Еще один шанс. Три президента и кризис американской сверхдержавы

(Представления о том, что Советский Союз сумел сформировать советскую нацию, особенно закрепились среди бюрократии Государственного департамента. В качестве помощника президента в конце 70-х годов, глубоко убежденного в том, что многонациональный характер Российской империи был ее ахиллесовой пятой, я предложил скромную закрытую программу, направленную на поддержку стремлений к независимости со стороны нерусских национальностей Советского Союза. В ответ ведущие эксперты Госдепа по советским делам убедили государственного секретаря в том, что в действительности «советская нация» как мультиэтническое множество, подобное Америке, стала уже фактом и что такая программа была бы контрпродуктивной. Программа все-таки стала осуществляться.)

Ошибочные представления администрации на этот счет нашли свое отражение в стяжавшей дурную славу речи президента Буша, с которой он выступил в августе 1991 года в столице Украины и которую ведущий обозреватель «Нью-Йорк тайме» Уильям Сафир безжалостно назвал «котлетой по-киевски». Эту речь тысячи украинцев слушали в надежде, что президент ведущей демократической страны мира поддержит их стремление к независимости. К своему огорчению, они вместо этого услышали, что «свобода и независимость — не одно и то же. Американцы не поддержат тех, кто стремится к независимости, чтобы заменить уходящую тиранию местным деспотизмом. Они не будут помогать тем, кто распространяет самоубийственный национализм, основанный на этнической ненависти».

Эта бестактная речь была широко прокомментирована как попытка сохранить Советский Союз, отговаривая украинцев от стремлений к независимости. В свое оправдание Буш и его советник по национальной безопасности доказывали в мемуарах, что это заявление имело в виду совсем не украинцев, а Югославию, а также те части Советского Союза, где националистические выступления превратились в акты насилия. Они также уверяли, что доминирующая точка зрения в команде президента выражала поддержку «мирного распада Советского Союза».

Но такая версия (особенно в совместных мемуарах) также раскрывает значительное опасение, имевшееся тогда в Белом доме, относительно последствий возможного коллапса «сильного центра» в Москве и, соответственно, готовность помочь его сохранению. Джеймс Бейкер, государственный секретарь Буша, даже настаивал на том, чтобы Соединенные Штаты «сделали все, что мы можем, чтобы усилить центр». Единственным несогласным, постоянно выступавшим за распад Советского Союза, был министр обороны Чейни.

Несмотря на эти разъяснения, сделанные задним числом, Буш в своей речи, обращенной к украинцам, по существу одобрил проводившуюся в Советском Союзе реформу и даже пытался убедить своих скептически настроенных слушателей — «она обещает, что республики будут сочетать большую автономию с более свободным взаимодействием — политическим, социальным, культурным, экономическим, а не стремиться к безнадежной изоляции». После признания достоинств «большей автономии» (по не независимости) Буш заверил растерянных украинцев, что Америка намерена «развивать бизнес в Советском Союзе, включая Украину». В заключение своей речи президент, обращаясь к аудитории как к «советским гражданам, стремящимся создать новый социальный договор», заверил, что «мы соединимся с этими реформаторами и вместе пойдем по пути, ведущему к тому, к чему мы призываем, энергично призываем, — к новому мировому порядку».

Речь ненамеренно дала возможность проникнуть в суть стратегии и инстинктивные устремления, определявшие поведение Буша. Его ориентация на статус-кво, к тому времени значительно отставшая от событий, привела к безразличию к чувствам аудитории, ожидавшей от него сочувствия и поддержки и вместо этого встретившей холодный прием. Эта речь, несмотря на последовавшее позднее отречение, по существу была сильным и явным аргументом в пользу сохранения Советского Союза и, таким образом, была против украинских устремлений к независимости.

К счастью, она не была последним словом, и администрация не осталась связанной ею. Вскоре события вышли из-под контроля Буша и Горбачева и лишили эту речь всякого значения. Всего через несколько дней провал путча против Горбачева, организованного советскими сторонниками твердой линии, вызвал стихийное движение к независимости, к которому Соединенные Штаты не могли уже больше оставаться безразличными. Украина провозгласила независимость, и у администрации не было другого выбора, кроме как согласиться. Грохот развала Советского Союза начался с решительной и многозначительной серии последовательных выступлений балтийских республик. С явным нежеланием Горбачев в конце концов признал эту реальность в начале сентября, и Соединенные Штаты, предварительно предупредив Москву, что не могут больше ждать, немедленно признали независимость балтийских государств.

Короче говоря, политические события намного обогнали политические решения. Этот разрыв дополнительно усилил неуверенность относительно развития ситуации, и те, кто принимал политические решения, сами оказались в плену событий. К концу 1991 года Горбачев и Советский Союз стали историей. Борис Ельцин и урезанная Россия (примерно с 70 процентами прежней территории СССР и 55 процентами населения) теперь должна была получить помощь, чтобы выбраться из обвала, который с удивительно небольшим проявлением насилия сразу разрушил идеологию, имперскую систему, амбиции глобальной атомной державы и некогда жизнеспособную тоталитарную структуру.

Неудивительно, что теперь главными приоритетами для администрации Буша стало обретение уверенности в том, что советский ядерный арсенал не попадет в ненадежные руки государств-наследников, на территориях которых он размещался, и предотвращение того, чтобы это «выпущенное на волю» ядерное оружие не оказалось проданным и не исчезло где-нибудь за границей. В последний год администрации Буша главное внимание американская дипломатия уделяла временами трудным переговорам с независимыми Украиной, Белоруссией и Казахстаном относительно передачи всего этого оружия самой России. Этот вопрос потребовал много времени и больших усилий, и команда Буша занялась им с энергией и искусством, используя престиж Соединенных Штатов, возросший до небывалого уровня и в результате кончины Советского Союза.

К сожалению, стремительность развития событий и сложность возникших задач в условиях драматически меняющихся американо-советских отношений в течение предшествующих трех лет (не говоря уже о вызове, возникшем в конце 90-х годов в результате захвата Саддамом Кувейта и беспрецедентной военной операции в начале 1991 года) оставили администрацию Буша в интеллектуально истощенном состоянии и творчески обессиленной. Буш и его команда успешно справились с демонтажом «империи зла», но у них было мало времени, чтобы разработать план последующего за победой развития, которое они — так же, как и другие, — не смогли предвидеть в полной мере. До новых президентских выборов оставалось немного времени, и искушение почить на лаврах и положиться на туманные лозунги оказалось слишком сильным, чтобы ему противостоять.

Поэтому политика в отношении новой России была богата риторикой, великодержавными жестами и стратегической пустотой. Борис Ельцин прославлялся как великий демократический лидер, отчасти чтобы компенсировать холодный прием, оказанный ему Бушем во время его восхождения к власти, из-за нежелания обидеть Горбачева. Но не очень много думали о создании широкой программы политической и социально-экономической трансформации, которая надежно связала бы Россию с Европой. Финансовая помощь действительно пошла в Россию, но бездумно, без направляющей концепции, не связанной с какой-либо обязывающей программой экономической и финансовой реформы (например, такой, какую смог предложить Польше ее министр финансов Лешек Бальцерович). Оказанная правительству Ельцина финансовая помощь не была тривиальной. К концу 1992 года было выделено свыше 3 миллиардов долларов для продовольственных и медицинских грантов, свыше 8 миллиарде долларов на сбалансирование платежного баланса и почти 19 миллиардов долларов экспортных и других кредитов и гарантий. Большая часть этих денег была просто украдена.

В то время как прославляли Ельцина, а Америка и Европа заключали в объятия Россию с ее политическим хаосом, увидев в нем братскую демократию, российское общество погружалось в беспрецедентную бедность. К 1992 году экономические условия уже были сравнимы с тем, что было в годы Великой депрессии. Еще больше ухудшала дело целая стая западных, большей частью американских, экономических «консультантов», которые слишком часто вступали в сговор с российскими «реформаторами» в целях быстрого самообогащения путем «приватизации» российской промышленности и особенно энергетических ресурсов. Хаос и коррупция превращали в насмешку российские и американские заявления о «новой демократии» в России. Реальные последствия коррупции сказались на российской демократии уже немалое время спустя после того, как истекло пребывание Буша у власти.

Еще большие затруднения возникали из-за неясности статуса российского государства. Эта проблема требовала, но не сделалась предметом серьезного внимания. Сначала считали, что за распадом Советского Союза в декабре 1991 года последует новое образование, названное Содружеством Независимых Государств (СНГ). Тесный союз, возглавлявшийся Кремлем, должен был реформироваться в свободную конфедерацию, все еще координируемую из Москвы, но эта концепция была отторгнута национальными устремлениями нероссийских государств, для которых конец Советского Союза означал как минимум государственный суверенитет. Первым из них была Украина, и ее решимость стать независимой сделала СНГ умирающей фикцией.

Администрация Буша не знала, что к 1992 году останется мало времени, чтобы рассматривать эти новые проблемы в рамках широкой стратегической перспективы. Испытывая законную гордость своим искусным руководством демонтажа советской империи, но удивленная ее столь быстрым распадом, команда Буша, понимая, что до следующих президентских выборов остается меньше года, на некоторое время дала событиям в постсоветской России идти своим чередом, имея в виду заняться ими в период второго президентского срока, который, однако, так и не состоялся. Новый мировой порядок риторически был видоизменен, чтобы включить в него ельцинскую Россию, но без каких-либо существенных изменений и без долговременного плана в отношении постсоветского мира.

Точно так же команда Буша, которая была введена в заблуждение высокопоставленными чиновниками, полагавшими, что Югославия продолжит свое существование без Тито, а затем внезапно столкнулась с враждой между возникшими новообъявленными республиками, позволила югославскому кризису идти своим ходом. Чрезвычайно примечательно, что в мемуарах Буша-Скоукрофта, насчитывающих свыше 590 страниц, где детально описываются все главные проблемы, с которыми столкнулись их шторы, содержатся лишь четыре коротких упоминания о Югославии, даже изложенных неполно. Поскольку Соединенные Штаты проявили безразличие, а сама Европа оказалась не в состоянии что-либо предпринять, югославский кризис развивался бесконтрольно и становился чудовищным и кровавым. Можно предположить, что в случае вторичного избрания президентом Буш уделил бы этому вопросу должное внимание, но случилось так, что мучительный и сопровождавшийся все большим насилием конфликт достался его наследнику в виде незавершенного дела.

Позиция американского правительства по Афганистану также была пассивной. Когда в феврале 1989 года Советская армия после почти десятилетней беспрецедентно жестокой войны ушла из Афганистана, страна была опустошена, а ее экономика развалена и почти 20 процентов населения стали беженцами к районах, прилегающих к Пакистану и Ирану. Не было и эффективного центрального правительства. Установленный советской стороной режим в Кабуле через несколько месяцев был сброшен антисоветскими силами сопротивления, которые затем раскололись на несколько враждующих фракций. Соединенные Штаты, которые при президентах Картере, Рейгане и Буше оказывали поддержку силам сопротивления, мало что сделали для того, чтобы международное сообщество помогло Афганистану осуществить политическую стабилизацию и восстановить экономику. Последствия этой беззаботности стали ощутимыми позже, уже после ухода Буша с поста президента.

Тем не менее, то, что Буш сумел договориться с Горбачевым, чьи запоздалые попытки реформировать больной Советский Союз привели к кризису, которым Буш и воспользовался, было историческим достижением, имевшим далеко идущие последствия, особенно если подумать о том, что могло бы случиться, если бы американский президент оказался менее искусным и менее удачливым. В Восточной Европе могли бы быть кровавые советские репрессии, в Советском Союзе — насилие в массовых масштабах или даже непреднамеренные коллизии между Востоком и Западом. Но вместо этого последовало мирное возникновение демократической Европы, связанной с НАТО и поглощенной нарождающимся Европейским Союзом, которое изменило исторический баланс в пользу Запада.

Бесплодный триумф

К осени 1990 года команде Буша, занятой трудными проблемами, связанными с кризисом в советском блоке, пришлось также обратиться к другому вопросу, оказавшемуся в повестке дня президента, — вопросу, отнимающему много времени и требующему большого внимания. Испытываешь невольный страх, если вспомнить, что помимо чрезвычайно сложных усилий, направленных на мирный демонтаж советской империи, администрация Буша одновременно столкнулась с внезапной угрозой безопасности в Персидском заливе и должна была дать дипломатический и военный ответ на захват Ираком Кувейта. Как и в случае с Советским Союзом, проблема была не только в том, как реагировать на возникшую ситуацию, но и в том, чтобы найти долговременное решение в разрываемом конфликтами регионе, что было не менее важно.

Парадоксально, что именно совпадение по времени этих двух крупных кризисов обеспечило Бушу большую свободу действий, потребовавшихся для решения второго из них. Читатель должен иметь в виду хронологию развития событий (см. с. 45–47): иракское вторжение в Кувейт произошло в августе 1990 года, в то время, когда Горбачев для спасения лица все еще маневрировал в вопросе о его согласии на воссоединение Германии на условиях Запада. Его трудности увеличивал внутренний кризис, приведенный в действие развалом режимов советских сателлитов в Восточной Европе, произошедшим годом ранее и теперь перераставшим в угрозу существованию самого Советского Союза. К концу 1990 года советская империя перестала существовать, и только год отделял шатающийся Советский Союз от распада. Россия отчаянно нуждалась в экономической помощи Запада: советский лидер был всего лишь своей собственной тенью, и Америка задавала тон в мире. Президент США мог действовать, не опасаясь того, что Советский Союз станет на его пути.

У Саддама Хусейна, должно быть, были другие расчеты. Возможно, он считал, что наносит удар в момент, когда и Соединенные Штаты, и Советский Союз поглощены другими делами. Может быть, он также думал, что все еще можно полагаться на то, что советское участие в Совете Безопасности ООН обеспечит ему вето на любое принудительное решение, исходящее от США. В течение предыдущих трех десятилетий Советский Союз предпринимал все более активные политические и военные действия на Ближнем Востоке. Он потерял некоторые позиции в Египте, особенно в результате сотрудничества Картера с Садатом в конце 70-х годов, но Ирак и Сирия продолжали получать советское оружие в виде щедрого дара, и военные структуры и действия Ирака находились под сильной опекой советских военных советников. Казалось логичным, что Советский Союз может предоставить международное прикрытие региональным амбициям Ирака.

Саддам мог также прийти к заключению, что Соединенные Штаты не только заняты в Восточной Европе, но еще и сохраняют свежие воспоминания о Вьетнаме, чтобы не иметь склонности прибегнуть к силе. Он мог быть также введен в заблуждение разговором с послом США, который, казалось, дал знать о безразличном отношении США, когда Саддам намекнул на свое намерение осуществить вторжение в Кувейт. Но более неверного заключения он не мог бы сделать. Его главная ошибка состояла в том, что он не понял новых геополитических реальностей. После событий 1989 и 1990 годов Буш возвышался над миром, став первым в истории глобальным лидером, и Соединенные Штаты получили едва ли не всеобщее признание в качестве единственной сверхдержавы.

В этих условиях действия Саддама были не только вызовом традиционной роли США в Персидском заливе — и особенно американским нефтяным интересам в Саудовской Аравии и Объединенных Арабских Эмиратах — но, вероятно, и даже в еще большей степени для новой доминирующей роли США в мире и для нового глобального статуса Буша. Каковы бы ни были правовые основания для иракских исторических претензий к Кувейту, акт вторжения был прямым вызовом. Буш понимал, что Америка должна дать ответ, хотя вполне осознавал, что этот ответ должен уважать международное право и интересы других стран.

Буш узнал об иракском вторжении рано утром 1 августа 1991 года. По его собственному признанию, его постоянная занятость советским кризисом не давала ему возможности уделять много внимания Персидскому заливу. Но он и его главные советники быстро пришли к выводу, что Соединенные Штаты должны взять на себя ведущую роль в организации международных ответных действий, узаконенных коллективным осуждением ООН, усиленных санкциями и поддержанных наращиванием вооруженных сил. Международные обстоятельства благоприятствовали такой стратегии. Советский Союз, бывший не в состоянии выступить с возражениями, присоединился к Соединенным Штатам в осуждении Ирака 3 августа. Несколькими днями позже король Саудовской Аравии, опасаясь, что иракцы бросятся на юг, пошел на беспрецедентный шаг (учитывая саудовскую религиозную чувствительность), дав согласие на размещение на территории Саудовской Аравии оборонительного контингента американских войск. Вскоре после этого Лига арабских стран также приняла решение направить арабские силы для защиты Саудовской Аравии.

Великобритания с самого начала решительно поддержала действия Буша, направленные на то, чтобы вынудить Ирак отвести свои войска. Поддержала Соединенные Штаты и Франция. Премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер, все еще в состоянии торжества, вызванного ее победоносной конфронтацией с Аргентиной по поводу Фолклендских островов, была особенно тверда, настаивая на решительных действиях. Буш также обратился за поддержкой к китайцам, которым напомнили о своей терпеливой реакции на бойню на площади Тяньаньмэнь. Всего лишь через две недели после вторжения международная изоляция и осуждение Ирака стали фактом: Совет Безопасности ООН тринадцатью голосами при отсутствии воздержавшихся принял резолюцию, требующую вывести иракские войска из Кувейта.

Однако международная солидарность сама по себе не решила вопрос о том, должны ли быть использованы против Ирака военные силы, и если должны, то когда. Сам Буш, согласно его мемуарам, уже к середине августа пришел к выводу, что это необходимо сделать, несмотря на то, что некоторые из его консультантов из Совета национальной безопасности настаивали на том, что подготовке санкций должно быть отведено больше времени. Такую же позицию занял и Горбачев, несмотря на выраженную им ранее готовность осудить иракскую агрессию. Китайский министр иностранных дел в своих воспоминаниях пишет о том, что Китай также настаивал на том, что, прежде чем прибегнуть к вооруженной силе, необходимо проявить терпение.

Буш несколько следующих месяцев действовал по своей программе, состоявшей из трех пунктов. Во-первых, он готовился к применению санкций. Во-вторых, продолжал дипломатическое маневрирование, чтобы избежать попыток со стороны общественности, а главное, со стороны некоторых лиц, особенно представителей России, найти какую-нибудь формулу, спасающую лицо Саддама в обмен на вывод войск из Кувейта. В-третьих, он следил за наращиванием в Саудовской Аравии огромного экспедиционного контингента войск США, готовых к наступлению и усиленных контингентами британских, французских и некоторых арабских стран, что было политически важно. К концу года численность американских войск в Саудовской Аравии возросла до 500 тысяч человек.

Дипломатические меры, направленные на то, чтобы изолировать и заклеймить Саддама, были столь же необходимы для успеха операции, как и военное наращивание. К концу 1990 года солидная международная поддержка, включая жесткую резолюцию Совета Безопасности, помогла гарантировать согласие Конгресса на использование вооруженной силы в случае несогласия Ирака выполнить предъявленные ему требования.

Несмотря на предпринятую в последнюю минуту попытку советской стороны выступить в роли посредника, крупная и разрушительная операция против иракских войск началась в ночь с 15 на 16 января, за которой в ночь с 23 на 24 февраля последовала операция наземных войск, главным образом американских. В качестве символического жеста арабский контингент должен был вступить в Кувейт-сити, и 27 февраля иракские вооруженные силы капитулировали.

С этого момента оценка в исторической перспективе того, что было сделано, и того, что не было сделано, становится сложной и в какой-то степени умозрительной. Можно считать, что ответ Буша на агрессию Саддама против Кувейта стал одновременно и его величайшей военной победой, и его наиболее незавершенной, не давшей результатов политической акцией. Решение вступить в войну в начале 1991 года, посылать людей на смерть, добиваться путем применения силы желаемого результата было самым критическим испытанием Буша как человека и его способности быть лидером. По геостратегические последствия этого личного триумфа Буша стали для него более проблематичными. Саддам был разгромлен и унижен, но он не был лишен власти. И положение в регионе продолжало ухудшаться.

Участие военных контингентов других стран в операции в Персидском заливе

Общая численность — 771 тыс.

Из них не-США — 230 тыс.

Подготовил Бретт Эдкинс

Сам Буш вспоминает, что был удивлен, узнав о том, что у Саддама осталось еще более двадцати дивизий, включая элитные части его Республиканской гвардии. Он также утверждает, что был «разочарован» тем, что Саддам остался у власти, но это ничего не говорит нам об усилиях — если они и были предприняты, — направленных на достижение иного результата. Во всяком случае, то, что Саддам по-прежнему удерживал власть в своих руках, вызывало раздражение у американцев, и существует трагическая связь между тем, что не произошло зимой 1991 года, и тем, что произошло весной 2003-го. Если бы результат первой войны в Заливе был иным, следующему президенту США не пришлось бы вести войну в Ираке.

Но мы теперь доподлинно знаем, что быстрое прекращение огня в феврале 1991 года оставило Саддаму достаточно военных сил для того, чтобы подавить восстание шиитов, вспыхнувшее из-за понесенного им военного поражения, а ведь это восстание, возможно, было вызвано призывами США к действию, обращенными к народу. Результатом стали острейшие столкновения между суннитами и шиитами, которые очень сильно осложнили политическое положение в последние годы в Ираке после свержения Саддама. Все это способствовало тому, что США, по представлению арабов, ведут с ними игру, пытаясь на самом деле сохранить свой контроль над нефтяными ресурсами региона.

Мог ли Буш прибегнуть к политическому торгу: добиться изгнания Саддама Хусейна в обмен на сохранение иракской армии? Буш и его команда доказывали, что отстранение Саддама потребовало бы штурма Багдада и изменение их целей в процессе вторжения раскололо бы созданную коалицию и привело бы к отчуждению ее арабских участников. Но решительная попытка повернуть находившуюся в шоке деморализованную военную верхушку Ирака против Саддама могла бы сработать. Иракские вооруженные силы ко времени прекращения огня находились в состоянии хаотического отступления. Ультиматум Саддаму: откажись от власти и отправляйся в изгнание или твоя армия, которая бежит, будет вся уничтожена, — усиленный официально заявленной или тайно доведенной до высшего военного руководства Ирака (и даже до некоторых лидеров партии «Баас») гарантией того, что им будет дана возможность принять участие в правительстве, — мог бы перевести военный триумф в политический успех.

Заслуженная победа в Ираке, таким образом, осталась неиспользованной в стратегическом отношении ни в Ираке, ни в регионе в целом. Тесное и совершенно явное англо-американское сотрудничество в противостоянии вызову Саддама, персонифицированное дуэтом Буша и Тэтчер, дало толчок распространенному на Ближнем Востоке мнению об Америке как стране, стремящейся стать наследницей британской имперской мантии и действующей по указке Великобритании. Большинство американцев остается в блаженном неведении о старых обидах, нанесенных арабам британским господством, невыполненными обещаниями об освобождении от оттоманского правления и периодическими жестокими репрессиями по отношению к нараставшему арабскому национализму. В глазах многих арабов, склонных к объяснению всего заговорами, Америка действует под влиянием Даунинг-стрит и подбирает все, что оставили после себя британские империалисты.

Это вызывает особое сожаление, учитывая успехи Буша в привлечении арабских стран к участию в кампании против Саддама Хусейна. Коалиция создала для Америки возможность использовать свое исключительное положение для энергичных действий по урегулированию напрямую самого мучительного конфликта в этом регионе, ставшего причиной многих страданий и главным источником усиления антиамериканских настроений, а именно израильско-палестинского конфликта. Как отмечал Денис Росс, главный представитель президента Клинтона в переговорах по Ближнему Востоку и известный как верный друг Израиля, «ни один вопрос не вызывал такого гнева и столь глубокого чувства несправедливости на всем Ближнем Востоке, как израильско-палестинский конфликт».

Первоначально казалось, что Буш готов осуществить широкую инициативу, чтобы положить конец этому конфликту. Еще до войны 1991 года он выразил свое намерение сделать это несмотря на то, что правительство партии «Ликуд» в Израиле проводило политику расширения еврейских поселении на палестинских территориях. В мае 1989 года, четыре месяца спустя после инаугурации, государственный секретарь Буша прямо сказал в Американо-израильском комитете общественных отношений, главном израильско-американском лобби, что «для Израиля пришло время раз и навсегда отказаться от нереалистических представлении о Великом Израиле… Отрекитесь от аннексии. Прекратите политику строительства поселений… Протяните руку палестинцам как соседям, заслуживающим политических прав». В марте 1990 года сам Буш заявил: «Моя позиция такова: внешняя политика США исходит из того, что на Западном берегу или в Восточном Иерусалиме не должно быть новых поселений».

Но вскоре внимание Белого дома было поглощено оккупацией Саддамом Кувейта. В течение военного конфликта, последовавшего в начале 1991 года, главной заботой Буша было удержать Израиль от нанесения удара в ответ на предпринятый Саддамом с явно провокационной целью ракетный обстрел Тель-Авива. Буш опасался, что израильский контрудар приведет к выходу арабских участников из антисаддамской коалиции. В награду за такую терпимость Израилю была предоставлена срочная помощь в размере 650 миллионов долларов сверх ежегодной поенной помощи, составляющей 3 миллиарда долларов.

6 марта 1991 года, вскоре после прекращения огня, Буш сделал публичное заявление о том, что он намерен добиваться всеобьемлющего мирного соглашения между Израилем и его соседями. И то же время он повторил известную позицию США, что мир должен основываться на 242-й и 338-й резолюциях ООН (формула, против которой решительно возражал премьер-министр Израиля Шамир) и должен обеспечить «безопасность и признание существования Израиля, равно как и законные палестинские права». Обращает на себя внимание, что палестинское государство еще не было упомянуто.

В середине 1991 года Шамир потребовал гарантию предоставления займа в размере 10 миллиардов долларов, отказываясь в то же время прекратить строительство новых поселений. Поскольку бюджетом уже была предусмотрена помощь Израилю, запрошенная Шамиром на 1992 год, произраильские лоббисты развернули в печати широкую кампанию, призывающую Конгресс удовлетворить новую просьбу. Буш решительно выступил против и не только добился одобрения Конгрессом постановления о замораживании на 120 дней предоставлявшейся помощи по уже выделенным ассигнованиям, но и введения эмбарго на предоставление гарантий по займам Израилю, которое оставалось в силе до тех пор, пока Шамир не потерпел поражение на выборах 1992 года и премьер-министром стал лидер Рабочей партии Ицхак Рабин. Рабин принял требование Буша о прекращении строительства поселений, и эмбарго было снято за месяц до того, как сам Буш проиграл президентские выборы.

На какой-то момент казалось, что Соединенные Штаты используют имеющиеся у них рычаги, чтобы привести все страны региона к окончательному длительному урегулированию. К осени 1991 года Буш уже заручился согласием Горбачева (который, однако, через два месяца утратил власть) направить от имени США и Советского Союза приглашение всем конфликтующим странам — Израилю, Сирии, Иордании, Ливану и Организации освобождения Палестины — принять участие в мирной конференции, которая должна была начать работу 30 октября в Мадриде. Эта конференция привела в движение длительный процесс многосторонних и двусторонних переговоров при организующей и посреднической роли США с участием Москвы по существу в качестве наблюдателя. В конце концов была создана Палестинская администрация, и Арафат вернулся на Западный берег, но только после того, как Рабин сменил Шамира. Тем не менее мирный процесс увяз в сварливых перебранках, не приведя к фундаментальному прорыву.

Между военным поражением Саддама в феврале 1991 года и политическим поражением Буша в ноябре 1992-го Соединенные Штаты предпочли воздержаться от передачи Израилю и палестинцам четкой американской формулы общего урегулирования, выходящего за рамки заявления Буша, сделанного в марте 1991 года. Хотя переговорный процесс между участниками еще продолжался, им не удалось преодолеть различия во взглядах по чрезвычайно трудному вопросу о том, каковы должны быть последствия окончательного урегулирования. Предоставленные самим себе израильтяне и палестинцы не смогли преодолеть враждебной подозрительности по отношению друг к другу.

В результате, несмотря на большие ожидания и значительные усилия, предпринятые администрацией Буша, окончательным итогом Мадридской мирной конференции было признание Организацией освобождения Палестины права Израиля на существование в обмен на разрешение ООП иметь подчиненную администрацию на оккупированном Израилем Западном берегу и в Газе. «Обширное мирное урегулирование», о котором говорил Буш, по-прежнему осталось призрачным, как это было и раньше.

Мы никогда не узнаем, могла бы привести к желаемому соглашению более значительная и более четко изложенная идея мирного урегулирования по принципу «quid pro quo» (одно вместо другого), публично и твердо сформулированная президентом США. Для любой из сторон было бы нелегко не согласиться на предложение американского руководства, престиж которого после развала Советского Союза и поражения Ирака был беспрецедентно высоким. Америка стала объектом восхищения и, что еще более важно, рассматривалась как страна, получившая легитимацию истории. Если бы этот престиж и легитимация были использованы для отстранения Саддама и для более сильного нажима в пользу мирного урегулирования на Ближнем Востоке, регион десятилетие спустя мог бы выглядеть совсем иначе. Возможно, Буш считал, что было бы неразумно проявить такую твердость в год президентских выборов, и надеялся сделать это после выборов. В 1991 году у него были все основания думать, что он вернется в Белый дом, но к середине 1992 года его рейтинг понизился, так как он воспринимался большинством как президент, пренебрегающий внутренними делами.

Подводя итог, можно сказать, что в 1991-м и начале 1992 года Буш имел больше возможностей добиться решительного прорыва в установлении мира, чем любой из американских президентов со времен Эйзенхауэра. По он никогда не пытался использовать свое исключительное положение в регионе, чтобы вынудить заинтересованные стороны принять четкие принципы по ключевым спорным вопросам, и не хотел связывать Америку такими принципами, заявив о них публично. Это был момент, когда следовало официально заявить о нескольких основных американских требованиях: не может быть нрава возвращения для палестинцев, не может быть значительного расширения территории Израиля за линию 1967 года, должна быть территориальная компенсация за любые изменения, необходима формула раздела Иерусалима и демилитаризации будущего палестинского государства.

Неудачным было и то, что не доведенный Бушем до конца успех в Ираке стал первородным грехом его наследия — незавершенная, вызывающая все большее недовольство и наносящая ущерб ей самой — роль Америки на Ближнем Востоке. В течение дюжины последовавших лет Соединенные Штаты — правильно или неправильно — воспринимались в регионе не только как страна, облаченная в империалистическую мантию Великобритании, но и как страна, которая — чем дальше, тем больше, — действует в интересах Израиля, проповедуя мир, но проводя тактику затягивания урегулирования, способствующую расширению строительства поселений.

Для религиозных фанатиков размещение американских войск на священной земле Саудовской Аравии становилось стимулом к тому, чтобы проповедовать доктрину ненависти в отношении Америки. Суннитские ваххабиты, используя лишь несколько иную терминологию, вторили иранским шиитам, клеймившим Америку «Великим Сатаной», а таинственный саудовский борец за веру (из богатого саудовского семейства) вынес приговор Америке как осквернительнице священных исламских мест и главному опекуну Израиля. Таким образом на мировой сцене появилась «Аль-Каида».

Второй президентский срок мог бы дать Бушу время, чтобы стать подлинно президентом-новатором, строителем новой исторической эры. Нет сомнения в том, что его деятельность в период агонии советской империи заслуживает рукоплесканий, и сомнительно, что его предшественник Рональд Рейган смог бы действовать столь же успешно. Но на Ближнем Востоке блестящая военная победа превратилась в тактический успех, стратегическое значение которого постепенно становилось негативным. Оба незавершенных дела — израильско-арабский конфликт и прекращение огня в Ираке стали постоянной заботой преемников Буша. Арабы все более расценивали роль Америки в регионе не как оздоравливающее влияние, а как возвращение в колониальное прошлое.

Наследие Буша страдало и другими недостатками. Мало того, что он оставил после себя неиспользованные возможности на Ближнем Востоке и не создал стратегии, направленной на консолидацию демократии в России; он промедлил с принятием мер, когда становилось все очевиднее, что существующая система сдерживания распространения ядерного оружия начинает давать трещину. Из опыта войны в Заливе потенциальные сторонники распространения пришли к пагубному заключению, что в качестве бесценного средства противостояния Соединенным Штатам или одному из своих соседей может служить атомная бомба. Вполне понятно, что поглощенная делами, связанными с советским блоком и Ираком, администрация Буша не приложила серьезных усилий — ни своих собственных, ни путем мобилизации международного общественного мнения — к тому, чтобы пресечь в корне все более явные попытки Индии и Пакистана и еще более сомнительную активность Северной Кореи, старавшихся приобрести ядерное оружие.

В конце 1989 года большинством голосов в ООН была принята резолюция, внесенная Пакистаном и Бангладеш, о создании в Южной Азии зоны, свободной от ядерного оружия, но эта инициатива провалилась, потому что Индия выступила против. В апреле следующего года индийский премьер-министр дал понять, что Индия намерена стать ядерной державой, утверждая, что у нее нет «другого выбора, кроме как дать достойный отпор» будто бы усиливающемуся вызову со стороны Пакистана. Тогда Соединенные Штаты в основном приостановили оказание экономической и военной помощи Пакистану, но эти меры не остановили усилия Индии. Индийцы и пакистанцы некоторое время занимались маневрами, рассчитанными на то, чтобы и глазах мирового общественного мнения переложить друг на друга ответственность за гонку к обладанию ядерным оружием. К 1992 году, последнему году пребывания Буша в Белом доме, оба правительства открыто признавали, что они стремятся создать ядерный потенциал, но, конечно, только для того, чтобы иметь возможность противостоять противоположной стороне.

Возникло беспокойство и по поводу того, что Северная Корея также стремится иметь ядерное оружие. Чтобы убедить северокорейский режим согласиться на международный контроль, Соединенные Штаты в конце 1991 года вывезли свое ядерное оружие из Южной Кореи, а правительство Южной Кореи выступило с Декларацией о превращении Корейского полуострова в безъядерную зону, по которой оно брало на себя обязательство о добровольном отказе от ядерного оружия. Эти шаги были предприняты для того, чтобы удовлетворить требования северокорейского режима о предоставлении ему необходимых заверений и получить согласие Международного агентства по атомной энергии на осуществление контроля. В ответ Северная Корея в 1992 году ратифицировала соглашение с МАГАТЭ о гарантиях, подписанное шесть лет назад при заключении договора о нераспространении. Уступив требованиям МАГАТЭ, она также официально признала, что занимается переработкой небольшого количества урана и имеет немного плутония, и представила доклад о своей ядерной программе и начале инспекции своих объектов представителями МАГАТЭ.

К этому времени администрация Буша уже была поглощена предвыборной кампанией и не проявляла склонности к тому, чтобы использовать монопольную власть и престиж Америки в международной сфере, и еще меньше к тому, чтобы самой заниматься сдерживанием устремлений Северной Кореи, Индии и Пакистана к овладению ядерным оружием. Между тем Иран потихоньку извлекал из всего этого необходимые ему уроки. Кроме того, недостаток внимания к приоритетному вопросу нераспространения стал особенно очевиден, когда к концу зимы 1992 года в прессу просочилась информация о подготовленном администрацией проекте рекомендаций по оборонному планированию.

Этот документ рассматривал новые реальности, возникающие из нового статуса Америки в качестве единственной глобальной сверхдержавы. Он заключал в себе разумные и тщательно обоснованные рекомендации в целях использования новых обстоятельств, возникших вследствие развала Советского Союза и поражения Ирака. Зона доминирования США должна была расширяться в Европе на восток и консолидироваться на Ближнем Востоке. Документ четко формулировал точку зрения, в которой сильно ощущалось влияние традиционной политики силового баланса с резким упором на американское глобальное военное превосходство.

Такой акцент, судя по всему, был связан с ничем не оправданным безразличием администрации к распространению ядерного оружия и отражал отсутствие более широкого и более целеустремленного взгляда на мир, который в тот момент в основном приветствовал американское лидерство. Военное превосходство Америки само по себе не могло дать необходимых ответов на вопросы, возникшие вследствие широкого политического пробуждения, растерявшемуся миру, взбудораженной Азии, Европе, неуверенной в своей миссии, или России, находившейся в состоянии замешательства. После общественного протеста по поводу мартовского проекта документа, в его окончательной версии, официально представленной в мае, была сделана попытка учесть неблагоприятную реакцию других стран, смягчив властные интонации.

Тем не менее, документ сеял интеллектуальные семена политики, ориентированной на односторонние преимущества и превентивные действия, которая сформировалась десятью годами позже. Но авторы рабочего проекта, бывшие в 1992 году чиновниками среднего уровня, вновь появились в качестве представителей министерства обороны и Совета национальной безопасности, а их главный инициатор, министр обороны Чейни, предстал в 2001 году уже как вице-президент Соединенных Штатов. Однако в 1992 году понятие нового мирового порядка признавалось только на словах, и, таким образом, окончательный документ, как бы успокаивая всех и вся, подтверждал обязательства США перед существовавшими союзами и намерение расширять сотрудничество с государствами, которые раньше рассматривались как противники.

Несмотря на эти изменения, определяющая характеристика документа, сформулированная более четко в проекте, но нашедшая отражение и в окончательном варианте, делала упор на силу Америки и на ее обязательства в традиционном понимании. Авторы уделили много внимания тому факту, что распределение сил в мире изменилось с исчезновением Советского Союза, но как новые возникающие параметры глобальной политики, так и возможности внести новое содержание в существующие международные институты, ослабленные холодной войной, были проигнорированы. После окончания холодной войны мир ждал чего-то более целенаправленного, более драматического, более зримого. Одна только сила не могла больше сдерживать пробудившиеся устремления народов, которые хорошо знали, что именно им не правится, по чьи желания были куда более смутными, противоречивыми и подверженными манипулированию ложными пророками.

Короче говоря, главный недостаток Джорджа Г. У. Буша состоял не в том, что он сделал, а в том, чего он не сделал. Он оставил пост президента, завоевав беспрецедентное уважение во всем мире. И он заслужил его. Но в качестве глобального лидера он не использовал имевшиеся у него возможности сформировать взгляд на будущее или оставить обязывающее понимание направления развития. Исторический момент требовал нового представления о мире в целом и решительного политического вмешательства США на Ближнем Востоке. Он требовал резкого структурного обновления в глобальном масштабе, подобного тому, который последовал за Второй мировой войной, с учетом новых возможностей международного сотрудничества, охватывающего Россию, Китай и другие новые государства. Окажись Буш переизбранным на второй срок, у него не было бы ясной картины будущего и немногое было намечено.

Роберт Браунинг писал: «Предел человека должен быть больше того, что он имеет, иначе для чего же Небо». К 1992 году добившийся замечательных успехов дипломат и победоносный воин превратил свой многообещающий призыв к новому мировому порядку в переиздание более знакомого старого имперского порядка.

4. Бессилие благих намерений

(и цена потворства собственным слабостям)

Нет больше разделения между внешним и внутренним — есть мировая экономика, мировая окружающая среда, мировой кризис распространения СПИДа, мировая гонка вооружений — они затрагивают всех нас.

(21 января 1993 г.)

На заре XXI века свободный народ должен теперь избрать путь для формирования институтов информационной эры и глобального общества.

(20 января 1997 г.)

Сегодня мы должны усвоить неумолимую логику глобализации.

(26 февраля 1999 г.)

Глобализация — это нечто, от чего нельзя остаться в стороне, что невозможно остановить. Это экономический эквивалент силы природы, как ветер или вода.

(17 ноября 2000 г.)

Поезд глобализации невозможно повернуть вспять.

(8 декабря 2000 г.)

В отличие от своего предшественника, президент Билл Клинтон обладал глобальным видением. Исторический детерминизм, свойственный концепции глобализации, превосходно сочетался с глубоким убеждением Клинтона в том, что Америка, для того чтобы подтвердить свое наименование «незаменимой глобальной державы», должна также обновить и саму себя. Внешняя политика для Клинтона была в основном продолжением внутренней. Через несколько лет он вспоминал, как был удивлен тем, что президент Буш в ходе предвыборной кампании 1992 года уделял так мало внимания внутренним делам. Вся страна видела, как однажды во время президентских дебатов Буш нетерпеливо поглядывал на часы Казалось, что внутренние вопросы нагоняли на него скуку. Это впечатление помогло Клинтону формировать свою предвыборную стратегию и политику в период его президентства.

Внутреннее обновление стало, таким образом, центральной задачей первого президентского срока Клинтона. Но поскольку внешние дела нельзя было игнорировать, Клинтон сделал акцент на глобализацию, придав ей удобную формулу, соединяющую внутренние и внешние дела в единую, совершенно очевидно взаимосвязанную задачу, а это как бы освобождало его от обязанности определять и проводить четко сформулированную, строго определенную внешнеполитическую стратегию. Поэтому глобализация стала темой, которую Клинтон проповедовал с апостольской убежденностью как дома, так и за границей. Во время визита во Вьетнам в ноябре 2000 года он назвал глобализацию «экономическим эквивалентом силы природы», а несколькими месяцами раньше он заявил, выступая в Думе России, что «глобализация — эго черта, определяющая сегодняшний мир».

Относительное снижение международных дел в ряду приоритетов политики Клинтона весьма четко подчеркивается (хотя, вероятно, и непреднамеренно) поразительным контрастом между мемуарами Джорджа Г. У. Буша и Клинтона. Почти шестисотстраничный том Буша, написанный вместе с его советником по национальной безопасности, посвящен — с вполне обоснованной гордостью за достижения авторов — исключительно внешним делам. Даже о вполне заслуживающей упоминания армейской службе Буша во время войны в мемуарах не говорится ничего. Клинтон же (на 1008 страницах!) написал длинный отчет о своей жизни, тактично-осторожный в некоторых личных вопросах, в котором восьмилетнее руководство внешней политикой второго глобального лидера в истории изложено в довольно поверхностном обобщении, занимающем всего около 15 процентов всего объема книги. Даже госсекретарь Клинтона во время его второго срока, гораздо более активная и напористая, чем ее предшественник, посвятила относительно большую часть ее собственных мемуаров воспоминаниям, не относящимся непосредственно к внешнеполитической стратегии и ее осуществлению.

Перефразируя знаменитый афоризм Клаузевица «война есть продолжение политики другими средствами», можно сказать, что Клинтон, в отличие от Буша, действительно рассматривал внешние дела как продолжение внутренней политики. Это отразилось и на внешнеполитических решениях, принимавшихся при нем, и на подборе главных фигур, занимавшихся внешней политикой. Уже первые сделанные Клинтоном назначения советника по вопросам национальной безопасности (Энтони Лейк), государственного секретаря (Уоррен Кристофер) и министра обороны (Лес Аспин) создавали двойственное представление: его команда была явно либеральной по своим взглядам, проявляла внимание к гуманитарным вопросам, была восприимчивой в отношении проблем внутренней политики, но не была склонна к персональной, бюрократической или военной зацикленности. Лейк был особенно озабочен углублением гуманитарного кризиса в Африке. Кристофер, значительно старше Клип тона по возрасту, пользовался большим уважением как человек, избегавший подчеркивать свое положение и известный своей общительностью (в Вашингтоне о нем в шутку говорили: «он у нас такой жизнелюб»), Аспин был опытным политиком, хорошо знавшим внутренние вопросы, с быстрым и ищущим умом, но не имел опыта в стратегическом планировании или в решении крупномасштабных организационных проблем. Ни все вместе, ни в отдельности они не имели желания торопить президента с разработкой программы внешней политики.

Во втором сроке с небольшим запозданием произошли некоторые изменения. К тому времени президенту пришлось заниматься делами более интенсивно, и его внешнеполитическая команда активизировала свою деятельность. Новым советником по национальной безопасности стал Сэнди Бергер, политически искушенный приятель Клинтона еще со школьных лет и поэтому более уверенный в себе и энергичный. Новый госсекретарь Мадлен Олбрайт была решительной сторонницей расширения НАТО и внесла более четкую геополитическую ориентацию в деятельность СНБ с упором на Европу В последующем, когда югославский кризис вылился в крупномасштабное насилие, эта ориентация сыграла важную роль. Билл Перри, ставший министром обороны еще в период первого президентства, был известным специалистом в военных вопросах. Во время второго срока его сменил Билл Коэн, бывший сенатор-республиканец, который до некоторой степени придал работе в сфере обороны и национальной безопасности двухпартийный оттенок.

Еще более заметные различия по сравнению с президентством Буша произошли в механизме управления. Характерной чертой стиля Буша было управление сверху по вертикали, осуществлявшееся узким кругом лично известных президенту лиц под его непосредственным контролем или под контролем «второю я» президента его сдержанного и осторожного советника по вопросам национальной безопасности. Нельзя даже представить стиля более отличного от стиля Буша, чем тот, который ввел Клинтон. Он нарушал большинство принятых правил, и его было даже трудно охарактеризовать. Обсуждения внешнеполитических вопросов в Белом доме при Клинтоне больше походили на то, что немцы называют «кафеклатч» обменом сплетнями, чем на процедуру принятия политических решений высокого уровня. Они выливались в долгие совещания без строгой повестки, редко начинавшиеся и редко кончавшиеся в назначенное время, с неожиданным появлением на них в качестве участников различных сотрудников аппарата Белого дома. Некоторые занимались главным образом внутренними вопросами и присутствовали на заседаниях СНБ по собственному желанию, произвольно включаясь в обсуждение вопросов внешней политики. Президент, особенно в течение первого срока, скорее был одним из участников, чем руководителем с решающим голосом, и когда совещание наконец заканчивалось, часто оставалось неясным, какие же решения были приняты и были ли они вообще приняты. Это делало трудной жизнь советника по национальной безопасности, потому что не было уверенности, что последуют необходимые скоординированные действия по выполнению решении.

Колин Пауэлл, бывший при Клинтоне председателем Комитета начальников штабов, вкратце сказал об этом Дэвиду Роткопфу, который в обстоятельном очерке о системе СНБ, озаглавленном «Управляя миром», писал: «Если вы, например, прилетели с Марса и не знаете, кто есть кто, то вы включились бы в разговор, не зная, кто является президентом». Пауэлл описал атмосферу просто: «Как будто мы были в кафе». И хотя со временем все это улеглось и приняло более обычную форму, другие высшие чиновники все же вспоминают, что даже в течение второго президентского срока Клинтона на заседаниях по внешней политике не было доминирующего голоса. Ни президент, ни вице-президент, ни советник по национальной безопасности, ни государственный секретарь не брали на себя этой функции. Личные влияния были очень изменчивы, и проистекавший отсюда бюрократический разброд так и не удавалось полностью преодолеть. Новообразованный Национальный экономический совет (НЭС), в противоположность СНБ, работал в более четком и профессиональном режиме, возможно, вследствие того, что внешняя политика казалась сферой, в которой каждый может высказать какое-то мнение, в то время как вопросы экономики и финансов доверены лишь посвященным. Во главе Совета был поставлен ответственный представитель на министерском уровне и с четкими полномочиями, и это сразу дало результат, когда администрация Клинтона столкнулась с финансовым кризисом в Мексике и Юго-Восточной Азии.

Приоритетность внутренних вопросов и понимание внешней политики как продолжения внутренней имело и существенный побочный эффект: Конгресс, подвергавшийся все усиливающемуся давлению лоббистов внешней политики, имевших зарубежные связи, расширил свои попытки законодательного регулирования внешней политики. Нельзя сказать, что это было чем-то совершенно новым. В прошлом, особенно когда внешняя политика формировалась на двухпартийной основе, исполнительная власть время от времени вступала в контакт с Конгрессом, чтобы создать законы, способствующие достижению внешнеполитических целей США и усилению переговорного механизма исполнительной власти путем кажущегося ограничения ее прав. В период после вьетнамской войны акцент переместился на законодательную власть, что имело целью возложить на власть исполнительную специфические задачи, решения которых добивалось внешнеполитическое лобби, или просто ограничить свободу действий исполнительной власти. Такая тенденция отмечалась и в 90-е годы, и она сохранилась до настоящего времени, проявив себя в принятии серии законодательных актов под энергичным давлением весьма влиятельных лоббистов, продвигавших внешнеэкономические вопросы, в которых заинтересована та или иная этническая общность, но которые не отражают точки зрения Белого дома или Государственного департамента. Наиболее активными и наиболее успешными из них были израильско-американское и кубинско-американское лобби, имевшие ресурсы для того, чтобы добиться желаемых изменений при решении вопросов распределения Конгрессом финансовых средств и обеспечения большой избирательной поддержки в двух главных штатах Нью-Йорке и Флориде.

Все более осложняя процесс принятия внешнеполитических решении, отчасти пользуясь упрощенным оптимистическим взглядом Клинтона на положение в мире, Конгресс, средства массовой информации и заинтересованные лоббисты периодически организовывали пропагандистские кампании, избирая в качестве мишени тех, кто мог бы быть назван американским «врагом юда». Кампании в прессе сопровождались враждебными резолюциями Конгресса и речами, также избирая в качестве мишени, например, Ливию, затем Ирак, затем Иран, затем Китай и всякий раз подчеркивая угрозу для Соединенных Штатов, якобы исходящую от каждой из этих стран. Это был парадокс: объективно безопасная и мощная Америка, выигравшая холодную войну, занималась поисками глобальных демонов, чтобы оправдать свою субъективную уязвимость, возникшую на благодатной почве страхов, ставших столь навязчивыми после 11 сентября.

Проблема, с которой столкнулся Клинтон и возникновению которой он косвенно способствовал, полностью так и не решив ее, состояла в том, что мир после холодной войны не был столь благополучным, каким он изображался в бодрых детерминистских представлениях о глобализации. Но, отдавая должное Клинтону, следует отметить, что весьма изменчивое состояние в мире делало очень трудным четкое определение приоритетов во внешней политике и выявление основных геополитических угроз. В отличие от Буша Первого, в критических ситуациях, с которыми столкнулся президент Клинтон, не было явного преобладания добра или зла, как это происходило в ходе смертельного кризиса советского блока и Советского Союза или вследствие вызывающего акта агрессии, совершенного вторжением Саддама в Кувейт.

Вместо этого Клинтон оказался перед рядом самых различных и в то же время иногда пересекающихся проблем, мирных и немирных, отражавших все более тревожные и доходившие до кипения ситуации в мире, которые возникли вслед за американо-советской холодной войной. Возникло два новых явления, отсутствовавших в период президентства Буша. Помимо многочисленных сложных кризисов, происходивших в отсутствие подлинно глобальных вызовов, нижеприведенная хронология дает представление о более конструктивных внешнеполитических инициативах США в сфере глобальных проблем, выходивших за пределы традиционной сферы силовой политики.

Международная хронология январь 1993-го — декабрь 2000 года

1993. После обвинений в обмане общественного мнения, предъявленных МАГАТЭ Северной Корее, ее намерение иметь ядерное оружие становится очевидным. Соединенные Штаты начинают длительный процесс расширения НАТО, в то время как Маастрихтский договор устанавливает этапы трансформации Европейского сообщества в Европейский Союз. Предпринимается попытка взорвать Всемирный торговый центр в Нью-Йорке. Вспыхивает насилие в Боснии. После кровопролитных столкновений миротворческие войска США выводятся из Могадишо в Сомали. Соглашения в Осло кажутся признаком продвижения вперед в урегулировании израильско-палестинских отношении.

1994. Благодаря энергичным законодательным усилиям Клинтона вступает в действие Соглашение о североамериканской зоне свободной торговли (НАФТА). В феврале НАТО начинает наступательные действия в Боснии. Россия неофициально включена в «Большую семерку» ежегодную встречу на высшем уровне главных промышленно развитых демократических государств. США предоставили Китаю статус наиболее благоприятствуемой нации. Разгораются страсти вокруг вопроса о стремлении Северной Кореи к обладанию ядерным оружием, но в октябре США и Северная Корея заключают Рамочное соглашение о взаимных уступках. В сентябре Клинтон убеждает Россию в необходимости расширения НАТО. В этом же месяце США направляют миротворцев на Гаити, в то время как в Руанде продолжается никем не пресекаемый геноцид. В конце года Россия начинает войну в Чечне.

1995. Учреждена ВТО. В результате заключения соглашения с Россией о строительстве АЭС в Бушере Иран наряду с Северной Кореей становится источником угрозы распространения ядерного оружия. В Израиле убит премьер-министр Рабин. В Тайваньском проливе произошло первое из двух столкновений Японии с Китайской Народной Республикой. В администрации Клинтона достигнут неофициальный консенсус по вопросу расширения НАТО на восток. Россия заявляет энергичный протест в связи с началом воздушных бомбардировок Боснии авиацией НАТО, но военная интервенция приводит в ноябре к Дейтонскому соглашению и прекращению военных действий в Боснии.

1996. США подписывают Договор о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний. Происходят первые официальные двусторонние американо-северокорейские переговоры. Второе столкновение в Тайваньском проливе заканчивается мирной «ничьей» и укреплением союза между США и Японией. Талибы захватывают Кабул. Накануне выборов в американский Конгресс Клинтон делает публичное заявление, выражая намерение расширить НАТО.

1997. Смерть бывшего лидера Китая Дэн Сяопина. Гонконг возвращается Китаю. В мае подписан Основополагающий акт о взаимоотношениях между Россией и НАТО. Шестью неделями позже Польше, Чешской Республике и Венгрии направлено официальное предложение о присоединении к НАТО. Пакистан заявляет о потенциальной возможности стать ядерной державой. Разражается азиатский финансовый кризис. Подготовлен Киотский протокол о снижении выбросов окиси углерода в атмосферу, но Сенат США девяносто пятью голосами при отсутствии воздержавшихся или голосов «против» одобряет оговорки к нему.

1998. Россия формально вошла в «Большую восьмерку». США предприняли карательную бомбардировку Ирака. Индия и Пакистан провели у себя испытания ядерных бомб. Переговоры между Израилем и палестинцами, проходившие под эгидой США в Вай-Ривер, дали незначительные результаты. «Аль-Каида» совершила нападение на посольство США в Восточной Африке. США ответили бомбардировками Афганистана и Судана. Япония и Китайская Народная Республика приняли совместную декларацию о достигнутом примирении. США подписывают Киотский протокол, но он не представлен в Сенат для ратификации.

1999. НАТО ведет кампанию, направленную на изгнание Сербии из Косово. Происходит формальное расширение НАТО. Международные силы с участием США устанавливают мир в Восточном Тиморе. Сенат США отвергает Договор о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний. Русское наступление в Чечне — начинается вторая чеченская война. Президент России Ельцин уходит в отставку. Международная агитация против глобализации усиливается. Индекс Доу Джонса превышает 10 000. В США распространяются страхи сбоя компьютерных систем с наступлением нового тысячелетия.

2000. Владимир Путин избран президентом России. Начинается вторая интифада. Умирает президент Сирии Асад. «Аль-Каида» совершает нападение на американский военный корабль «Коул». Визит государственного секретаря США в Северную Корею, а заместитель Ким Чен Ира посещает Вашингтон. Начало резкого падения фондового рынка США. Длительное время откладывавшийся второй раунд переговоров в Кэмп-Дэвиде, проведение которого намечалось накануне президентских выборов в США, завершается провалом. В конце декабря Клинтон подписывает Римский статут Международного Суда, но отмечает, что не намерен представлять его на одобрение Сената.

Формирование будущего

Молодость, ум и красноречие Клинтона, так же как и его ярко выраженный идеализм, сделали его превосходным символом доброй, но всемогущей Америки, признанной мировым лидером. Он предложил миру то, что Буш не мог или не успел предложить: привлекательную картину будущего. Под воздействием картины истории, нарисованной Клинтоном в розовых тонах, и неопровержимой логики глобализации гонка вооружении должна была бы уступить дорогу контролю над вооружениями и ядерному нераспространению, война — сохранению мира и национальному строительству, соперничество между странами организованному глобальному сотрудничеству, основанному на наднациональных правилах поведения.

Даже если Клинтон переоценил и мифологизировал благотворный эффект глобализации, он все равно, повышая свой авторитет, подтвердил новые глобальные возможности, открывающиеся Америке. Придав этому подтверждению красноречивую риторическую форму, помогавшую узаконить в международном общественном мнении новый сверхдержавный статус Америки, Клинтон создал привлекательный образ молодого лидера, восприимчивого к технологическим и экологическим проблемам, стоящим перед человечеством, которое сознает моральную ущербность глобального статус-кво и готово мобилизовать человечество на совместные усилия для того, чтобы вместе решить проблемы, не поддающиеся решению отдельными странами.

Исчезновение Советского Союза с его приверженностью к глобальному идеологическому единообразию открывало Клинтону три существенные возможности для реализации его программы упрочения глобальной безопасности и сотрудничества:

• Во-первых, это создавало условия для более широких американских и российских инициатив в ограничении гонки вооружений между двумя государствами, которая так много лет истощала возможность использования средств на социальные цели, усиливая международную напряженность. Менее антагонистические отношения позволяли ввести более эффективные ограничения на испытания, производство и распространение ядерного оружия.

• Во-вторых, исчезновение биполярного мира делало возможным создание более широкой глобальной системы совместной безопасности. Начало ей могло бы быть положено более решительными мерами, препятствующими распространению ядерного оружия среди все большего числа стран.

• В-третьих, конец разделения Европы означал, что теперь может появиться более обширная и жизнеспособная Европа, тесно связанная с Америкой узами Атлантического сообщества. И это богатое демократическое сообщество могло бы стать внутренним политическим и экономическим ядром, генерирующим глобальное сотрудничество.

Администрация Клинтона стремилась использовать все эти три возможности, но с различными результатами. Некоторые цели оказались слишком амбициозными, и их риторика выходила за пределы возможного. Достижение других наталкивалось на укоренившееся наследие прошлого, которое выявилось после прекращения холодной войны. Возникали проблемы и в связи с тем, что способность президента воодушевлять и руководить падала из-за личных трудностей и вследствие нежелания Америки преодолеть свои социальные привычки к самоудовлетворению и пойти на некоторое ограничение национального суверенитета, которое она ожидала со стороны других.

Развал советской сверхдержавы и экономический провал в России создали особенно благоприятные условия для достижения первой цели сдерживания гонки вооружений между Соединенными Штатами и Россией. Сначала здесь был заметен реальный прогресс. Программа Нанна-Лугара выделяла финансовые средства для консолидации советского ядерного арсенала в пределах территории самой России. Начатая в последний гол президентства Буша и завершенная в 1996 году, эта программа позволяла избежать появления Украины, Белоруссии и Казах стана в качестве стран, обладающих ядерным оружием. Трудно даже представить себе, как бы выглядела безопасность Европы десять лет спустя, если бы эти три страны превратились в ядерные державы.

Второй Договор об ограничении стратегических наступательных вооружений, заключенный с Россией в 1993 году, также предусматривал существенное снижение ядерных арсеналов Америки и России и означал еще один важный шаг к прекращению гонки вооружений, продолжавшейся более сорока лет. Примерно через год за ним последовал и Договор о взаимном перенацеливании ракет, еще более снизивший страх перед разрушающим обменом ядерными ударами. Были предприняты шаги к обеспечению безопасности российских сооружений для хранения ядерных боеголовок и других ядерных материалов. Более того, тысячи единиц ядерного оружия и систем доставки были дезактивированы и демонтированы. Соединенные Штаты также добились обязательства Украины присоединиться к Договору о нераспространении в качестве государства, не имеющего ядерного статуса, в обмен на увеличение экономической помощи.

Украину также удалось убедить расторгнуть заключенный в последние дни существования Советского Союза контракт с Ираном о строительстве ядерного реактора в Бушере. Однако Соединенные Штаты в последующем не выполнили своего обещания о компенсации украинскому заводу в Харькове, которому пришлось отказаться от строительства реактора в Иране. Вопрос этот еще более осложнился в начале 1995 года, когда Россия договорилась с Ираном о завершении частично уже построенного объекта.