работу воле случая. На этой мировой линии была вся моя жизнь – чтобы я мог оценить последствия выбора, но события оказались перемешанными, и пользы от картины не было никакой.

Возможно, перспектива сказывалась в том, что близкие события выглядели крупнее, чем удаленные во времени? Но даже такой малости – определить размеры фактов, явлений и происшествий – я не мог сделать.

Я вглядывался вперед взглядом, таким же материальным, как материальны руки, пытаясь расслоить события, расположить одно за другим, но зрение не слушалось меня, как, бывало, не слушались пальцы – гаечки и маленькие винтики всегда выпадали из моих рук, и мне долго приходилось искать их на полу, а потом я не мог найти место, откуда они выпали, и в результате розетка в квартире оставалась висеть на честном слове, а в давние времена, если приходилось ремонтировать нужный для эксперимента прибор, мне почти каждый раз приходилось прибегать к услугам техников. А ведь я считался приличным экспериментатором, обо мне нельзя было сказать, что приборы начинают плавиться и отключаться при моем появлении в лаборатории. Но тонкие работы мне не удавались никогда, и сейчас из-под моего взгляда тоже посыпались и странным образом улетели в невидимое для меня прошлое мелкие ежедневные события, я не мог их собрать, а без них не существовало и моей жизни. Мне показалось, что из-за своей небрежности я на сколько-то часов или дней приблизился к собственной смерти. Нужно было, видимо, запаниковать, но ни малейших признаков паники я не ощущал (сказывалось действие элениума?) и сделал самое естественное: закрыл глаза, и события остановились, а может, и восстановились, я ничего не видел, но ощущение того, что я нахожусь на линии своей жизни и плавно перетекаю из прошлого в будущее через настоящее – точка перемещалась вдоль оси времени, – никуда не исчезло.

«Алина», – позвал я громким голосом, почему-то решив, что звуковые волны способны распространяться вдоль мировой линии в обоих направлениях и со скоростью, превышавшей способность взгляда проникать в будущее.

«Веня», – услышал я, но это был не голос Алины, а эхо моего собственного призыва, звук отразился от какой-то преграды в будущем и вернулся ко мне искаженным до неузнаваемости. Почему до неузнаваемости? Одно имя стало другим – вот и все. Причуды отражения.

Я должен был продвинуться вперед по оси, в этом и заключалось решение, зрение не могло мне помочь, а звук голоса способен был лишь исказить события, и лучше бы мне помолчать. Оставалась мысль. Чтобы сдвинуть точку в будущее, мысль должна быть направлена в прошлое – принцип ракеты, среди живых существ так способны двигаться, кажется, лишь каракатицы.

Неплохая идея, красивая и для фантастического рассказа, возможно, вполне пригодная. Мысль, направленная в прошлое, толкает своего носителя в сторону будущего. Но я-то здесь при чем – я, материальная точка на мировой линии? Какую мысль я должен был бросить в прошлое и как это вообще можно сделать?

Память. В прошлом нет ничего, кроме памяти, я должен оставить там свою. Очевидно? Нет, но ничего другого я не придумал, а память моя действительно была переполнена, от части ее я и в нормальных условиях с удовольствием отказался бы, вот только не придумали еще способа, как избавить человека от ненужных воспоминаний. Они, как белый слон, о котором не нужно думать, но только о нем и думается. Вспомнил, как незадолго до отъезда в Израиль обманул соседа по дому – не хотел я обманывать, я вообще не терпел лжи, но так получилось, нужно было выбрать: сказать правду и потерять довольно крупную сумму денег, необходимых перед дорогой в неизвестность, или солгать, а точнее – утаить информацию – и оставить деньги себе.

Я слишком часто вспоминал тот короткий разговор и собственное смущение, которое Артем Сергеич наверняка понял по-своему – он знал меня, как порядочного человека, и наверняка представить не мог, что я способен на ложь, чем бы она ни была вызвана. Я отбросил это воспоминание, размахнувшись, как бросают камень, и оно скрылось, исчезло – может быть, действительно в прошлом, я уже не помнил, о чем, собственно, в нашем прощальном разговоре шла речь. О деньгах? Почему обязательно о деньгах? Какие у меня могли быть с Артемом Сергеичем финансовые отношения?

Улетело. И еще была одна мысль – камень на душе, – от которой мне хотелось избавиться. Но ее я почему-то и вспомнить сейчас не мог. Будто ищешь в коробке с камнями нужный осколок породы, знаешь, что он там есть, может, даже и в руках его держал, но совершенно не помнишь, как этот осколок выглядит. Не выбрасывать же все содержимое! Да это и невозможно…

Воспоминание об Артеме Сергеиче все-таки произвело какое-то действие, потому что цвет будущего изменился – если то, что я видел, можно было определить каким-нибудь цветом, – и линия, точкой на которой я был всего миг назад, стала плоскостью, а потом приобрела и объем, размазанные цвета сгустились до четкости предметов, одновременно возник звук, и чей-то голос сказал:

– Извините, Алина Сергеевна, в это трудно поверить. Тело пролежало в вашей прихожей не меньше десяти-двенадцати часов, и вы хотите сказать, что не видели его?

– Не было никакого тела, – произнес голос Алины, усталый, как мироздание после двух десятков миллиардов лет бесполезной эволюции.

Я увидел, наконец: комната с побеленными стенами, сейф в углу, письменный стол, за которым сидел лысый мужчина в форме, узнать которую я был не в состоянии. Мужчине было лет сорок или чуть меньше, он был раздражен и не скрывал этого, а я сидел перед ним на стуле с низкой спинкой и не понимал, чего он от меня хочет, потому что задаваемые вопросы не имели смысла. Во всяком случае, для меня смысла в его вопросах не было никакого.

– Ну, как же не было? – мужчина не скрывал злости. – В чем вы меня хотите убедить?

– Послушайте, – произнес я, не удивившись, что говорю голосом Алины. – Я уже сказала вам, что Мельников пришел ко мне сегодня утром, в восемь часов с минутами. В чем хотите меня убедить вы?

Я сделал ударение на последнем слове, и следователь – теперь я понял, что передо мной за столом сидел старший следователь райотдела внутренних дел Дмитрий Матвеевич Бородулин, человек, в принципе, не злой, но доведенный до отчаяния моим нежеланием говорить то, что он хотел от меня услышать.

Бородулин поднял на меня удивленный взгляд – конечно, он понял, что Алина изменилась: минуту назад она была сломлена, паниковала, повторяла по сто раз одно и то же, и вдруг заговорила твердым голосом и задала вопрос, на который следователь, вообще говоря, не собирался отвечать. Роли изменились неожиданно, Бородулин не успел перестроиться и сказал, не задумавшись:

– В том я хочу вас убедить, что Мельников был убит между восемью и десятью часами вечера и лежал в вашей прихожей до позднего утра – вы ведь позвонили в милицию в девять часов семнадцать минут. Дома были вы, дома была ваша мать. Почему вы не сообщили об убитом еще вечером?

Это было неожиданное для меня заявление, и я понял, почему растерялась Алина. Мы-то оба знали, что Валера явился к Алине в восемь утра – ну, может, с минутами. Значит, Алина позвонила в милицию и дождалась приезда оперативников? А мама? Они при мне договорились встретиться. Мы были вместе, а потом я ушел – нет, какая-то сила выбросила меня, и я потерял время, пытаясь пробиться обратно. Пробился – перепрыгнув по линии времени на несколько часов или дней вперед. Что делала Алина, когда меня не было с ней? Я понятия не имел, что с ней происходило, сейчас я был не с ней, но был ею – и это оказалось еще хуже, чем если бы я остался в своей квартире и вообще не предпринимал никаких действий. Какие силы управляли мной?

Я растерялся. Я сидел – сидела – перед следователем Бородулиным и пытался (я никак не мог подумать о себе «пыталась», хотя и понимал, что сейчас я – Алина, и должен думать ее мыслями, поступать так, как поступила бы она… но где моя Алина на самом деле?) понять хотя бы последний вопрос, на который, похоже, и сама Алина не знала ответа.

– Вечером, – сказал я, и Бородулин бросил на меня внимательный взгляд. Должно быть, интонации моего голоса изменились, и он хотел знать, что со мной вдруг произошло, – вечером я вернулась из Израиля и рано легла спать, потому что была уставшей. Валера… Мельников встретил меня в аэропорту и хотел проводить, но я взяла такси…

– Это я слышал уже десять раз, – разочарованно произнес следователь.

– Хоть сто! – вспылил я. – Я приехала домой на такси.

– Да, это проверено, – сказал Бородулин. – Вы приехали на такси одна, хотя Мельников встречал вас в Шереметьево. Видимо, вы уже там повздорили, он последовал за вами в другой машине и вошел в квартиру через несколько минут после вас. Тогда и произошла между вами…

– Чепуха! – твердо сказал я. – Дома была мама, мы наскоро поужинали, потому что у меня не было сил, и легли спать. Валера… Мельников вернулся к себе домой, почему бы вам не проверить это?

– Проверили, конечно, – с удовлетворением сказал следователь. – Домой Мельников не возвращался. Его сестра утверждает, что он звонил из Шереметьева и сказал, что встретит вас и отвезет домой. Больше она не имела о брате никакой информации – пока ее не пригласили на опознание тела.

– Возможно, он отправился к приятелям, – предположил я без прежней уверенности в голосе.

– Он не отправился к приятелям, – хмуро сказал Бородулин. – И в ночные клубы тоже не отправился – конечно, мы не успели проверить все, их десятки, но в тех, что мы проверить успели, Мельников не появлялся. Послушайте, Алина Сергеевна, хватит, наконец, морочить мне голову! Женщины для расследования – тихий кошмар. Мужчина уже полностью признал бы вину под давлением фактов, мужчины умеют анализировать и понимают, когда факты неопровержимы и сопротивление бесполезно. А женщины от страха теряют голову, логики для них не существует. Но вы-то, Алина Сергеевна! Вы – женщина разумная, у вас ай-кю сто восемнадцать, у меня ниже, правда, я давно не проверял… Зачем вам отягощать собственную вину? Вот и ваша мама…

– Что мама? – перебил я. Этот вопрос и меня волновал – не знаю, каким образом тело Валеры могло оказаться в квартире вечером, когда он пришел к Алине утром, но мама должна была подтвердить все, что сказала дочь!

– В свое время я дам вам ознакомиться с ее показаниями, – сухо произнес Бородулин.

– Где она? – спросил я. – Ее тоже арестовали?

Не нужно было спрашивать! Я не знал ничего об Алининой матери, но Алина не могла, не должна была задать следователю такого глупого вопроса.

Бородулин поднял взгляд от бумаг и сделал неожиданный вывод:

– А вот это ни к чему, – жестко произнес он. – Не нужно валять Ваньку и изображать из себя жертву склероза. Это вам не поможет. Если вы сейчас заявите, что забыли собственное имя, я вам его напоминать не стану. Есть, знаете ли, предел и моему терпению.

Похоже, что я только навредил Алине – но не хотел этого. Неожиданно мне пришло в голову, что если я оказался здесь, в кабинете следователя, то Алина, точнее – ее сознание, могло вселиться в мое тело, и сейчас она, бедняжка, ничего не понимая (она ведь и о моих мучениях на мировой линии ничего не могла знать!), металась, скорее всего, по квартире в Кацрине, боялась отвечать на телефонные звонки, открывать двери, и я не представлял, что может произойти, если явится – или уже явилась – Лика и начала предъявлять свои на меня права. Нет, только не это…

– Ну! – сказал Бородулин. – Будем играть в молчанку?

Господи, не мог он найти иных слов? Как в дурном романе – сколько я читал в разных книгах о том, как следователи при разных обстоятельствах произносили эти слова о молчанке…

– У меня болит голова, – сказал я, – и я не понимаю ваших вопросов. Извините.

Следователь в сердцах стукнул ладонью по столу. Мне показалось, что несколько пылинок, осевших за время допроса, взвились в воздух и повисли в загустевшей атмосфере взаимного недоброжелательства. Почему-то я действительно видел эти пылинки, они были похожи на маленькие шарики, сталкивавшиеся друг с другом и отскакивавшие в разные стороны.

Алина! – позвал я. Алина, если ты слышишь меня, если ты понимаешь меня… Что произошло, почему прервалась наша связь, почему случилась эта перемена, я хочу быть с тобой, но тобой я быть не хочу, я не чувствую тебя, когда я – это ты. Странно, да? Но я действительно не ощущаю твоего тела, находясь в нем, я не чувствую, как спускается на плечо шлейка платья, я только вижу, как она спускается и поправляю ее, и я не знаю, жмут мне или нет эти туфли, я даже не уверен, что не упаду, когда придется встать и пойти… куда? Неужели в камеру?

Алина! – позвал я. Я не смотрел на следователя, я и по сторонам больше не смотрел, я пытался смотреть только внутрь себя, там я искал Алину и не находил, я и себя не находил тоже, во мне было пусто и гулко, будто я был не человеком, а роботом, пустым металлическим ящиком на тонких ножках.

– Я вас вызову… – это был голос Бородулина, доносившийся, как сквозь вату. – Подумайте и… Последний раз…

– Да-да, – пробормотал я, торопясь избавиться от этого голоса, от этой комнаты и от этого – не моего, не нашего – настоящего.

Я поднялся на ноги, не ощущая, что ноги мои обуты в женские, непривычные для меня туфли. Ногам было тепло, ноги были босы и стояли на теплом пляжном песке, я чувствовал, как жесткие песчинки впивались в пятки, поднял правую ногу, потому что мне стало больно, а следом и левую ногу поднял, даже не удивившись тому, что оказался висящим в воздухе в нескольких сантиметрах от пола. Подумал, что у Бородулина сейчас случится удар от такого зрелища – подозреваемая в убийстве, будто индийский факир, взмывает в воздух и парит над полом… Но следователь лишь поднял на меня хмурый взгляд, сказал что-то, чего я не расслышал, и погрузился в бумаги, будто меня больше не было в комнате.

Меня действительно в ней больше не было.

Похоже, меня не было нигде.

Глава одиннадцатая

Когда ко мне вернулась способность рассуждать относительно здраво и воспринимать окружающий мир не преломленным в моем сознании, а таким, каким он, вероятно, был на самом деле, я обнаружил, что сижу на диване в моей комнате в моей квартире в моем привычном мире – и даже в моей привычной позе: скрестив на груди руки, а ноги вытянув вперед, так что подошвы упирались в нижнюю поверхность журнального столика.

В висках пульсировала тихая боль – не мигрень, когда хочется забыть даже собственное имя, и не боль усталости, это и не боль была, а остаточное состояние нездешности, воспринимавшееся организмом как боль, потому что иного аналога мозг, скорее всего, подобрать не мог. То, что происходило со мной недавно, не имело аналогов в мире пространства и времени, а следовательно, и слов в русском языке не существовало для описания того, что я, возможно, видел, возможно, слышал и даже, возможно, ощущал какими-то органами чувств.

Перед глазами расплылись, ярко вспыхнули и погасли одиннадцать розовых кругов – я точно знал, что их было именно одиннадцать, хотя, конечно, не считал, и еще я знал точно, что круги тоже остались от моего недавнего состояния, и не круги это были вовсе, а некое впечатление, задержавшееся во времени и только теперь исчезнувшее – впечатление, которое я не мог описать словами.

Мир, в котором я только что был, истаивал во мне, как снег под жарким солнцем, а то, что оставалось в памяти, было так неправильно и так мало соотносилось с завершенной реальностью, что лучше было забыть – и для меня самого лучше, чтобы не мучиться воссозданием впечатлений, и для Алины, и для всего, что из того мира приходило в этот, и что оставалось, и чего не было вовсе.

Что происходило там, где я был и откуда вернулся? Я не помнил. Но момент ухода всплыл в памяти яркой картиной, повешенной в пространстве перед глазами – следователь Бородулин, стол с бумагами, слова «я вас вызову… в последний раз…»

– Алина! – позвал я и, конечно, не услышал ответа. Просто голос в пустой комнате.

«Алина!» – подумал я и, конечно, ничья мысль не посетила меня в ответ. Даже предок мой или кто он там был на самом деле – тот, кто в неурочное время любил давать непрошенные советы, – молчал, забившись в покрытый пылью забвения уголок подсознания.

Я встал (ноги затекли, пришлось попрыгать на месте, чтобы размяться) и пошел к компьютеру. Включил и нетерпеливо ждал, пока шли тесты и на экране появлялись иконки. Я вошел в редакционную программу и, будто только этого и ждали мои скукожившиеся мысли, понял, что только теперь пришел в себя настолько, чтобы обдумать случившееся и представить себе план дальнейших действий.

Относительно плана я, пожалуй, преувеличил, но то, что произошло за последние сутки, я сейчас себе представлял совершенно ясно и последовательно.

Взгляд на часы: девять сорок восемь, меня не было дома шестнадцать минут. Всего-навсего. Разговор Алины с Бородулиным еще не состоялся – следователь вызовет ее на допрос часа через три.

Итак. Мы с Алиной можем слышать и понимать друг друга – но не всегда, а в какие-то непредсказуемые промежутки времени. Мы даже можем объединяться в единое существо (какое это было неизъяснимо блаженное состояние, несмотря на трагичность происходившего!), но ни спрогнозировать, ни намеренно вызвать это состояние я не мог.

Пока не мог?

И еще – сознание в линейном мире, когда пространственные координаты отсутствуют. Это я мог вспомнить, но не был в состоянии описать словами. Единственное, что я знал – когда сознание ощущало себя в линейном мире времени, я мог перемещаться вдоль этой оси, причем не только вперед, но и назад: вернулся же я в свое время и в собственное пространство, побывав в будущем – или мне только казалось, что я в нем был, и разговор мой с Бородулиным не произойдет на самом деле, потому что был всего лишь результатом работы воображения?

Если рассуждать таким образом, я не смогу ничего решить. Нужно принять, что так все и было. Так и было. Так будет.

Я отгонял воспоминание, которое было главным и с которого нужно было начинать. Валера с ножом в груди.

Валера пришел ко мне… к Алине… и в кармане у него был нож. Он не вынимал ножа. Я (Алина – но пусть буду я, так легче рассуждать) не дотрагивался до ножа, я даже не знал, что у Валеры в кармане лежало оружие. Я только оттолкнул его – это я помню точно. А потом он упал. Я смотрю на него и думаю: «Что с ним?» Вижу кровь на рубашке. Понимаю (как?), что нож, убивший Валеру, лежит у него в кармане. Беру нож в руки и оставляю на рукоятке отпечатки пальцев.

Почему я не подумал об этом раньше? Нужно было стереть следы – или не трогать нож вообще.

Поздно об этом.

Кто убил Валеру? Не я. И сам он не мог этого сделать – иначе пришлось бы допустить, что он вошел в квартиру с раной в груди… Чепуха.

Я сказал Алине, чтобы она уходила из дома, она – мы вместе! – позвонила маме, и они должны были встретиться. Но из разговора со следователем я понял, что Алина сама вызвала милицию – значит, с мамой она не встречалась? Может, и из дома не уходила: нервы сдали или что-то произошло, когда прервалась наша связь?

Это – пробел, и сейчас мне его не заполнить.

После смерти Валеры прошло всего полчаса. Сейчас в прихожей толпится народ: оперативники, эксперты, фотографы… А Алина… Господи, когда нам необходимо быть вместе, я сижу перед компьютером и рассуждаю, будто рассуждения могут что-то изменить!

Успокойся, – сказал я себе. Только рассуждения и могут сейчас изменить хоть что-нибудь.

Зазвонил телефон. Я поднял трубку и сказал «алло».

– Веня, – сказала Алина, я узнал ее раньше, чем она успела произнести слово, узнал по дыханию в трубке, по каким-то перенесенным телефонными проводами флюидам, – Веня, ты дома, да? Ты видел? Ты был здесь? Что мне теперь делать? И почему…

Она не закончила фразу, но я легко ее продолжил: почему умер Валера? Кто убил его?

Я сжал трубку так, что заныли костяшки пальцев.

– Алина, – сказал я. – Нам нужно быть рядом, нужно…

– Что мне делать, Веня?

– Ничего не бойся. Ничего, слышишь? Я скоро буду с тобой. Скоро…

Связь прервалась. Должно быть, Алина положила трубку – тихо и безнадежно. Она ждала от меня действий, немедленного и решительного поступка, а я только и смог посоветовать ей принять судьбу.

Конечно, я не собирался сидеть, сложа руки, но решительно не представлял себе, что могу сейчас сделать, если не вернется удивительное состояние, в котором мы с Алиной пребывали еще несколько минут назад, и если я не пойму, как вызвать это состояние по собственной воле, а не по желанию прихотливой судьбы. То, что произошло с вами хотя бы раз, можно – в этом я был убежден – повторить еще и еще.

Как?

Глава двенадцатая

В линейном времени, лишенном пространства, я оказался, когда принял таблетку успокоительного. Значит, проблема в том, что я все-таки волнуюсь, и это нормально, было бы странно, если бы я не волновался, не паниковал и не стремился хоть что-нибудь сделать.

Принять еще таблетку? Почему-то я знал совершенно точно, что этого делать не следует – то, что произошло один раз, не обязательно повторится при тех же внешних условиях.

Но успокоиться было нужно. Успокоиться, а не бесцельно сжимать в ладони ненужную уже телефонную трубку.

Я положил трубку и размял пальцы, чтобы унять подступавшую судорогу. Сел перед компьютером и принялся перескакивать из одной директории в другую, прежде меня это успокаивало, даже гипнотизировало, как мелькание непонятных кадров в непонятном фильме. Щелк. Щелк. Щелк. Холодный труп в ее квартире. Щелк. Почему холодный? Когда я дотронулся до руки Валеры, она была ледяной, будто тело лежало в морозильнике морга. Щелк. Следователь сказал, что убит Валера был вчера вечером. Время смерти определяют по температуре тела. Значит, вот почему господин Бородулин расспрашивал Алину о вчерашнем вечере. Щелк.

Почему – холодный труп? Щелк. Мое пребывание на оси времени. Я побывал в будущем, так? А не стало ли это причиной того, что Валера оказался в прошлом? Щелк. Щелк. При чем здесь Валера? Но это понятно. Что-то происходит не только с Алиной и со мной, но и со всеми, кто нас окружает – с нашими близкими или с людьми, связанными с нами теми или иными отношениями.

Щелк. Значит, что-то могло произойти и с Ликой? Как бы я к ней ни относился, но никогда ни за что не желал бы для нее того, что случилось с Валерой. Почему она не звонит? Она обещала, что позвонит утром. Или это я обещал ей позвонить – и не утром, а после обеда?

Щелк. Алинина мама – ей тоже грозила опасность? Щелк. Щелк. Экран стал чуть темнее, фон сгущался, как каша, из которой выпаривалась вода. И глубина… Будто передо мной было не стекло, а раскрывшаяся дверь в зеленую страну с большими цветами-иконками, которые я обрывал – щелк, щелк, щелк – нажатием пальца на левую клавишу мышки.

В образовавшееся отверстие можно было просунуть голову и поглядеть что внутри. Нет, не в мониторе, а в программах, в виртуальном мире, о котором я недавно читал в довольно безвкусном, но динамичном фантастическом романе. Как он назывался? Что-то связанное с цветами. Или ассоциация не имела отношения к реальности? Цветы-иконки. Щелк. Что мне делать в компьютерном мире? Нечего мне там делать. Я должен быть в Москве, с Алиной – почему нам не дозволено быть вместе тогда, когда это совершенно необходимо?

Тьма выползла из экрана и влажным туманом расползлась по комнате. Я прекрасно понимал, что на самом деле ничего с монитором не происходило, обычный зеленый фон с обычными иконками, разве что их стало вдвое больше, чем раньше, но даже этот эффект удвоения тоже мог быть порождением подсознания. Как я ни убеждал себя, что ничего в мире не происходит, я знал, что это не так – мир вокруг меня менялся, и я менялся вместе с ним.

Я очень боялся вновь оказаться в линейном пространстве, где нет ничего, кроме будущего и прошлого – мне казалось, что если это ощущение вернется, то навсегда. На самом деле вернулось совсем другое ощущение, я забыл, каким оно было – прошло столько лет с того времени, когда мы в институте «выбивали тараканов»! Вспомнилось, как я участвовал в эксперименте. Это было через полгода после смерти Росина, наши новые реципиенты теперь всегда были трезвы, как стеклышки, но однажды кто-то из них опоздал к началу, время шло, аппаратура простаивала, и я сказал дежурному оператору: «Давай-ка со мной попробуем».

Вообще-то оператор должен был сказать «нет, Вениамин Самойлович, это против правил», потому что процедурной подготовки к эксперименту я не проходил, Но ему тоже надоело ждать – возможно, реципиент заболел, а может быть, просто решил не являться больше и не подвергать риску собственную нервную организацию. Как бы то ни было, оператор (кто сидел за пультом в тот день? Не помню, совершенно выветрилось из памяти, как и имя не пришедшего на эксперимент «подопытного кролика») промолчал, перекладывая решение и ответственность на мои плечи, а я, пока не пропала прыть, бодро направился к рабочему креслу, уселся и налепил датчики на ладони и за ушами. Надо бы и на затылок парочку, но я не собирался ставить опыт по полной программе – понимал, что не должен был этого делать, схлопочу выговор с занесением, мне это надо?

«Давай, – сказал я, – только потихоньку и сразу выводи, если параметры начнут меняться».

Иными словами – поиграй со мной немного, но чтобы никаких последствий.