Бескрылый ангел

— Нет, все останется по-прежнему.

— Премного благодарна! Удивлен, что прочитала твои мысли? Ты бы все равно вернулся ко мне. Мы похожи с тобой. Оба живем одним днем, как мотыльки. И никто не понимает тебя лучше, чем я. Ты ведь не любишь меня. Просто тебе приятно проводить со мной время. К тому же, тебе льстит мысль, что жена владельца «Звездного Эльфа», твоего главного соперника, — твоя любовница. Ведь я права?

Вячеслав нахмурился и ничего не ответил.

Из входа в диско-зал полился ровный розовый свет, потом — лазурно-голубой, вибрирующий, как морские волны.

— Хотите перенестись в прошлое? — спрашивал завораживающий низкий женский голос.

— Да-а-а!.. — визжал зал.

— Сейчас на ваших глазах со дна океана поднимется таинственная Атлантида.

— Пойдем посмотрим, — предложила Карина.

— Иди одна, — мрачно ответил Вячеслав. — Меня не интересуют дешевые спецэффекты.

— Вот как? — бывшая Королева Звездных Эльфов лукаво повела бровью. — Зачем же ты тогда пришел сюда? Сравнить «New-Атлантиду» и «Манго»? Хотел позлорадствовать, а теперь боишься оказаться в нокауте? — Карина вспорхнула со стула и легкой походкой направилась в диско-зал.

Зал был переполнен танцующими. Впрочем, слово танцующими следовало бы взять в кавычки, потому что из-за тесноты, царившей на танцполе, можно было позволить себе только слегка переступать с ноги на ногу или, в лучшем случае, подпрыгивать на месте.

Карина остановилась у входа. Даже она, знавшая изнутри многие сложные спецэффекты, так популярные в «Звездном Эльфе», была удивлена увиденным.

Создавалось впечатление, что весь диско-зал до самого потолка был заполнен голубоватой морской водой. Играющий свет имитировал волны океана.

И вот вода в миражном океане начала убывать, оставляя залитое солнечно-золотистым светом пространство. И когда призрачный океан почти иссяк, в ослепительном золотом сиянии начали вырисовываться очертания таинственных голубых башен, поднимающихся из воды.

Зал взорвался криками и аплодисментами.

Когда Карина вернулась к Вячеславу, тот был уже изрядно пьян.

— Празднуешь успех «New-Атлантиды»? Не слишком ли ты рано сдался? — Карина заглянула в мутные глаза Вячеслава. — Вот если бы объединить «Манго» и «Звездный Эльф» в один большой клуб… Жаль, что ни тебе, ни тем более моему мужу самолюбие не позволит признать превосходство «New-Атлантиды» и собственное поражение…

Вячеслав наполнил бокал.

— Мне нечего признавать. «Манго» — лучший клуб… Еще один бокал, — обратился он к официанту и, когда его просьба была исполнена, протянул Карине сосуд с янтарным вином, — За то, чтобы «New-Атлантида» поскорее пошла ко дну!

Глава 6

Домик у моря

Родители Вячеслава, Артур Валентинович и Любовь Андреевна, жили на берегу Балтийского моря, недалеко от небольшого старинного городка. Мария не видела Вячеслава уже больше трех месяцев. Из недолгих телефонных разговоров с мужем она поняла, что у него проблемы с «Манго» и он очень занят. Мария давно простила мужу измену и скучала по нему, но не торопилась с возвращением в К. Здесь, вдали от города, подарившего ей крылатого ребенка, в живописном домике с высокой резной крышей и русалками на ставнях, рядом с жизнерадостными родителями Вячеслава, обожавшими внука и невестку, и крылья, и слепая нищенка казались Марии странным полузабытым сном. Почти четыре месяца она просыпалась в спокойной уверенности, что новый день принесет только приятные неожиданности, и не заметила, как наступил август. Август, непредсказуемый и величественный, с первыми холодными слезами дождя и первыми желтыми листьями, нарушающими темную зелень крон, предчувствующих яркую осеннюю седину, с последними восхитительно-нежными вечерами, которым лето, предвидя неминуемое увядание, придает особое очарование, блистающее великолепие, которое, кажется, будет длиться вечно. Волшебный, ослепительный август, красивая агония лета, волнующее предзнаменование осени.

И этот день, а вернее, надвигающийся вечер обещал быть приятным, ведь сегодня…

— Сегодня особый день. Праздник Белой Дамы. Я не рассказывала вам эту легенду? Нет? Вот увидишь, это необыкновенный праздник! А когда взойдет луна, появится призрак Белой Дамы, — щебетала Любовь Андреевна, пока Мария заканчивала туалет Марка. В легком светло-голубом комбинезоне он был похож на маленького златокудрого ангела. Сама же Мария оделась просто и элегантно — в длинное черное платье с декольте и белой накидкой. Любовь Андреевна — с лоском — в переливающийся розово-фиолетовый костюм, идущий к ее пепельным распущенным волосам. Артур Валентинович — под стать жене — в серый с металлическим блеском.

— Призрак? — насторожилась Мария. — Но Марк может испугаться. Может, мне с ним лучше остаться дома?

— Нет, — решительно запротестовали в один голос Артур Валентинович, Любовь Андреевна и Марк, и белый начищенный автомобиль покатил по извилистому асфальту дороги.

Было еще светло, но около крепости уже образовалась праздничная толпа из репортеров и охотников за автографами, поджидающих звезд, туристов и фотографов, запечатлевающих на фотопленках и видеокассетах отреставрированные осколки прошлого, и просто романтиков и зевак, заполняющих оставшееся до начала празднества время поглощением черничного эскимо с шоколадно-молочным коктейлем, мятных пирожных с соком из тропических фруктов и крабовых палочек с пивом.

Августовское солнце лениво и нежно освещало темно-зеленую листву, как бы дразня предвечерний город, и словно говорило: «Сейчас я скроюсь. Сейчас я скроюсь. Но если вы меня очень попросите, то, может быть, я останусь еще ненадолго». И ветер, и потемневшая на склоне лета трава, и астры, и старинные стены тихо шептали: «Останься, останься». И солнце, упоенное этой всеобщей любовью, жмурилось от полноты счастья и в благодарных порывах оставляло на траве, клумбах и серых каменных глыбах золотисто-розовые поцелуи. И, может быть, в блеске предзакатного солнца старая крепость, превращенная в музей, с грустью вспоминала прошлое, бывшее когда-то настоящим.

Любовь Андреевна остановилась у больших железных ворот, напротив пустыря, заполненного в этот праздник аттракционами и смехом.

— Я обещала рассказать вам о Белой Даме… — обратилась она к Марии и Марку. — Кажется, это произошло на самом деле.

Когда-то эти изъеденные временем и залеченные реставраторами развалины были мужским монастырем.

Восемь веков назад по нему в задумчивости бродил монах, пылкий юноша, спрятавший жар своего сердца под черной рясой. Он еще свято верит, что все земное чуждо ему, что его крылатая душа и красивое сильное тело принадлежат одному только Богу. Но однажды в душе юноши смолк хор ангельских голосов, померкли нимбы. Их затмил земной ангел с невинно-голубым взглядом и мягким сиянием длинных золотых волос. Он увидел ее здесь, на лугу. Она пасла гусей и, беззаботно напевая, собирала цветы. Монах зачарованно смотрел на златовласое, голубоглазое создание. Господи, как совершенно твое творение! Кровь прилила к щекам юноши. Девушка перестала петь и с удивлением и любопытством смотрела на подошедшего к ней совсем близко юношу-монаха с одухотворенным лицом. От восторженного, пылающего взгляда юноши она опустила глаза и смущенно порозовела. Легкий ветерок перебирал их волосы, раздувал складки одежды. А на горизонте в предзакатном сиянии ветер играл крыльями мельницы. Девушка засмеялась и убежала. Но на следующий день снова пришла на луг, зная, что юноша-монах тоже будет там. Так продолжалось целый месяц. Девушка и монах подолгу смотрели друг на друга, между ними не было произнесено ни слова, но тем сильнее было очарование.

Конец этим безмолвным встречам положил настоятель монастыря. Прогуливаясь по окрестностям обители, он увидел вдали черную монашескую рясу и золотые косы. Опасаясь, что влюбленные заметят его, аббат спрятался за толстым дубом. Улыбнувшись на прощание, златовласая красавица сорвала цветок ромашки и протянула его монаху. Юноша долго смотрел вслед возлюбленной, а потом, прижимая ромашку к губам, направился к монастырю. Он все еще видел перед собой нежное лицо в ореоле золотых волос. Божественное видение было внезапно разрушено: из-за дерева показалось пылающее лицо настоятеля:

— Недостойный, как ты посмел нарушить святой обет? Ты совершил… — Настоятель поперхнулся словом. — Гнусное грехопадение. Никакое раскаяние не спасет тебя от расплаты! Ты будешь гореть в аду!

В маленьких глазках отца церкви засверкали мстительные огоньки.

После визгливого тенора аббата мелодичный баритон юноши-монаха звучал еще красивее:

— Мне не в чем раскаиваться. Я не нарушал обета. Я не совершал грехопадения.

Услышав спокойный ответ юноши, настоятель монастыря еще больше распалился от гнева:

— Лжешь, несчастный! Вот, вот доказательство твоего греха!

Настоятель выхватил из рук юноши ромашку, с презрением отбросил ее.

Юноша бережно поднял цветок:

— Святой отец, я не сделал ничего дурного. Ведь это Бог послал мне эту любовь. Значит, она так же священна, как и вера.

Настоятелю приходилось слушать исповеди в грехах, подчас самых грязных и гнусных. Но это… это было уже слишком.

— Да как ты смеешь прикрываться Богом! Ты, жалкий отступник! Ты обманул, ты предал Бога! Ты будешь гореть в аду! — аббат судорожно сжал маленькие кулачки и поднес их к своему пылающему лицу.

Юноша с жалостью посмотрел на священнослужителя.

— Я не отрекался от Бога. Раньше в моем сердце была одна любовь, теперь их стало две. И я не знаю, какая из них чище.

— Несчастный грешник! Ты поддался искушению дьявола, и у тебя даже не хватает духа покаяться во грехе! Гордыня затмила твой разум.

На другой день девушка с золотыми волосами так и не дождалась своего возлюбленного монаха. Нет, он не мог разлюбить ее… С ним что-то случилось. Но что? Смерть? Нет! Она бы сразу почувствовала это. Не пришел юноша в рясе и на следующий день. «Иди к нему! Больше нельзя медлить!» — настойчиво твердила любовь. Идти! На как? Разве возможно женщине войти в мужскую обитель? Ну конечно! Она сошьет черную рясу. Такую же, как у него. От этой мысли стало весело и страшно. Но как быть с длинными золотыми локонами? Что может быть проще! Девушка радостно засмеялась. На перевернутой вверх дном корзине лежали огромные ножницы для стрижки овец…

…Августовское солнце нежно ласкало темно-зеленые листья, скользило трепетно-заботливыми лучами по прохладной траве и обрывистым крышам, заглядывало в мутные окна, звало, обещало, торопило… Оглянувшись на свой дом, девушка почувствовала прилив нежданной грусти. Нет, уже слишком поздно о чем-либо раздумывать и о чем бы то ни было сожалеть. Назад дороги нет. И, боясь еще раз обернуться, переодетая пастушка побежала вдоль узкой улицы, устланной соломой и исполосованной колесами телег.

Солнечные лучи медленно скатывались по плющу, спускавшемуся по серой стене монастыря, и пытались отогнать надвигающийся вечер, раскрашивая холодные камни прозрачной позолотой.

Юноша сидел в прохладной полутьме кельи на низкой скамье и жадно ловил взглядом золотистый поток предвечерних лучей, проникавших в высоко расположенное окно. Скоро они окрасятся в розовый цвет и, озарив безмятежное небо ярким заревом, погаснут. А потом будет ночь.

В руке монах держал увядшую ромашку. Где сейчас та, чья рука прикасалась к этому цветку? Увидеть бы ее еще хоть раз. Хотя бы раз, один-единственный раз… И это мучительное чувство голода… Третий день без еды и золотистого сияния ее волос… Юноша бросил тоскливый взгляд на кувшин с водой, уныло стоявший в углу. Серые стены запертой кельи давили с четырех сторон. А за этими каменными стенами — бесконечное небо, предзакатное солнце… И златовласая девушка. Где она, там любовь. А где любовь, там и Бог. В этих серых стенах больше нет Бога. Есть только настоятель. Скоро он снова подойдет к двери. Спросит: «Готов ли ты покаяться, сын мой?» Но в чем? В том, что познал совершенство? В том, что познал любовь?

В обители царил покой. Монахи еще не вернулись с работы. На скамье перед часовней дремал старый, невысокий, тучный человек, облаченный в роскошную ризу — настоятель монастыря.

Юноша поднялся со скамьи, подошел к двери и с силой толкнул ее. Дверь осталась глухой к его отчаянию. Нечего было и думать о том, чтобы взломать ее. А окно слишком узко и мало: в него едва ли протиснется трехлетний ребенок. И, обречено вздохнув, юноша-монах подошел к прорези окна, в которую сочились, дразня, лучи предзакатного солнца. Темно-зеленый закат лета в ореоле предвечернего сияния звал монаха, как будто не знал о каменных стенах, преграждавших путь к свободе. Легкие дуновения ветерка пьянили и тоже звали, звали к тому прекрасному, что до сих пор было скрыто от юноши. И как только может спать настоятель, когда навсегда уходит такой восхитительный летний день?.. А кто этот монах, так странно озирающийся по сторонам?.. Внезапная догадка озарила сознание юноши.

Девушка совсем близко подошла к каменной стене и в нерешительности остановилась, раздумывая, куда идти дальше. К ногам ее упал увядший цветок ромашки. Радостный вздох, и голубые глаза встретились с глубоко-карим взглядом монаха. Он будет с ней! Он убежит с ней из монастыря!

Человек на скамье встрепенулся ото сна, помотал головой, чтобы прогнать остатки видений и потянулся, лениво возвращаясь к действительности. На грани сна и яви он увидел ускользающую тень в рясе. Розовое сияние заката уже слегка тронуло небо. Колокола, наполнив чуть прохладный воздух восторженным волнующе-умиротворенным гулом, звали к вечерней молитве. Молчаливой толпой монахи возвращались с работ. Мысли лениво шевелились в отяжелевшем мозгу настоятеля. «Долго я проспал сегодня. Что-то хорошее снилось. Солнышко. Луг… Лучше бы не просыпаться… Покается ли он сегодня? А если нет… Господи, наставь его на путь истинный. Нет, я не хочу брать грех на душу. Сколько он протянет без еды? Но потворствовать греху — еще больший грех».

И, подкрепленный этими размышлениями, аббат лениво поднялся со скамьи и тяжелой поступью направился в сторону келий.

«Надо быть сегодня помягче, — мысленно настоятель уже готовил нравоучительную речь для заблудшего монаха. — Сын мой, готов ли ты покаяться в своем грехе? Чем больше ты упорствуешь, тем вернее губишь свою душу. Да! Именно так следует начать! Отказавшись покаяться во грехе прелюбодеяния, ты впадаешь в гордыню. А это самый страшный грех!». И настоятель монастыря, решительно подняв подбородок и поджав сухие полные губы, шагнул в темный сырой коридор. Гулкое эхо подхватило тяжелые шаги аббата.

— Сын мой, готов ли ты…

От голубого взгляда и голода юного монаха охватила эйфория. Веселое сумасшествие, не знакомое ранее. Он почти не осознавал, как в руках его оказался кувшин.

— Да, я готов!.. — бодро отозвался монах, и собственный беспечный голос вдруг показался юноше чужим и незнакомым, а от железного скрипа засова мятежное сердце бешено забилось.

Холодный поток — в лицо и звук удаляющихся шагов… Опомнившись от неожиданности и вытирая лицо рукавом ризы, настоятель, тяжело дыша, затрусил по длинному сырому коридору. Но тут же повернул назад. Нет, одному ему не догнать беглеца. Скорее на улицу, позвать на помощь!

Вереница монахов медленно тянулась на звон колоколов.

— Назад! Все назад! К выходу у камней! — глаза настоятеля лихорадочно блестели.

Повинуясь исступленному и вместе с тем властному голосу аббата, братья повернули назад.

Одна монашеская ряса, потом другая показались из небольшой лазейки у груды камней.

— Держите его, братья! Не дайте ему уйти! Это отступник, осквернивший имя Божье! Держите их! Держите! — тонкий голос звучал гневно и надрывно.

Монахи не двигались с места, окружив беглецов неплотным живым кольцом, сквозь которое, к ужасу настоятеля, так быстро пробирались двое в монашеских рясах, один из которых — монах, наказанный за прелюбодеяние. А другой? Кто же этот другой монах?

Аббата охватило отчаяние и страх перед безмолвным протестом братьев. Пот выступил на разгоряченном лице настоятеля, а из горла готов был вырваться крик бессилия, как вдруг…

Один из братьев толкнул переодетую пастушку прямо в грудь. Девушка тихо вскрикнула.

— Ба! — изумился монах. — Братья, да это же баба! Среди нас баба!

Монахи загудели, как потревоженный улей. Настоятель снова обрел землю под ногами.

— Держите прелюбодейку! Держите ведьму! — закричал он в гневном исступлении. — Она заклинаниями приворожила нашего брата, разлучила его с Богом. Предадим огню ведьму!

«Предадим огню ведьму!» — подхватили десятки голосов. Это еще больше распалило настоятеля. Задыхаясь от отдышки и гнева, он продолжал: «И даже это слишком легкая смерть для ведьмы, для прелюбодейки, посмевшей осквернить дом Божий. Живьем замуровать ее в стену!»

«Замуровать! Живьем! Смерть ведьме!» — подхватили голоса, и десятки рук стали подталкивать девушку и монаха к серым стенам.

«Возьмите каждый по камню»— приказал настоятель, и монахи исполнили его волю, почти ничего не оставив от каменной груды у отверстия в стене, через которое пытались убежать влюбленные.

Аббат, шедший впереди братьев, остановился у другого, главного, входа в кельи:

«Ведите их сюда. Замуруем ее напротив его кельи. Пусть будет поближе к своему возлюбленному!»

«Отпустите! Отпустите ее! Да кто вы, наконец, люди или дикие звери? Будьте милосердны!» — кричал юноша, вырываясь из рук державших его монахов.

Настоятель указал коротким пальцем на место недавнего заточения юноши-монаха.

— Уведите его! Обратно в келью! И заприте дверь на засов. Надеюсь, у тебя нет другой возлюбленной, которая придет за тобой в монастырь, — обратился он к юноше с жестокой шуткой. — Иначе ее ждет та же участь!

— Бог не простит вам этого! Слышите? Никогда! Будьте вы все…

С уст монаха готово было сорваться проклятие, но девушка мягко перебила своего возлюбленного:

— Не надо. Скоро все кончится. И мы будем вместе. Навсегда. Прости их. Что такое боль и смерть, если за ними придет любовь, — при этих словах девушка умиротворенно улыбнулась.

Прощальным звуком щелкнул холодный засов, но толстая железная дверь не могла заглушить криков и рыданий юноши.

Какое-то оцепенение охватило монахов. Нет, они не хотели смерти этой грешной девушки. Но что-то заставляло их повиноваться слепой воле настоятеля.

«Принесите раствор для скрепления камней и веревку», «свяжите ее» — равнодушно подхватывало гулкое эхо.

«Начинайте!»— приказал настоятель и первым положил камень в основание стены, за которой девушка в черном одеянии встретила мучительную смерть.

Прошло сто лет. Умер и тучный настоятель и все монахи, ставшие соучастниками этой казни. Но раньше всех умер юноша-монах, полюбивший златовласую девушку.

Августовское солнце, щедро осыпав приморский городок потоками предзакатных лучей, медленно опускалось за горизонт, уступая место вечерней заре. А потом усталое небо потонуло во мгле, усеянной миллиардами звезд.

Полная луна равнодушно освещала уснувший монастырь. Яркая праздничная толпа возвращалась с ярмарки. Впереди в одежде из травы и веток шли девушка с белым цветком в длинных волосах и темноволосый юноша, изображавшие Адама и Еву.

Адам вел за собой на цепочке лениво переваливающегося медвежонка. А из-за плеча Евы выглядывала непоседливая обезьянка. Карнавально одетые люди несли пуховые облака, в которых спали розовощекие ангелы. Из ушей и ноздрей огромной глиняной головы дьявола валил дым. Акробаты возвышались над праздничной толпой на ходулях и жонглировали зажженными факелами.

— Смотрите! — испуганно вскрикнула Лилит, показывая на окно монастырской часовни.

Факелы посыпались на землю. Дымящаяся голова покатилась по дороге. Захныкали разбуженные криками ангелы…

В ту ночь в первый раз появилась она. Белая Дама. Прозрачно-белая, в таком же призрачно-белом одеянии, освещенная царственно-одинокой луной, она опустилась на колени и молилась, молилась, молилась… О тех, которые предали ее страшной казни.

«С тех пор каждый год в День Белой Дамы люди приходят к этой крепости», — закончила Любовь Андреевна.

— От этой романтической истории у меня разыгрался аппетит. Как насчет шашлычка? — предложил Артур Валентинович.

— Лучше мороженное, — возразил Марк.

— Сейчас мы придем к вам, — предупредила Мария Артура Валентиновича и Любовь Андреевну и, увлекая за собой сына, направилась к передвижному лотку, украшенному поблескивающими в сумерках голубым, розовым и зеленым зонтиками.

Вынимая из сумки кошелек, Мария отпустила ручонку Марка. Расплатившись с мороженщицей, молодая мама протянула сыну малиновое эскимо, но Марка не оказалось рядом. «Марк! Марк!», — охваченная ледяным ужасом, Мария в поисках сына пробиралась сквозь шумную толпу. Вереница чужих лиц плыла перед глазами матери, и она с мольбой подняла глаза к звездно-лунному небу и увидела сына. Он стоял на краю плоского выступа крепости. Мария еле сдержала крик ужаса и, расталкивая толпу, стала стремительно пробираться к каменной стене. Кто-то с раздражением толкнул ее назад.

— Пустите, пустите, там мой сын, — бормотала Мария, пробираясь все ближе и ближе к крепости.