К защите родины — готовы!

— Пора идти, — сказал он, наслаждаясь возможностью поговорить по-английски.

— Ты совершенно прав. — Дринкуотер также сел, потом встал и потянулся. — Что ж, пошли.

В сравнительной близости от них — вернее, над ними — возвышался замок Трсат, темнеющая громада, выделяющаяся даже на фоне темного, безлунного неба. До замка оставалось менее двух километров, но пройти два километра по горным тропам и в полной темноте — это не так-то просто. Покрытые потом, синяками и ежевикой, Смит и Дринкуотер едва-едва добрались до руин к условленному сроку.

Смит уставился на серые каменные башни:

— В Англии, да и в любой цивилизованной стране, такое место кишело бы ордами автобусов, полными туристов.

— Но здесь от этого никакой пользы Государству, и поэтому тут все заброшено, — сказал Динкуотер, развивая мысль товарища. Он вытер лоб рукавом. — Что ж, нет такого закона, который запрещал бы нам воспользоваться их глупостью.

Проход во внутренний двор замка был открыт. Никаких ворот, через которые в свое время впускали и выпускали посетителей, больше не было — наверняка их давно уже разнесла в щепки какая-нибудь пушка. Внутри же… внутри Джордж Смит вдруг остановился и засмеялся. Воображая мавзолей в разруженном балканском замке, он представлял себе нечто торжественное и византийское. С куполами, крытыми черепицей. С иконами и духами монахов.

Однако увидел он совсем другое — неоклассический дорический храм с мраморными колоннами и белой рамой наверху, мерцающей в свете звезд. Он поднялся на две ступеньки и остановился в ожидании. Рядом встал Дринкуотер и сказал всезнающим тоном археолога-любителя:

— По моему мнению, это не входило в первоначальный архитектурный план.

— Да, не похоже, — согласился Смит. — Это…

Где-то во тьме за колоннадой что-то зашевелилось. Смит поднял дуло автомата. Из темноты раздался тонкий смешок. За смешком последовал голос:

— Я держу вас на прицеле с того момента, как вы вошли внутрь. Но вы точно мои англичане — и потому, что пришли в назначенный мною час, и потому, что болтаете об архитектуре. Усташам бы это и в голову не пришло.

В следующую секунду Смит подпрыгнул от неожиданности — раздался звук чиркнувшей спички. Последовавшая вспышка осветила крупногабаритного мужчину лет пятидесяти с изрезанным глубокими морщинами лицом, густыми бровями и пиратскими усами.

— Меня зовут Богдан, — сказал мужчина по-хорватски, хотя он, без сомнения, называл свой язык сербским. Он глубоко затянулся сигаретой, огонек которой снова слабо осветил черты его лица. — Я тот человек, на встречу с которым вы пришли.

— Если вы и есть Богдан, то вам захочется купить наших угрей, — сказал Дринкуотер по-итальянски.

— От угрей у меня всегда несварение желудка, — ответил Богдан на том же языке. Он снова засмеялся своим тонким смешком, смешком человека, которому давно уже было не до смеха. — А теперь, покончив с паролями, перейдем к делу. Я могу говорить на этом языке, на немецком, на русском, и даже на своем собственном. Мой английский, боюсь, слишком плох, за что я прошу прощения. Мне было несколько недосуг посещать университеты.

В это Смит поверил легко. Как и Польша с немецкой Украиной, Сербия до сих пор была оккупированной зоной, и к местным жителям до сих пор относились как к скотине — может быть, даже хуже, чем к скотине, ибо скотину просто так не отстреливают. Наряду с итальянским, Смит свободно владел немецким и сносно — русским, но он тем не менее ответил:

— Этот язык сойдет. Расскажите нам, Богдан, как у вас дела.

Партизанский вожак снова затянулся сигаретой, ненадолго осветив свое лицо. Затем он достал сигарету изо рта и сплюнул между двумя колоннами:

— Вот такие у меня дела, англичанин. Вот такие дела у всей Сербии. Как мы можем продолжать драться за свободу, если у нас нет оружия?

— До вас не доходят советские поставки? — спросил Дринкуотер спокойным тоном. Как и большинство балканских антифашистов, Богдан и его отряд ориентировались на Москву, а не на Лондон или Вашингтон. Уже сам факт этой встречи, назначенной по просьбе партизан, указывал на степень беспокойства Богдана.

Партизан издал громкий звук, исходящий откуда-то из глубины его горла:

— Москва предала нас снова. Такая уж у них привычка с самого 43-го.

— Тогда Сталин предал и нас тоже, — ответил Смит. — Если бы русские тем летом не заключили с немцами сепаратный мир, вторжение в Италию не потерпело бы неудачу, и у Роммеля не хватило бы штыков разбить англо-американский плацдарм во Франции. — Смит покачал головой. Сколько же предательств с тех пор совершили все без исключения стороны? Он продолжил: — Расскажите нам, как нынче идут дела в Сербии.

— У вас есть то, что мне нужно? — требовательным тоном спросил Богдан.

— Там, на баркасе, — ответил Дринкуотер. — Гранаты, кордит, взрывчатка…

Глубокий голос Богдана впервые приобрел довольный оттенок:

— В таком случае мы покажем немцам и их лакеям, этим хорватским свиньям, как гоняться за нами в наших горных долинах. Пустим одну из их колонн на мост — а потом этот мост взорвем! Я не верю в ад, но я полюбуюсь, как они сгорят в адском пламени уже на этом свете, и мне этого будет достаточно. А ракет у вас нет, чтобы сбивать самолеты в воздухе?

Смит с сожалением развел руками:

— Нет. Впрочем, раз мы вошли с вами в контакт, мы постараемся наладить доставку…

— Вам пошло бы это на пользу, — убедительным тоном сказал Богдан. — Хорваты и немцы используют Сербию как полигон для своих войск. Для них настоящие бои — самая лучшая тренировка. А что нас при этом убивают — так кому какое дело, что происходит с неотесанными балканскими мужиками? Кто выступит в нашу защиту?

— Демократические страны, — ответил Смит.

— Ну да, произнесут пару речей, — презрение Богдана было легко заметить. — Да, иногда пожурят Берлин и Загреб, но что такое слова? Ветер! И в то же время продолжают торговать с теми, кто убивает мой народ. Слушайте меня, англичане, и я расскажу вам, как у нас идут дела…

Партизанский вожак, казалось, не так уж и сильно заботился о том, слушают ли его Смит и Дринкуотер. Он говорил и говорил, как бы выпуская наружу отравляющий его душу яд. Описываемая сербом картина напомнила Смиту рассказ об охоте с точки зрения загнанного зверя. Англичанин удивлялся, что партизанское движение вообще все еще существует. Ведь с того момента, как вермахт проехался танками по бывшей Югославии, прошло около двух поколений. Только благодаря горному рельефу местности и неукротимой свирепости народа сопротивление продолжалось.

— Немцы воюют лучше, чем проклятые хорваты, — сказал Богдан. — Их трудно обмануть, трудно заманить в ловушку. Даже их новобранцы, которые только тренируются в боях с нами, всегда соблюдают дисциплину и вместе с тем проявляют инициативу. Именно из-за этого сочетания немцы так опасны.

Смит кивнул. Даже под руководством Манштейна стабилизация Восточного фронта была колоссальным достижением. А после того, как большая война закончилась, немецкая армия постоянно оттачивала свое мастерство в стычках на границах фашистской Европы. И, конечно, в охотничьих угодьях вроде Сербии.

Богдан продолжал:

— Когда они нас ловят, они нас убивают. Когда мы их ловим, мы их убиваем. Именно так и должно быть. — Он говорил об этом таким обыденным тоном, что Смит нисколько не сомневался в искренности его слов. Он жил этой войной так долго, что она ему казалась нормальным состоянием вещей.

Затем голос партизана изменился:

— Немцы — это волки. Хорваты же, армия и вонючие усташи — это шакалы. Они насилуют женщин, они мучают людей, они поджигают бороды нашим православным священникам, они убивают людей за одно-единственное слово, написанное кириллицей. Таким вот образом они пытаются сделать нас, сербов, частью своего мерзкого народа.

Именно религия и алфавит разделяли хорватов и сербов, которые говорили, по сути, на одном и том же языке.

— И не только это, они еще и трусы. — Судя по тону Богдана, худшего обвинения он не мог бы и вообразить. — Они приходят в деревню только тогда, когда у них с собой целый полк. А если кто им сопротивляется, то они или удирают, или вырезают всех поголовно. Мы можем нанести им гораздо больший ущерб, чем наносим, но если их ужалить как следует, то они бегут и прячутся под немецкими юбками.

— Я полагаю, теперь вам уже все равно, — сказал Смит.

— Вы полагаете правильно, — сказал Богдан. — Иногда человек обязан сопротивляться, что бы ни последовало дальше. Чтобы ударить по фашистам, я согласен войти в союз с Западом. Я вошел бы в союз с самим сатаной, если б он предложил себя мне в товарищи.

«Вот тебе и неверие,» — подумал Смит.

— Однажды Черчилль сказал, что если бы немцы вторглись в ад, то он хорошо отозвался бы о дьяволе, — заметил Дринкуотер.

— Если бы немцы вторглись в ад, то сатане самому потребовалась бы помощь — так они опасны. А если бы хорваты вторглись в ад, то сатана не смог бы отличить их от своих демонов.

Смит сухо засмеялся, после чего вернулся к делу:

— Как нам следует доставить вам нашу разнообразную… хмм, пиротехнику?

— Парень, который купил ваших угрей, посетит вас завтра. У него есть «фиат», а также разрешение ездить до сербской границы: один из его кузенов владеет заведением в Белграде. Этот кузен-свинья — не наш человек, но он дает нашему агенту повод ездить в автомобиле, куда нам нужно.

— Очень хорошо. Похоже, что вы все продумали. — Смит повернулся. — Ждем вашего агента завтра.

— Пока не уходите, друзья мои. — Прыткий как антилопа, Богдан застучал вниз по ступенькам мавзолея. На спине у него висела советская автоматическая винтовка, а в руках находилась бутыль. — У меня тут сливовица. Давайте выпьем за погибель фашистов. — Он с шумом достал из бутыли пробку. — Живели!

Забориствый сливовый коньяк обжег горло Смита подобно напалму. Кашляя, он передал бутыль Дринкуотеру, который сделал осторожный глоток и отдал бутыль назад Богдану. Партизанский вожак запрокинул бутыль так, что она оказалась чуть ли не в вертикальном положении. Смит восхитился его стальной глоткой, способной выдержать такое количество огненной воды.

В конце концов Богдан опустил бутыль со сливовицей.

— А-ах! — сказал он, вытирая рот рукавом. — Очень хорошая выпивка. Я…

Внезапно ударил луч прожектора — откуда-то снаружи замка. Смит замер, его глаза заслезились из-за неожиданной смены кромешной тьмы на яркий свет. Голос, усиленный мегафоном, проревел:

— Не двигаться! Стойте, где стоите! Вы в плену у Независимого Хорватского Государства!

Богдан замычал как бык:

— Я ни одному траханому хорвату не дамся!

Он потянулся к своей винтовке. Но не успел он закончить это движение, как град пуль сбил его с ног. Смит и Дринкуотер бросились на землю, закрыв головы руками.

Что-то горячее и мокрое брызнуло Смиту на щеку. Он потрогал ее рукой. В ультрафиолетовом свете прожектора кровь Богдана казалась черной. Партизанский вожак был все еще жив. Издавая попеременно крики и стоны, он корчился на земле, пытаясь удержать свои кишки внутри живота.

Послышался шум сапог — из тьмы возникли усташи, включая доктора с повязкой Красного Креста на рукаве. Медик схватил Богдана и воткнул ему в руку шприц. Богдан изо всех сил попытался его вырвать, но двое усташей не дали партизану этого сделать.

— Мы тебя починим, чтобы ты заговорил, — проворчал один из них. После чего он заговорил с нетерпением, а тон его голоса сменился на издевательский: — А потом снова разберем на части, по кусочку отколупывать будем.

Дуло винтовки прижалось ко лбу Смита. Он скосил глаза, глядя на ствол.

— Поднимайся на ноги, шпион, — сказал держащий винтовку усташ. Его убедительность исчислялась 7,92 миллиметрами. Смит немедленно повиновался.

В сверкающей дыре, проделанной во тьме прожектором, появился усташеский майор. Он направился к Смиту и Дринкуотеру, которому тоже приказали подняться на ноги. Смит вполне мог бы использовать складки майорской формы для бритья, а пряжка ремня могла бы заменить зеркало. На фоне безупречного наряда усташа неопрятный вид англичанина был заметен еще больше.

Майор уставился на Смита. Лицо хорвата было прямо как в фашистском учебном фильме: твердое, суровое, красивое, готовое к выполнению любого приказа без вопросов и размышлений, ни грамма лишнего жира. Следователь с таким лицом мог напугать допрашиваемого одним только взглядом, а напугать подследственного — уже полдела.

— Так вы и есть те самые англичане? — требовательным тоном спросил майор. Он и сам говорил по-английски, с таким оксфордским произношением, которым Смит не мог бы похвастаться и сам. Смит и Дринкуотер переглянулись. Оба англичанина осторожно кивнули.

С автоматизмом, достойным робота, рука майора поднялась в безупречном фашистском салюте.

— Родина благодарит вас за помощь в поимке врага государства и истинной веры, — обьявил он.

Стоны лежащего на земле Богдана изменились. Он понял, что его предали. Смит пожал плечами. У него тоже была родина — Лондон отдал ему приказ, и он его выполнил. Он сказал:

— Вам следовало бы выпустить нас из гавани до рассвета, чтобы никто из людей Богдана не узнал, что мы замешаны во всем этом деле.

— Как вы желаете, так и будет, — согласился майор. Впрочем, вид у него был такой, как будто ему было все равно, разоблачит организация Богдана Смита с Дринкуотером или нет. Пожалуй, ему и впрямь было все равно. Хорватия и Англия любили друг друга не больше, чем Хорватия и коммунисты. В этот раз они сочли полезным немного обьединить усилия. В другой же раз, возможно, они попытаются друг друга уничтожить. Все присутствующие это понимали.

Смит вздохнул:

— Кривой у нас мир, это уж точно.

Усташеский майор кивнул:

— Кривее некуда. Уж наверняка Бог не предполагал, что мы будем сотрудничать с такими дегенератами, как вы. Впрочем, в один прекрасный день мы как следует посчитаемся. Za dom — spremni!

«Трахнутый дебил,» — подумал Смит. Если майор прочел эту мысль в его глазах — что ж, очень жаль. Хорватия никак не могла себе позволить инцидент с Англией, особенно в то время, когда ее немецкие хозяева торговались с Лондоном за права на нефтяные месторождения в Северном море.

Путешествие назад в Риеку из замка Трсат прошло хуже, чем подьем в гору из города. Англичане не смели зажечь огонь, опасаясь нарваться на работников тайной полиции, ничего не знавших об их уговоре с усташеским майором — такие начнут стрелять, а уж потом задавать вопросы. Конечно, этот риск существовал и в темноте, пусть и в меньшей степени (по крайней мере, Смит в это свято верил).

Спуск вниз с крутого склона, да еще и в темноте, был сопряжен и с другим риском. Упав в третий раз, Питер Дринкуотер поднялся и принялся браниться:

— Будь прокляты эти русские за то, что они лезут и в Турцию, и в Ирак, и в Персию. Если б они не пытались прибрать к рукам тамошние нефтяные вышки, нам с тобой не пришлось бы иметь дело с чертовыми усташами — и мы бы после этого не чувстовали себя так, как будто весь день в грязи валялись.

— Нет, мы бы имели дело с НКВД, выдавая Москве украинских националистов, — ответил Смит. — Тогда бы ты казался себе более чистым?

— Черта с два, — немедленно ответил Дринкуотер. — Кривой у нас мир, кривее не бывает.

Он снова споткнулся, но на этот раз удержался на ногах. Тропа была уже достаточно пологой. До Риеки оставалось не так уж много.