У края темных вод

Тень расплылась уже на полбаржи к тому времени, как Терри добрался до той части дневника, которая превратила всю нашу болтовню про Голливуд в нерушимый план. Когда я услышала эту часть, я заплакала — не слезами, а про себя — и почувствовала сильный страх, хотя не могла бы объяснить почему. Из-за этого мы твердо решили ехать в Голливуд. Эти страницы изменили нашу жизнь так, что теперь уже ничего не будет по-прежнему.

Там была страничка-другая про брата, и внутрь дневника Мэй Линн вложила свою фотографию. Неплохая фотография, хотя по-настоящему передать, какая она была, ни один снимок не мог: даже в старом платье с полинялыми цветочками она всегда выглядела на миллион долларов. И еще одна вещь отыскалась в дневнике: маленькая карта на тонкой бумаге. Эта карта и та страница в дневнике поведали нам, что ее брат был вором покрупнее, чем все думали, хотя Мэй Линн могла и выдумать все от начала до конца, как выдумывала про Голливуд и прочее.

Вот что Мэй Линн написала про своего брата: «Кое-что писать не следовало бы, потому что это позор для всей семьи». И тем не менее она это написала, потому что, как она тут же пояснила, это ее личный дневник и она вправе писать в нем все, что захочет. Все равно это секрет между нею и лампой, которая освещает эти слова, — во как!

К преступлениям Джейка она относилась не так уж и строго. Писала, что Джейк делился с нею ворованными деньгами. Кое-что перепадало и папаше, и она, мол, всегда радовалась возвращению Джейка не только потому, что любила брата, но и потому, что он приносил добычу, и ей это нравилось. Надеялась, он станет давать ей больше, чем в обрез на дешевые духи и на киношку — глядишь, наберется на новую одежку и на автобусный билет до Голливуда.

Судя по дневнику, Джейк промышлял главным образом по заправочным станциям и маленьким магазинчикам, пока не обзавелся партнером, Уорреном Кейном, а с напарником у него и дерзости прибавилось. Они снарядились в небольшой городок, где имелся банк, ограбили его, пригрозив кассиру пушкой, запрыгнули в автомобиль и уехали, удрали к нам на реку и тут спрятались. Больше об Уоррене Кейне ни словечка не было. Через несколько страниц Мэй Линн написала о том, что, прежде чем подхватить пневмонию и умереть, Джейк закопал все ворованные деньги, потому что папаша всюду совался и вынюхивал и пытался их заграбастать, а заполучив их, он бы их тут же пропил — кошка бы глазом моргнуть не успела.

«Джейк дал мне карту, — писала Мэй Линн. — Велел отыскать деньги. Может быть, он попросту бредил и все это неправда и денег давно нет. Еще он советовал мне быть осторожнее, но чего мне бояться? Я спросила его, что мне грозит, и он ответил: убить могут. А когда я попыталась узнать, кто да как, он стал закатывать глаза, словно увидел кого-то или что-то на потолке. Наверное, там был Ангел смерти и Джейк его увидел, потому что минуту спустя глаза его остекленели, и я увидела, что он перестал дышать и его больше нет. Если деньги и правда там, я постараюсь отыскать их и уеду в Голливуд, чтобы начать свою карьеру. Уверена, Господь хочет, чтобы я получила эти деньги, иначе он не позволил бы моему брату грабить банки, закапывать деньги, а потом умереть. Спасибо, Господи, что приберег эти деньги для меня».

— Любопытное заключение, — сказал Терри, дочитав до этого места.

— По-моему, это воровство, — сказала я. — И если Бог отдал ей эти деньги, значит, он сам вор.

— Эти деньги — шанс выбраться из нашей дыры, — сказала Джинкс. — И хотя в обычных обстоятельствах я против воровства, знай я, где спрятаны деньги, я бы прилипла к ним, как вонь к дохлому опоссуму.

— Мы могли бы пойти по карте, — предложил Терри.

— А если это очередная выдумка? — спросила я. — Тут их полным-полно. И к тому же часть страниц вырвана — почему?

— Думаю, она редактировала, — сказал Терри. — Нелегко писать о самой себе, заносить все в дневник. Всегда думаешь, не заглянет ли кто-нибудь в то, что ты писал только для самого себя.

— Придут трое друзей и утащат дневник из твоего дома, — подхватила Джинкс.

— Например, — отозвался Терри. — Мне кажется, тут где дневник, а где повесть или длинный рассказ. Она, должно быть, собиралась поначалу вести дневник, но в жизни оказалось чересчур мало интересного.

Конечно, в дневнике хватало чуши про то, как она стала писать письма знаменитым киноактерам и те ей отвечали, и она послала свою фотографию, и продюсер пришел от нее в восторг и хотел, чтобы она непременно явилась на пробы. Это все выдумки, глупости, но попадалась и правда — кое-какие из описанных Мэй Линн событий действительно имели место, и я об этом знала.

— Итак, — заговорил Терри. — Что нам известно? Ее брат Джейк был грабителем — это верно. И она оставила подробную карту, которую брат дал ей перед смертью, а значит…

— А значит, — подхватила Джинкс, — нам остается только взять эту карту, пойти по ней, посмотреть, куда она приведет, а потом поделить деньги и сбежать отсюда.

— Я не совсем это имел в виду, — сказал Терри. — Но я подумал: у Сью Эллен четвертак, у меня пара долларов, и у тебя, Джинкс, ничего, кроме зубов, — с этим мы далеко не уедем и намучаемся по дороге. А будь у нас деньги, как только мы спустимся вниз по реке и попадем в город, все пойдет как по маслу. Так, может быть, нам пойти да посмотреть, на месте ли этот клад, и, если он там, мы его заберем. А потом сделаем, как говорили, — сожжем тело Мэй Линн и отвезем прах в Голливуд, куда она так хотела попасть.

— Деньги ворованные, — напомнила я.

— Если б мы и хотели их вернуть, мы все равно не знаем, из какого они банка, — ответил Терри.

— Верно-верно, — закивала Джинкс. — Надо забрать деньги себе, что тут еще можно сделать?

— Можно сдать их властям, — предложила я.

— Констеблю Саю, что ли? — усмехнулся Терри.

— Должен же быть в полиции кто-то еще! — сказала я.

— Должен быть, — продолжала кивать Джинкс. — Но я не стану жопу рвать, отыскивая таких. Констебль Сай деньги присвоит и скажет, будто ничего не видел. Я за то, чтобы сделать так, как советует Терри, это нам ничего не стоит, и, если деньги найдутся, мы их поделим, а коли у тебя, Сью Эллен, совесть такая чувствительная, можешь отдать свою долю мне.

— Предположим, клад и вправду есть, — сказала я. — Так почему же Мэй Линн давно не выкопала и не забрала его?

— Может быть, она была не готова, — предположила Джинкс. — А может быть, карту не сумела разобрать. Но это не означает, будто денег нет или она не собиралась их забрать. И вот что я надумала: надо ехать на автобусе. Воды я боюсь. Плавать умею, но не слишком хорошо, а там еще змеи и прочая гадость. На автобусе мне придется ехать на задней площадке с цветными, точно я тюк грязного белья, но, по крайней мере, в нем я не утону и меня не укусит змея.

— И где же мы сядем на автобус? — уточнил Терри.

— В Глейдуотере, — решила Джинкс. — Так делает мой папаша: переходит Сабин по мосту, на попутке едет до Глейдуотера, там садится на автобус и уезжает на Север, к янки. А мы поедем на автобусе к западу.

— К твоего папаши есть машина, — напомнила я.

— Теперь есть. А сначала он ездил на Север именно так. На автобусе.

— До Глейдуотера лучше всего добираться по реке, — заметил Терри. — Быстрее, чем пешком, и не гадать, случится ли попутка, да и мало ли кто по дороге ездит. Может, это и убило Мэй Линн — не к тому типу села в машину. Я предлагаю забрать деньги, выкрасть ее тело, сжечь, сложить пепел в банку, потом спуститься по реке до Глейдуотера, купить на автобусной станции билеты — и в Голливуд.

— Смысл в этом есть, — согласилась Джинкс. — А когда доберемся до Глейдуотера и сядем в автобус, сможем и еды себе прикупить. Всегда хотела взять себе готовый обед. Только вам придется купить его мне — цветных, наверное, в кафешку не пускают.

— Не беспокойся, — сказал ей Терри. — Мы обо все позаботимся. — Он оглянулся на меня и добавил: — Что-то ты все молчишь.

— Сижу и думаю, стоит ли втягиваться в криминальную карьеру ради билета на автобус и ленча в упаковке.

— Деньги уже краденые, — терпеливо повторил Терри. — Мы никого не обворовываем.

— Если я возьму их, это будет воровство — именно так я это понимаю. Кто крадет у вора, все равно тоже вор.

— Но вор мертв, и наследники его умерли, — рассудил Терри.

— Отец жив, — возразила я.

— Он не в счет, — быстро сказал Терри.

— Почему это? — спросила я.

— Потому что он противный, к тому же, если разобраться, никто не может наследовать краденые деньги. По крайней мере, на законных основаниях не может.

— Приятно знать, что мы действуем юридически грамотно, — поддела я его.

5

Мы оттолкнули лодку от баржи — или, как я предпочитала называть это сооружение, от плота — и стали грести к берегу. Выйдя на землю, мы вытащили лодку, засунули под дерево и засыпали сухими ветками. Не самое надежное укрытие, но уж как смогли.

Прежде чем приняться за дело, мы присели под деревом, вынули карту и повертели ее так и сяк, прикидывая, что же на ней такое обозначено. С тем же успехом могли бы попытаться прочесть текст по-гречески. Кое-как мы угадали дом Мэй Линн и реку — кривую, извилистую линию, над которой поднимались знакомые очертания горы. Еще были две толстые линии, а между ними черточки потоньше. Это, мы так решили, железная дорога. Между рельсами красовались какие-то бугры, и к ним стрелка с надписью «Малкольм Казинс». Что это за бугры, что за «Малкольм Казинс» — мы понятия не имели.

Мы пошли прочь от реки и болота обратно к дому Мэй Линн. Но к самому дому сворачивать не стали, углубились в лес.

Заросли в том месте густые, мы долго продирались сквозь них, карабкаясь на высокий холм. Наконец мы попали на тропу, и она вывела нас из болота в поле, заросшее сахарным тростником. Это был уже не болотный тростник, а тот, который растет на сухой земле, сортом ниже, но тоже ничего. Большое поле, много акров, высокие толстые побеги. Тростник уже слегка лиловел — если такой надломить, сироп внутри окажется сладким.

У меня был при себе перочинный нож. Я срезала стебель на кромке поля, разрубила его на три куска. Пришлось повозиться, зато каждый из нас получил готовый, с содранной шкурой обрезок, и мы принялись жевать и сосать сладкую мякоть внутри. Приятно на вкус, было чем заняться и развлечься на ходу. Наверное, если присмотреться построже, так мы давно уже стали ворами, а не впервые за это брались, напрактиковались в тростниковых полях и на арбузных бахчах. Черт, выходит, я с раннего детства начала криминальную карьеру, но осознала это лишь в тот момент. Ну что ж, пора повышать уровень: крадем деньги, украденные у банка, и отправляемся в Голливуд с банкой, наполненной прахом мертвой и сожженной на костре подруги.

По карте мы вышли к невысоким, подрезанным сосенкам, а за ними тянулась железная дорога. По ту сторону дороги — снова деревья, уже повыше. По большей части орешник и гикори. Должно быть, там прежде был чей-то сад, но теперь все заросло и одичало. Дул легкий ветерок, чувствовался аромат этих деревьев, птицы садились на ветки — черные краснокрылые птицы, густо-густо, как листья.

Послышался громовой раскат, рельсы задрожали. Мы отступили к соснам, укрылись под ними и стали ждать. Пыхтя и повизгивая, словно с усилием цепляясь за рельсы, проехал поезд. Я подумала: а может, нам таким путем выбраться из наших мест — в поезд запрыгнуть? Но он мчался слишком быстро, и все двери были закрыты, так что я тут же отказалась от своей идеи. Попытайся я уцепиться за него на ходу, мне бы, наверное, руку отюрвало.

А все-таки здорово смотреть, как проносятся мимо, громыхая, вагоны, и, пока они так катились, я снова стала думать о Мэй Линн. Наверное, это поезд, который ехал мимо, не знаю куда, но уж никак не туда, где мы застряли, заставил меня снова думать о ней. О ней и о наших планах.

Мне припомнилось, как однажды я сидела у нее дома, на том самом матрасе на полу, и она толковала о фильмах и о том, как будет в них блистать, и произнесла фразу, которая вылетела прямо из воздуха, словно тяжелый камень, и вроде как врезала мне по башке.

— Сью Эллен, — сказала она. — Что ты собираешься делать в жизни?

Покуда она не задала этот вопрос, я даже не задумывалась, что могу подумать о чем-то другом, не о такой жизни, какой жила до тех пор. Но когда она поделилась со мной своими планами, а потом взяла и спросила, что собираюсь делать я, из глубины души поднялись какие-то странные чувства — всплыли на поверхность, как дохлые карпы. Тут-то я и поняла, что больше всего хочу прочь из этой моей жизни, хочу чего-то другого, не того, что у меня было, а самое грустное — я не знала, куда я хотела бы отправиться, кем я хотела бы стать.

Мы смеялись и болтали о том и о сем, о знакомых мальчиках, все они ничего особенного. Мэй Линн сказала, что Терри красавчик, но педик, и это большая проблема. Мы расчесывали друг другу волосы, ее мама — это было за несколько месяцев до того, как она замотала себе голову рубашкой и нырнула, чтобы больше не выплыть, но глаза у нее уже тогда были как у животного, которое вот-вот умрет, — разогрела нам мамалыги, и мы ее потребили без масла и молока. И все равно я с удовольствием ела кукурузную кашу без масла и молока, потому что Мэй Линн говорила со мной так, словно у меня тоже могут быть планы, и даже обязательно должны быть планы, и моя жизнь скоро наладится. В тот момент я и сама готова была в это поверить. Самую капельку. Не о чем тут особо говорить — но чуточку я поверила. Я еще не знала, что стану делать, но уже поверила: что-нибудь да будет. Не уверена, что кража ворованных денег и плавание вниз по мутному Сабину на плоту с прахом Мэй Линн в банке вписывались в эти планы, однако я давно уже поняла, что с той жизнью, которая была прежде, я смириться не могу, что я не хочу кончить, как моя мама: валяться в постели, пить патентованные средства, получать от мужа взбучку и думать, будто все это так природой задумано — словно течение реки, у которой мы живем.

Обо всем этом я думала, глядя вслед поезду, который уходил прочь и вот уже скрылся из глаз. Мы все трое повернулись и смотрели туда, куда он ушел, а потом уткнулись в карту и убедились, что по крайней мере к железной дороге мы вышли правильно. Но дальше-то ничего не понятно. Маленькие бугорки в несколько рядов на карте и надпись «Малкольм Казинс» не говорили нам ровным счетом ничего. Мы перешли через пути и оказались под сенью леса. Черные краснокрылые птицы шумно сорвались с ветвей и темной тучей заполнили небо. На миг они показались кровавым облаком — потом исчезли.

— Эх, — заговорил Терри, присмотревшись к карте. — Ничего тут не поймешь. Я не знаю, что это за бугорки. И это название, которое тут написано, — тоже для меня загадка.

Мы с Джинкс точно так же были сбиты с толку и таращились на карту, будто в надежде, что нас вдруг осенит, но нас все не осеняло. Вместо этого довольно основательно разболелась голова.

— Тут почти ничего нет, — заметила я. — Несколько деревьев — по-моему, это старое кладбище вон там, а за ним дорога.

— Помню я то старое кладбище, — вмешалась Джинкс, весело мне подмигивая. — Мы туда однажды ходили, еще детьми. Видели кое-какие могилки.

— Я толком не помню, — призналась я.

— Я сказала тебе, что там бродят духи, ухватят тебя и утащат под землю, — продолжала Джинкс. — Думала, ты штанишки со страху обмочишь.

— Нехорошо с твоей стороны, — поморщилась я.

— Зато смешно-то как! — фыркнула она.

Мы еще немного огляделись, но в итоге сдались, вернулись на тростниковое поле и срезали еще побег тростника. Пока мы шагали, выгрызая на ходу сладкую середку, я снова заговорила:

— Мне кажется, без этих денег нам не стоит и думать о Голливуде, так что и сжигать Мэй Линн, класть ее прах в банку, торопиться удрать отсюда пока ни к чему. В лучшем случае доберемся до Глейдуотера, а дальше никак.

Мои спутники отмолчались, но они, как и я, видели, как наши мечты сгорают с шипением и рассыпаются в прах, точно сухая бумага, если сунуть ее в огонь.

К тому времени, как мы добрались до лодки, солнце уже склонилось и пыталось спрятаться за деревьями, тени выросли, казались черными на фоне земли и воды. Лягушки расшумелись вовсю, сверчки тоже наяривали. Нам пришлось выгребать поперек течения, и, хотя мы с Джинкс попеременно орудовали банкой, воды в лодке набралось изрядно, покуда мы причалили к противоположному берегу.

Выбравшись из лодки, мы втащили ее на берег и пропихнули дальше, под деревья. Джинкс подытожила:

— Одно ясно: эта лодка ни к черту не годится. Поплывем вниз по реке — одолжим баржу, иначе и двух часов не пройдет, как мы потонем. Лодка наполнится водой и пойдет ко дну. Там мы и будем лежать, а в черепах у нас поселятся каракатицы.

Спорить никто не стал. Все наши прежние разговоры как-то вдруг показались пустым сотрясением воздуха. Слова ничего не стоят, и порой приятно помечтать вслух, но как дойдет до дела, непременно понадобятся деньги. Да и вообще планировать куда веселее, чем осуществлять план. Наши мечты, сказал как-то раз при мне один старик, вроде маленьких жирных пташек: швырни камень и убей их, пока не улетели.

Мы разделились и пошли по домам. Я шла и смотрела, как растут и вытягиваются тени. Прежде чем я попаду домой, наступит непроглядная тьма. Хотя я выросла тут, в болотной низине, я немало наслушалась историй про то, что тут творится, так что у меня мурашки по коже бежали. Все больше рассказы о тех, что выходят по ночам, — злобные, проголодавшиеся — и хватают всякого, кто подвернется, тащат в логово, высосут досуха, даже мозг из костей. Стоило сове ухнуть, ветке заскрипеть, зашелестеть кусту, я так и подпрыгивала. Для полноты счастья на востоке засверкала молния, пронзая угольно-черное небо ярко-желтой нитью, словно там орудовала в дугу пьяная швея. Поднялся ветер, деревья закачались, завздыхали, первые капли дождя — ленивые, длинные — упали на меня. Не успела я подбежать достаточно близко к дому, чтобы увидеть хотя бы светящиеся окна, как дождь обрушился со всей силой, точно гравий на меня просыпали, а ветер замахал ивами, нависшими над речным берегом, как рассерженный учитель, заносящий над провинившимся учеником связку розог.

Во дворе меня напугала одна из свободно бродящих свиней — вышла из-за угла и захрюкала на меня. Может, рассчитывала на угощение, яблочко например. Здоровая черно-белая зверюга. Я хотела было погладить ее по голове, но передумала и отдернула руку: осенью свинью зарежут и съедят, а мне всегда бывает неловко дружиться с теми, кого я рассчитываю увидеть на тарелке с картошкой и листовым салатом. Полагаю, правильнее достичь четкого взаимопонимания между человеком и свиньей, но без дружбы и амикошонства — впрочем, если бы черно-белая свинья знала, на чем основано такое соглашение, она бы, думается, увидела в нем резон как можно скорее покинуть наши владения, прихватив с собой собратьев, а может, даже и цыплят. Да и гладить свинью под дождем, друг она или будущий обед, значит самой провонять насквозь.

Папаша был дома. Во дворе торчал его побитый пикап. Ступеньки крыльца громко скрипели под моими шагами, и я занервничала. Папаше, конечно, все равно было, когда я прихожу или ухожу, зачастую он и знать не знал, что я смылась, но, если он уснул, а я его разбужу, проснется он презлющий и сразу схватится за ремень от бритвы. А я устала, и трудненько будет уворачиваться от ремня — да и от его загребущих ручонок, если он снова вздумает меня пощупать.

На веранде у стены лежали дрова на растопку. Я выбрала хороший толстоватенький обрубок, как раз по руке, открыла дверь и вошла. Дом наш красотой не блистал, но и тесно в нем не было. Построили его задолго до того, как река изменила течение. Папаша унаследовал его от своего папаши, когда тот помер, — по слухам, папашин папаша был ничуть его не лучше. Зато дед папаши был настоящим джентльменом, он приехал в здешние края в XIX веке с полными карманами денег. Вроде бы он заработал их контрабандой и вовремя сообразил, что с него достаточно, и отправился на Юг. Построил крепкий дом, сараи, хлев — все это при его беспечном сыне, а теперь при таком же внуке превращалось в развалины.

Но однажды река изменила течение и смыла бóльшую часть пристроек. Я слыхала про наводнение 1900 года, которое уносило целые семьи, а наш дом тогда стоял на холме. Река налетела, точно банда диких индейцев, украла из-под дома землю и унесла ее прочь. Прежние холмы оказались под водой, где была твердая почва, теперь был изгиб реки, высокий берег, всего в пятидесяти — шестидесяти метрах от нашего двухэтажного жилища. Мне нравилось воображать себе, как эти пристройки, которые река унесла, каракатицы снова складывают в сараи и овины глубоко под водой, в никогда мной не виданном хлеву поселились русалки, а деревянным туалетом пользуются водяные чудовища с множеством длинных, липких щупалец и тонким-тонким, раздвоенным на конце языком.

Обидно, право, что папаша и папашин папаша привели это место в такое запустение. Большой дом скрипел и охал, когда кто-нибудь поднимался по ступенькам, и надо было внимательно глядеть под ноги — кое-где половицы прогнили. Главная комната, большая, выстуживалась зимой так, что мы переставали ею пользоваться. Камин отошел от стены, и снаружи его подперли здоровым бревном, которое в любой момент грозило переломиться. В щели между кирпичами, точно взломщик, проникал ветер, а летом лезли змеи, лягушки, всякие грызуны.

Мы жили тут всего-то втроем, и папаша с мамашей чаще всего старались не сталкиваться нос к носу. Говорить им было не о чем, разве что обменяются фразой-другой насчет свиней и цыплят, а в последнее время и того было не слыхать: папаша все чаще отлучался, а маме на это было наплевать. Она то и дело укладывалась в постель, лежала, подсунув себе под спину набитые хлопком подушки, пила дешевый бальзам от всех хвороб, который покупала у торговца, разъезжавшего по нашим краям в пыльном черном автомобиле. Коммивояжер никогда не снимал большую черную шляпу, носил черный костюм и черные ботинки, а рубашка была цвета пшеничного теста. Он тут уже много лет околачивался, а все не менялся. Кое-кто говорил, уже двадцать лет ездит, а другие возражали: это уже не он, а его сын. Были и такие, кто считал его за самого дьявола. Я его видела: высокий, тощий как тростинка, шляпа-пирожок, черный отутюженный костюм. Лицо словно из дерева вырезано, длинный заостренный подбородок.

— Зачем дьяволу заправлять машину бензином? — пожимала плечами Джинкс. — А он ездит и заправляет, как все. Никакой он не дьявол. И вообще нет ни дьяволов, ни ангелов.

Джинкс была в этом намертво убеждена. А я то верила, то нет, в зависимости от дня недели. По вторникам я могла поверить во все, что угодно. Одно я знаю: зелье моей матушке этот коммивояжер поставлял и впрямь дьявольское. Смесь алкоголя с опием, скорее всего. Ему оно обходилось в гривенник, продавалось за четвертак. Мы себе такие расходы позволить не могли, но мамаша каждый раз закупала целый ящик и сосала эту гадость, как младенец свою бутылочку.

Папаша утешался виски. У мамы — бальзам от всех хвороб. Бальзам, говорила она, прогоняет бессонницу, она спит спокойно, видит красивые яркие сны и про реку у самого порога тогда забывает. В этом глубоком-глубоком сне, говорила она, мы с ней живем в чистеньком беленьком домике высоко над рекой, на сухом месте. Папаша там всегда бритый и мытый и трезвый, и зубов у него побольше, и живет он так, как следует. Когда она просыпается, ей кажется, будто она попала в страшный сон: все, чем она дорожит, растоптано, перепутано, испорчено, однако стоит сделать пару затяжных глотков этого самого снадобья, и она возвращается назад в ту жизнь, которая ей по душе. Мне-то каково: мама променяла меня на бутылку ценой в четвертак и на лживый сон.

Горел только фонарь на тумбочке у окна. Мама оставила его специально для меня. Спасибо за такую заботу, но ведь опасно разжигать фонарь на всю катушку и оставлять без присмотра возле занавесок. Мама никогда дальше своего носа не видит. Я задула фонарь и выглянула из темного окна. Дождь прошел так же быстро, как налетел, появилась луна — яблочный огрызок, жирноватый на вид свет ложился на траву, весь двор мерцал, как мокрая монетка. Я пошла наверх, крепко сжимая в руке мое бревнышко, мою защиту, нащупывая по памяти путь вдоль перил. Ура, папаша ниоткуда не выскочил. Я помнила, где прогнили ступени, и добралась до второго этажа, не оступившись, доска не провалилась подо мной, как под приговоренным к повешенью. Наверху воняло старым заплесневелым ковром. В дыру в потолке проникал дождь — да в нее и голуби залетали. Папаша все грозился зачинить, но едва соберет деньги на доски, сразу же купит виски.

Зато у меня имелась собственная комната с замком на двери. На реке мало у кого была своя комната, даже Терри, которому жилось получше прочих, расстилал на ночь матрас в гостиной подле четырех других детишек — двух сводных братьев и двух сестер, которых привел с собой новый муженек его мамы.

Я двинулась к себе в комнату, но передумала и свернула по коридору к маминой спальне. В дверях оставалась щелочка. Заглянув, я увидела очертания маминого тела — но рядом с ней, к своему изумлению, разглядела и другое тело. Даже в темноте поняла, что это папаша. Тонкий лунный луч лег ему на лицо, как будто он надел маску.

Он залез под одеяло, а голова его была повернута в мою сторону.

Мама, конечно, перебрала бальзаму, в этом-то все и дело. Иначе она бы и близко его не подпустила, даже в изножье кровати не позволила бы прилечь, чтобы греть ей ноги.

Я замерла на месте. Вдруг папаша открыл глаза и уставился на меня. Он не двигался. Лежал себе тихо и смотрел на меня. А потом улыбнулся, и немногие уцелевшие его зубы поймали лунный свет.

Я нахмурилась, похлопала ладонью по своему поленцу — папашина ухмылка тут же угасла, — а затем отступила и закрыла за собой дверь.

Нашарила в кармане комбинезона ключ, отперла дверь, быстренько ее захлопнула и снова заперла. Разделась, натянула ночную рубашку, откинула одеяло и так, с поленом в руках, и заползла в постель. Я лежала и следила за лунным светом, проникавшим сквозь тонкие занавески. Поглаживала полено, будто это кошка с корой вместо шерсти. Думала о маме и папаше, о том, как они вместе лежат в постели, — ведь по-нормальному так и должно быть, а у нас это неправильно. Сколько уже месяцев они были дальше друг от друга, чем луна от земли, и вдруг пожалуйста.

Я пришла к выводу, что в эту ночь, в одурманенном сне, он мог показаться мамаше белым всадником на белом коне, и она, так сказать, отворила дверь замка и опустила подъемный мост. Бедная, бедная, как обманул ее настоянный на опии спирт! И кто я, чтобы судить? У кабана в лесу и то есть свои нужды, а может быть, и мечты, и сны.

Постель была мягкой, я за день намаялась. Лежала в полуяви-полусне. Мне чудилось, как мы с Джинкс и Терри плывем вниз по реке Сабин до самого Голливуда, прямиком в Голливуд приплываем, из тьмы в яркий свет, скользим по широкой и влажной водяной дороге. По обе стороны нашего пути стоят на золотых кирпичах красавцы мужчины и прекрасные женщины, все сплошь киноактеры и кинозвезды, знакомые нам по фильмам лица. Они машут нам, а мы проплываем мимо и машем в ответ, плывем на краденом плоту с большим белым мешком краденых денег — на мешке черный знак доллара. Рядом с мешком — прах Мэй Линн в золотой урне.

И все эти люди на улице — на обоих берегах нашей улицы-реки — знают, кто такая была Мэй Линн и кем она могла стать, знают, в каких фильмах она бы могла сыграть, да не сыграла, какую жизнь ей не суждено прожить, и они уже не машут, а плачут горючими слезами. Мы тихонько плывем по улице-реке, уплыли прочь с их глаз, и тьма вновь черным вороном поглотила нас.

6

На следующее утро меня разбудил пересмешник, пристроившийся на ветке под моим окном. Он подражал певчей птичке и заливался так радостно, будто мелодия по-честному принадлежала ему. Пересмешник — вор, каким и я собиралась стать. Вся разница в том, что он был этим вполне доволен и счастлив, а я нет, к тому же я пока еще ничего не украла, кроме сахарного тростника и арбузов.

Я полежала какое-то время, прислушиваясь к песне, потом поднялась, оделась, отперла дверь и пошла вниз, таща с собой полено. Хотелось повидать маму, но я опасалась, что папаша так и остался у нее в спальне. Я спустилась на первый этаж, выглянула из окна и убедилась, что папашин грузовик отбыл. Порылась в подогревателе над камином и отыскала печенье — черствое, как сердце банкира. Сжевала его, стараясь не поломать себе зубы.

Вернувшись наверх, я постучалась в мамину спальню, и мама откликнулась, велела мне войти. В комнате было темно — кто-то вчера уже после того, как я заходила, опустил занавески, — и я подошла к окну и слегка его приоткрыла. Солнечный луч упал на кровать, я смогла разглядеть мамину фигуру: одеяло натянуто к подбородку, голова высоко на подушке, светлые волосы рассыпались, растеклись вокруг пролитым медом. Лицо белее молока, кости просвечивают сквозь кожу — с каждым днем выпирают все сильнее, — и все же она красавица. Фарфоровая куколка, моя мама.

Пыль играла в солнечном луче, ложилась на ватное одеяло. Все углы комнаты обмела паутина, густая, хлопок, что ли, с нее собирать? Ничего такого, с чем нельзя было бы справиться при наличии молотка, десяти килограммов гвоздей и желания, только у нас ничего этого не имелось, в том числе и желания. Мы жили, точно крысы на корабле, который рано или поздно пойдет ко дну.

Мама улыбнулась мне, и я присела возле кровати на старый стул с мягким сиденьем. Пахло от стула застарелой сыростью — чья-то бабушка, побывавшая под дождем.

— Хотела бы я подняться и приготовить тебе поесть, детка, — вздохнула мама, — но сил нет.