Звездочеты

— И что же? — быстро спросил Максим, чувствуя подвох.

— Ничего особенного. Просто командующий войсками, прочитав заметку, отправил этого военкора с учений и сказал, что его перо годится, может быть, для сочинения сказок, но не для того, чтобы писать о войне.

— Кто же он, этот командующий?

— Будущий маршал Тухачевский.

— Нет, это уже слишком, это невыносимо, — оторопело, стуча зубами, точно от озноба, выдавил Максим. — Я не желаю об этом слушать! — вдруг взорвался он. — Да вы, вы… просто заодно с ним! И вовсе не были в Испании!

Максим отшвырнул удочку. Удилище упало за борт. Он стремительно сбросил сапоги, куртку, брюки и, отдавшись во власть гнева, чувствуя, что не может больше ни одной секунды оставаться с этим человеком, выпрыгнул из лодки. Вода вздыбилась фонтаном, обдала Легостаева, он едва удержался в готовой перевернуться лодке, но продолжал сидеть все так же, как и сидел, и на лице его не было написано ни удивления, ни обиды. Он даже не попытался вытереть воду, стекавшую по его, будто окаменевшему, лицу, и невозмутимо смотрел на Максима, плывущего к берегу и усиленно борющегося с мощным течением. Легостаев сидел так несколько минут и вдруг, увидев, что Максима быстро сносит вниз по реке, спохватился: «Чего доброго, утонет! Его же и в армию не призывали, а ты с ним так жестоко. Старый осел!»

Легостаев наскоро смотал донку, выбрал якорь и приналег на весла, словно Максиму уже угрожала опасность.

Максим плыл, не зная, что лодка, держась чуть поодаль, сопровождает его. Здесь, в воде, он словно бы отрезвел, поняв, что поступил опрометчиво, даже глупо, выразив свое несогласие с Легостаевым не аргументами, а эмоциями, уж слишком по-детски. Взял да и сбежал, как от прокаженного. Стало стыдно своего бегства, своей мальчишеской выходки.

Максим чувствовал, что, борясь с сильным течением, быстро устает, а до берега еще далеко. Ярослава и Жека, видимо, ушли в лес — у костра никого не было. Максим смотрел на костер, он был словно потухшим: огонь не был виден на ярком солнце. Закопченный котелок висел на перекладине. Он казался Максиму далеким и недосягаемым. Максим плыл, напрягая все силы, а река сносила и сносила его, не давая ему достичь середины. Он не оглядывался, уверенный, что Легостаев, уязвленный обидой, все так же сидит, повернувшись к нему сгорбленной, вызывающей то жалость, то неприязнь спиной. И потому плыл, судорожно рассчитывая только на свои силы. «Неужели не доплыву? Неужели даже эти оставшиеся дни, на которые возложил столько надежд, станут для меня несбыточны? Как все глупо, неразумно и странно…»

На середине реки Максим почувствовал неладное: руки слабели с каждым взмахом, тело стало тяжелым и неповоротливым, его неудержимо тянуло вниз, в глубину этой быстрой, горящей в солнечном сиянии воды. Река словно вознамерилась доказать ему, что человек — ничто в сравнении с ее силой. Максим, захлебываясь, оглянулся назад и совсем близко от себя увидел нос проплывающей лодки и все ту же чуть сгорбленную спину Легостаева. К своему удивлению, первой реакцией было не чувство радости оттого, что теперь он спасен, а чувство стыда. Это прибавило ему упорства и силы, он рванулся от лодки, будто она грозила ему опасностью, и больше всего боялся услышать насмешливый голос Легостаева.

Но сил хватило ненадолго. И он вдруг решил, что, если не утонет, если все же примет молчаливо предложенную помощь, то сегодня же, обязательно сегодня, в этот первый за все время солнечный день, уедет из Велегожа. Даже если Ярослава будет против.

Максим обессилел настолько, что понял: еще минута — и будет уже поздно. В этот момент он снова увидел почти рядом со своей головой лодку, услышал сильный всплеск весла и инстинктивно ухватился рукой за мокрую корму.

Максим тяжело дышал, будто над светлой, солнечной рекой недоставало воздуха, и боялся поднять голову, чтобы не встретиться взглядом с Легостаевым. «А если бы вот так на войне? — Максим мысленно нещадно отхлестал себя самыми последними словами. — Да еще под пулями? Нет, старик в чем-то прав, прав, особенно в том, что надо успеть, многое надо успеть…»

Легостаев подвел лодку почти к самому берегу, и вскоре Максим почувствовал ногами дно. Он тут же отпустил корму, и Легостаев неторопливо, словно бы в раздумье, начал грести обратно.

Максим, пошатываясь, выбрался на берег, устало опустился на песок возле самой воды. К нему уже спешила Ярослава.

— Что случилось? — взволнованно спросила она, обращаясь не столько к Максиму, сколько к удалявшемуся от берега Легостаеву.

— Небольшой заплыв, — пытаясь изобразить веселое настроение, откликнулся тот. — Жарко!

— Нет, вы что-то от меня скрываете! — Ярослава подбежала к Максиму, обхватила его за плечи. — Ты весь дрожишь!

— Ярослава… — Каждое слово давалось Максиму с трудом. — Ярослава… Мы сегодня же… сейчас… должны уехать…

— Хорошо, хорошо, — торопливо согласилась она, поняв, что произошло что-то очень серьезное. — Хорошо, только успокойся, возьми себя в руки.

— Сейчас же, сейчас, слышишь? — как в бреду повторял и повторял Максим.

— Катер идет вечером…

— Хорошо, вечером, но сегодня же. Понимаешь, я не могу, не имею права здесь оставаться…

— Но что стряслось? Вы опять говорили о том же, что и вчера у костра?

— Пойми, все мое существо восстает против него. Пусть он остается один со своими мыслями. Откуда он взялся? Мы не звали его к себе!

Ярослава присела рядом с Максимом.

— Я согласна уехать, понимаю тебя. Но солнце… Первое за все дни. И конечно же будет плакать Жека.

Максим встал, опираясь на горячее от солнца плечо Ярославы, и медленно поплелся к палатке.

— Отдохну немного, — обронил он.

— Готов завтрак. Ты бы поел.

— Спасибо, я потом.

В палатке было душно, но он, коснувшись щекой подушки, моментально уснул.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Жека настежь распахнула палатку, и Максим в проеме, залитом солнцем, увидел, как в ее ручонках трепещется что-то ослепительно серебристое, — то был крупный лещ, продетый через жабры на мокрый ивовый прут. «Конечно же подарок Легостаева», — мелькнуло в мыслях у Максима, и он вновь с той же беспощадной горькой остротой ощутил чувство стыда вместе с непреклонным сознанием своей правоты.

Максим вышел из палатки, и Ярослава с тревогой заметила на его лице уже знакомое ей выражение самоосуждения и горечи, которое, как он ни пытался, не мог скрыть. Жека с ликующими возгласами прыгала вокруг отца, пытаясь вызвать у него такое же ликование, но он молча и отрешенно смотрел то на дочку, то на леща и в то же время косил взглядом на палатку художника.

Легостаева ни на берегу, ни возле палатки не было.

— Привез леща и снова уплыл, — сообщила Ярослава. — Ничего не оказал, улыбался только как-то виновато и… жалко.

— Будем собираться, — твердо сказал Максим, казалось, не слыша ее последних слов.

— Будем собираться, — негромко отозвалась Ярослава. — Пока ты спал, я уговорила Жеку. Напомнила ей про «этажный дом».

— Не плакала? — спросил Максим больше из-за того, чтобы нежелание уезжать именно сегодня и именно после всего случившегося, прозвучавшее в голосе Ярославы, не повлияло бы на него и не побудило остаться.

— Плакала. Еще бы не плакала!

— Ну, а ты? — Максим подошел к Ярославе, обнял ее, заглянул в глаза.

Ярослава посмотрела на него, как всегда, прямо и открыто, не отводя взгляда.

— Я — как ты. Ты же знаешь… Тем более что остается всего три дня. Сегодняшний можно считать прожитым.

— Нет! Не спеши! — с отчаянием остановил ее Максим. — До темноты еще не скоро!

— Да… не скоро! — как эхо откликнулась Ярослава и, чтобы не расплакаться, спросила: — Начнем с палатки?

Сейчас, когда они отвязали веревки, крепившие палатку, освободили нижние петли от колышков, в свое время столь старательно вбитых в землю, и палатка послушно распласталась на земле, было странно смотреть на образовавшуюся вдруг пустоту там, где стояло их походное жилище. Под березами стало как-то светлее, просторнее, но исчезло ощущение обжитости, существования пусть временного, но желанного человеческого жилья под высоким огромным небом. Палатка спасала их в непогоду, в ней, пропахшей сеном и берестой, им снились по ночам и добрые, и тревожные сны, здесь они подолгу сидели и любовались Окой. Казалось, палатка была свидетелем, даже участником их жизни в эти скоротечные, как падучие звезды, дни.

Максим торопился — главное, успеть собрать все пожитки, уложить рюкзаки и уйти на дебаркадер до того, как к берегу причалит Легостаев. Это желание вытеснило все остальное, в том числе и мысль о том, что, покидая Легостаева, не попрощавшись с ним, они кровно обидят его. «Успеть, только бы успеть…» — Максим подумал, что эти слова, произнесенные Легостаевым, он вспоминает сейчас совсем по другому поводу.

Легостаев, однако, не возвращался. Видимо, он заплыл подальше и тоже не хочет встречи, не желает продолжать разговор, закончившийся так неожиданно и нелепо.

«Тем лучше для нас обоих, — подумал Максим, поймав себя на мысли, что ему очень хочется оправдаться перед самим собой. — Тем лучше… Да и в сущности, чем мы обязаны друг другу? Случайной кратковременной встречей, которой могло и не быть вовсе? И что нас связывает в этой жизни? Тоже, в сущности, ничто: ни возраст, ни общность интересов, ни тем более взгляды на жизнь. У него свой путь, у меня и Ярославы — свой, пути эти никогда не пересекутся, и нужно ли жалеть, что мы больше не увидимся. Была случайной и неожиданной встреча — так почему же и расставанье не может быть таким же случайным и неожиданным? Все правильно, и решение мое правильное, и ничего не изменить. Да если бы я был не прав, разве Ярослава не возмутилась бы, не пошла наперекор мне? Конечно, она не знает всего, что произошло в лодке, только догадывается, но это ничего не меняет…»

Максим не мог знать, что Ярослава согласилась уехать не потому, что была согласна с ним, а по той простой причине, что не хотела омрачать последние перед расставаньем дни, и с душевной проницательностью, свойственной многим женщинам, избрала такую линию своего поведения, какая меньше всего осложнила бы их взаимоотношения именно теперь.

На дебаркадер они пришли задолго до прихода катера. Было жарко. Прибрежные леса задыхались от избытка влаги. Берега Оки смиренно провожали солнце. Оно клонилось к закату, и было тоскливо от сознания, что снова исчезнет, оставив после себя дожди и туманы.

Дебаркадер был безлюден. Казалось, все, кто здесь побывал, наскучавшись за погожими днями, ушли на лесные тропинки, на поднебесный простор. Только стриженый парень спал у самого края причала, будто боялся прозевать приход катера.

— Он свалится в воду! — испуганно воскликнула Жека.

Максим и Ярослава взглянули на парня, но даже не улыбнулись. Слишком грустным был их внезапный, похожий на бегство отъезд. Максим, не отрываясь, смотрел на крутую излучину Оки, оттуда, из-за лесистого поворота, должен был появиться катер. Максим ждал его с таким нетерпением, будто только он и мог спасти от тягостных мыслей. Но катер не появлялся, стриженый парень громко храпел и, судя по блаженной ухмылке, вовсе не жалел, что его не тревожат.

— Все-таки очень русская она, эта Ока, — вздохнула Ярослава. — Очень русская…

— Еще бы! — подтвердил Максим, лишь бы что-то сказать в ответ.

— Если бы мы всегда жили здесь, — мечтательно сказала она.

И теперь Максим вдруг особенно остро осознал, что желание Ярославы, хотя и могло быть осуществлено, не будь особых, не считающихся с их мечтами, обстоятельств, в сущности, несбыточно — и сейчас, и, наверное, в будущем.

— Летом — да, но зимой? — не совсем уверенно пытался разубедить ее Максим, опасаясь, что она, размечтавшись, начнет высказывать такие мысли, от которых тоска станет еще горше.

— И зимой! — вместо Ярославы воскликнула Жека. — Зимой на санках вон с той горки!

— Я бы всегда жила здесь, — с добрым упрямством повторила Ярослава, как говорят люди, наперед знающие, что их мечта так и останется только мечтой.

Солнце, уколовшись о верхушки самых высоких елей, скатилось к горизонту, оставив после себя призрачное угасающее сияние. Река еще доверчивее прижалась к берегам, точно хотела укрыться своими кустарниками и лесами. Первая звезда с отчаянной решимостью взглянула на землю. В камышах у дебаркадера ударила хвостом злая щука. И тут же за поворотам хрипловато, по-мальчишески дерзко прогудел катер.

Стриженый парень ошалело вскочил на ноги, долго не мог поймать брошенный с катера конец.

На палубе во всю бренчала балалайка. Играл на ней мальчонка лет двенадцати. Он отрешенно склонился над инструментом и самозабвенно ударял по струнам длинными, словно деревянными, пальцами. На голове, в такт музыке, смешно трепыхался белесый вихор. Веселая удаль балалайки совсем не была с звучна ни одевшим Оку сумеркам, ни звездам, ведь кивавшим в еще высоком небе, ни настроению молчаливых пассажиров, окруживших мальчонку. Но он играл все отчаяннее и разгульнее, будто не мог, да и не хотел остановиться, и, казалось, изо всех сил старался развеселить притихших перед ночной темнотой людей.

— Я же говорила тебе — русская она, совсем русская, — шепнула Ярослава Максиму, и ему мгновенно передалось ее чувство прощания с Окой, с ним, Максимом, с Жекой, с покинутым на берегу Легостаевым, передалось настолько остро, осязаемо и глубоко, что он отвернулся, боясь встретиться с ее трепетным, ждущим сочувствия взглядом. Она ни слова не говорила о том, что навсегда умчались дни, которые они провели здесь, на Оке, что до разлуки остался всего лишь один шаг, но в том, как она повторяла и повторяла свою мысль, слышалось пронзительное признание в любви к России, которую ей предстояло покинуть.

Наконец катер отчалил, неторопливо пошел под углом на середину реки. Ярослава усадила Жеку на скамью, а сама прижалась к поручням и, как зачарованная, смотрела на удалявшийся берег. Даже стриженый парень показался ей сейчас неотделимым и от этого берега, и от одинокого дебаркадера, и от всего, что связывало ее с Окой.

Потянуло прохладой. Таинственно и поспешно, точно боясь, что их подслушают, зашептались леса. Катер скатывался вниз по течению легко и сноровисто — ему в этом помогала река. Луна вдруг заполыхала над лесами, чудилось, что, заберись сейчас в любую чащу — все равно отчетливо отпечатается перед глазами каждая тропка и каждая хвоинка на ней.

Ночь была тихой, величавой. Стихли дожди, отгрохотали ближние и дальние громы, небо стало свободным и безбрежным.

Ярослава отпустила поручни и увидела, что Максим неотрывно смотрит на берег, туда, где стояла палатка. Ярослава поняла его и пожалела, что ночь слишком светла: если бы было темнее, то отсюда, с катера, хорошо был бы виден костер и колеблющаяся тень Легостаева на туго натянутом пологе палатки.

Максим задумался и не обратил внимания на то, что катер уже причаливает к пристани. «Поленово!» — крикнул кто-то визгливым голосом, не то удивляясь, не то сердясь. «А ведь мы собирались побывать в Поленове», — вспомнил Максим. Совсем недавно он прочитал в газете о том, что семья художника принесла в дар советскому народу все ценности, находящиеся в доме-музее Поленова.

Максим порывисто обернулся к Ярославе, просяще опросил:

— Поленово… Сойдем?

Ярослава поняла его желание не по нерешительному, осторожному вопросу, а по тому порывистому, не признающему колебаний и недомолвок движению, которое предшествовало словам. Она поняла: Максим предлагает сойти на берег не потому, что они давно собирались побывать в Поленове, — просто не может уехать вот так, тайком, не попрощавшись с Легостаевым. Если бы Максим догадывался о том, что она понимает его душевное состояние, он бы признался ей в своем желании вернуться в Велегож. Но так как он не догадывался об этом, то и молчал.

— Поленово! — повторил все тот же неприятный голос, казалось, человек, произносящий название пристани, крайне недоволен тем, что катер вынужден делать здесь остановку в такое позднее время. — Есть кто до Поленова? — Выждав минуту, он добавил еще ворчливее: — Валандайся тут — причаливай-отчаливай, а вылезать некому…

Молчание было ему ответом. Ярослава вдруг, понимающе сжав локоть Максима, громко и отчетливо сказала:

— Мы до Поленова!

Максим схватил на руки Жеку, и они, сопровождаемые брюзжанием по-бабьи визгливого речника, поспешили к трапу, залитому мягким лунным светом.

Они сошли на пустынный безмолвный берег. Жека спросила удивленным сонным голосом:

— Уже Москва? Приехали?

— Приехали, — ответил Максим. В голосе его прозвучала радость. — Выше носик, Женча-баранча!

— Ночь лунная, — в тон ему сказала Ярослава. — По дороге мы быстро дойдем…

Максим посадил Жеку на плечи, Ярослава вскинула на спину теперь уже не такой громоздкий рюкзак, и они торопливо, будто опасаясь опоздать к точно назначенному часу, зашагали по дороге вдоль берега в сторону Велегожа.

Путь оказался неблизким. Лесная дорога не успела просохнуть. Ветви склонившихся над дорогой берез преграждали путь, как бы пытаясь остановить их и обвинить в неразумности. Но они шли легко и проворно, ускоряя шаг на открытых сухих местах. Только Жека изредка вскрикивала, когда ветки слишком больно задевали ее. Из каждой лужицы на них с любопытством смотрела луна.

Когда уставшие, взмокшие от пота, они остановились передохнуть, сердце Максима забилось в тревожном предчувствии. Какой окажется встреча с Легостаевым? Как лучше и, главное, искреннее объяснить ему причину поспешного отъезда и столь же поспешного возвращения? Нет сомнений: придется высказать Легостаеву все, что он, Максим, думает о нем, о его ошибочных и вредных взглядах, а также в чем согласен с ним. И пусть он поймет, что они — Максим и Ярослава — не беглецы, не трусливые, думающие только о своей шкуре люди, не хлипкие интеллигентики, нет, просто они не могут быть с ним вместе, так как его мысли чужды им. И они обязаны силой фактов доказать ему свою правоту и тогда уж расстаться — по-честному, с чистой совестью.

Сейчас, ночью, Ока была не менее прекрасна, чем днем. Чудилось, будто луна спустилась с высокого чистого неба и окунулась в реку. Было так тихо, что Максим и Ярослава, казалось, слышали стук своих сердец.

Передохнув, они направились к берегу, где совсем недавно стояла палатка.

Еще издали Максим понял, что костра на прежнем месте нет. Он ускорил шаг, Ярослава едва поспевала за ним.

— Мы здесь жили! — удивленно оказала Жека и захныкала: — Обманщик, ты сказал, что уже Москва!

Максим не ответил. Ярослава сбросила с себя рюкзак.

— Его нет, — сказала она обреченно.

И впрямь, палатка, в которой жил Легостаев, исчезла. В кустарнике, где плескалась волна, одиноко торчал кол, за который Легостаев привязывал лодку.

Они обошли весь берег, надеясь, что он поставил палатку в другом месте, но поиски оказались напрасными.

Не устанавливая палатки, они молча улеглись на сено, оставшееся после их отъезда, накрылись одеялом. Жека, свернувшись между ними калачиком, перестала капризничать и тут же уснула.

«Счастливая, — подумал Максим, услышав ее ровное, спокойное дыхание. — Хорошо, что ей еще многое непонятно, особенно то, что приносит страдания… Значит, Легостаев тоже уехал. Уехал, увидев, что остался один, что его покинули. Выходит, он боится одиночества, хотя и утверждал, что оно необходимо и что каждый человек должен пройти через него, как сквозь чистилище. Нет, одиночество — это трагедия, человек создан для того, чтобы не быть одиноким, чтобы знать: ты необходим другому человеку, необходим на работе, дома, в пути — везде, где существует жизнь. Знать, что тебя ждут, что мир не пустыня, что он полон людей, что люди и мыслями, и делами, каждым шагом своим, каждым вздохом связаны неразрывно с себе подобными. И если бы этого не было, жизнь потеряла бы всю свою притягательную красоту, все очарование и смысл… Да, но почему Легостаев уехал тотчас же вслед за ними? И на чем он мог уехать? Ведь следующий катер идет утром. Ах да, у него же лодка! Значит, на лодке. И наверное, махнул в Тарусу, туда, где он оставляет свое походное снаряжение — палатку и рыболовные снасти. Убежал к людям, чтобы спастись от самого себя! А может, — Максима от одной этой мысли пронял озноб, — может, он боится меня, боится, что я расскажу о нем и там, где следует, узнают о том, что он говорит о Тухачевском и о будущей войне? Неужели именно это побудило его так стремительно покинуть Велегож? Ведь он же собирался провести здесь все лето. А почему бы и не страх, именно страх, заставил его уехать, он же человек, а какой человек, зная, что может попасть в беду, не попытается уйти от нее? Да, конечно же он человек, но разве ты, ты — не человек? И если он мог подумать о тебе такое, разве ты можешь считать себя человеком? Разве можешь?»

Максим тяжело вздохнул.

— Не надо, — Ярослава прижалась щекой к его груди. — Не надо, родной. Все нужно пройти, все испытать… Жизнь большая, может, мы еще встретим его. И ты все объяснишь. И он поймет. Я очень верю, что он поймет…

— Не надо, не утешай меня, — прошептал Максим. — Все равно… Все равно я никогда себе этого не прощу…

Утренним катером они снова вернулись в Поленово. День был такой же, как и предыдущий, — солнечный и яркий, но что-то неузнаваемо изменилось — не столько в природе, сколько в их душах. Для них он был очень молчаливым, этот день, вначале потому, что все еще не улетучились думы об исчезновении Легостаева и о том, что они тоже причастны к его исчезновению; потом, когда они неслышно ходили по комнатам дома-музея Поленова, потому, что надо было молчать — говорила экскурсовод, женщина эффектная и броская настолько, что, казалось, способна была затмить самые колоритные полотна художника и сосредоточить все внимание посетителей на себе; потом, когда пришла пора обедать, они отправились в ларек купить колбасы, хлеба и лимонада, потому что очередь в столовую была длинной и шумной, а им хотелось думать о жизни Поленова, о его поездках за границу, о том, что Ярославе так же, как и Поленову, полюбилась Ока. А позже, после обеда, они опять ждали катер, теперь уже окончательно — до Серпухова, и в молчании видели свое спасение: боялись посторонним словом обидеть друг друга. Хотелось говорить о своей тоске — они подавляли в себе это желание не потому, что не ждали от него облегчения, а потому, что тоска могла стать еще более мучительной. Хотелось говорить о том, что они с нетерпением будут ждать встречи, но понимали, что в ближайшем будущем такой встречи не произойдет. Да и возможна ли она вообще? Хотелось говорить о том, как каждый из них поведет себя, оказавшись один, предоставленный самому себе. Не произойдет ли в новой ситуации чего-либо неожиданного, пусть не сразу, но потом, когда разлука будет исчисляться уже не днями, не месяцами, а годами? Сейчас каждый из них не сомневался в себе, в своей верности и стойкости, но сейчас — это всего лишь сейчас…

В комбатах дома-музея они на время забыли о себе, их подчинила удивительная, так до конца и не познанная сила искусства. В самом деле, почему, ежедневно встречаясь с людьми, с природой, люди чаще всего считают это обыденным и порой даже не запоминают встреч, а у полотна знаменитого художника останавливаются как вкопанные и долго не могут справиться с нахлынувшими чувствами? Ведь самая гениальная картина — всего лишь картина, а не живая натура…