Кто все расскажет

Как я говорила, декорации и массовка в точности воспроизводят уже пережитую нами сцену, таким образом намекая, что все церемонии награждения — это привлекательные ловушки, наживкой в которых служит посеребрённый кусок осязаемой похвалы. Смертельные капканы, внутри которых — аплодисменты.

Я наклоняюсь и откручиваю крышку очередного термоса. Не того, где налит чёрный кофе; не того, который наполнен холодной водкой, и не того, что гремит таблетками валиума подобно маракасам в руках Кармен Миранды. Нет, из этого термоса я извлекаю тонкую стопку плотно скрученных в трубку листов бумаги. На каждом из них стоит заголовок: «Слуга любви». Третья версия. Протягиваю страницы мисс Кэти.

Она щурится на печатные буквы, трясёт головой:

— Без очков ни черта не понятно. — И протягивает бумагу обратно: — Прочти сама. Хочу знать, какая смерть меня ждёт…

Зал неожиданно взрывается громом рукоплесканий.

АКТ II, СЦЕНА ШЕСТАЯ

— «В день, когда ей предстояло изжариться насмерть в ужасных мучениях, — читает мой голос за кадром, — обворожительная Кэтрин Кентон решила принять роскошную ароматную ванну».

Как и в случае с прошлыми вариантами последней главы книги «Слуга любви», мы видим сквозь лёгкую дымку помолодевших приторных Уэбба и мисс Кэти, резвящихся на постели в её будуаре. Спустя некоторое время парочка прекращает свои занятия и медленно, точно в трансе, передвигая длинные ноги, шествует в примыкающую к спальне комнату.

— «Как обычно, — читает мой голос, — после напряжённой оральной близости с моим романтическим жезлом Кэтрин прополоскала нежное нёбо горстью одеколона и приложила кусочки блестящего льда к своей стройной затекшей шее.

Я открыл краны, добавил особого масла, и в глубокой ванне из розоватого мрамора выросли благоуханные пенные горы. В ожидании восхитительного ритуала омовения моя дражайшая Кэтрин произнесла: «Уэбстер, любимый, те пинты любовной эссенции, которые ты извергаешь на пике оральной страсти, опьяняют чувства сильнее, нежели самый насыщенный шоколад из Европы… — Здесь моя милая скромно срыгнула в кулак и проговорила: — Хотела бы я, чтобы всем женщинам довелось насладиться вкусом твоих выделений».

Полуразмытая придуманная мисс Кэти прикрывает фиалковые глаза и облизывает губы.

Поцеловавшись, вымышленные любовники размыкают объятия.

— «С нескончаемой осторожностью опуская шелковистые чувственные ноги, — читает за кадром мой голос, — Кэтрин погрузила в горячие радужно-белые облака забрызганные мной бёдра и несравненный лобок. Обжигающая вода сперва заплескалась под атласными ягодицами, потом захлестнула шелковистую грудь. Пар поднимался вихрящимися клубами, наполняя благоуханием просоленный воздух ванной.

На дворе стоял тот год, когда по радио через раз крутили песню „Атчисон, Топика и Санта-Фе“ в исполнении Митци Гейнора, и большой радиоприёмник „Ар-си-эй“, настроенный таким образом, чтобы проигрывать романтические баллады, удобно пристроился на краю розоватой мраморной ванны. Его жёсткий электрический шнур был протянут к удобно расположенной стенной розетке».

Короткий кадр-вставка: пресловутый радиоприёмник примостился у самого краешка ванной; на запотевших стенках деревянного 4 корпуса оседают первые капли.

— «Кроме того, — продолжает мой голос, — вдоль борта выстроились в ряд электрические светильники с лампочками, окрашенными в розовый цвет, и бисерными абажурами, создававшими обольстительную игру теней и бликов».

Камера медленно пробирается через лес пресловутых светильников на коротких и длинных ножках, беспечно расставленных по широкому краю огромной ванны. По направлению к россыпи круглых розеток длинным змеиным клубком протянулись чёрные толстые провода, казалось бы, в любую минуту готовые заискриться от переполняющей их энергии.

— «Опустившись по шею в пахучие мыльные пузырьки, — вещает закадровый голос, — Кэтрин издала стон удовольствия. И в это мгновение нашего неописуемого счастья, под нежные звуки шопеновского „Большого бриллиантового вальса“, приёмник вдруг соскользнул с насиженного места. По странному совпадению следом за ним в манящую глубину опрокинулись разом и все светильники, сварив мою милую заживо, словно терзаемое, перепуганное, визжащее яйцо в мешочек…»

На экране бурлят и пенятся пузырьки, закрывая от зрительских глаз подробности этой смертельной сцены.

— «Конец», — читает мой голос.

АКТ II, СЦЕНА СЕДЬМАЯ

Резкая смена кадра: мы в зале великолепного театра на Бродвее, где только что осколками после взрыва японской бомбы накрыло Юла Бриннера в роли Дуайта Д. Эйзенхауэра. Военный корабль США «Аризона» кренится на правый борт, угрожая придавить собой Веру-Эллен, которая исполняет партию Элеоноры Рузвельт. Военный корабль США «Вест Вирджиния» опрокидывается на Невилла Чемберлена и Лигу Наций.

Пока японские палубные истребители атакуют Айвора Новелло, моя мисс Кэти под перекрёстным огнём зенитных орудий Лайонела Этвилла взбирается на фок-мачту линкора, зажав зубами ручную гранату. Мотнув головой, мисс Кэти выдирает чеку и размахивается… немного сильнее, чем нужно. Чугунный ананас пролетает над головой Хирохито и вместо него попадает в Романи Романи, скрипача в оркестровой яме.

Со стороны зрительного зала, с пятого ряда, доносится крик.

— Стойте, чтоб вам всем!.. — Лилиан Хеллман встаёт и принимается рубить воздух свёрнутой в трубку партитурой. — Да стойте же! — вопит она. — Вы пособники врага!

Вся императорская армия со скрежетом останавливается. Мёртвые моряки, чьими телами усеяна палуба военного корабля США «Теннесси», поднимаются и крутят головами, чтобы размять затекшие шеи. Джо Тауссиг возвращает судно «Невада» в порт, а тем временем Лилиан Хеллман взбирается на подмостки и брызжет слюной, блестящей при свете рампы.

— Фуэте ан турпан, когда будешь бросать гранату, корова глупая! — Чтобы продемонстрировать, она поднимается на носок и крутится, брыкаясь поднятой ногой. И крутится, и брыкается, и визжит: — Полный оборот, а не половинка…

Камера разворачивается на сто восемьдесят градусов: в глубине зала сидим я и Терренс Терри. Вокруг нас — груды сумок-чехлов с одеждой, шляпных коробок и нежеланных младенцев. Все остальные места пустуют. По мнению Терри, мисс Кэти нарочно портит игру. В прошлый раз ручная граната попала в Барбару Бел Гедцес. А до этого стукнула по голове Хьюма Кронина. Если Уэбстер намерен убить мисс Кэти на взлёте сценического успеха, поясняет Терри, вряд ли это вдохновляет ее на подвиги в борьбе со злобным императором Сёвой. Восхищённые отзывы критиков о премьере лишь подольют масла в огонь.

Между тем на сцене Лилиан Хеллман безошибочно исполняет па-де-буре и одновременно всаживает Бадди Эбсену пулю между глаз. После чего отдаёт пистолет мисс Кэти.

— На, теперь ты попробуй…

Промах. Убит Джек Илэм. Новый выстрел. Пуля отскакивает от борта военного корабля США «Нью-Джерси» и рикошетом ранит Сид Чарисс.

Я, склонив голову, что-то пишу в разложенной на коленях тетради. Под ней припрятана последняя версия книги «Слуга любви», вернее, четвёртый набросок заключительной главы, который родился после дорожной аварии, ямы с медведями гризли и короткого замыкания в ароматной ванне.

На сцене Лилиан Хеллман исполняет несколько jete’s [24] подряд, одновременно целясь из огнемёта.

Мы с Терри сидим по разные стороны прохода. На тетрадку, разложенную у меня на коленях, падает тусклый свет. Царапая бумагу пером, выводя на ней целые предложения, я вслух рассуждаю о том, что всякое воспоминание — не более чем результат личного выбора. Причём совершенно осознанного. Думая об ушедшем — друге, родителе или супруге — лучше, чем те, возможно, были на самом деле, человек создаёт себе идеал, к которому можно стремиться. А выставляя кого-нибудь пьяницей, драчуном, лжецом, — всего лишь оправдывает собственные неблаговидные поступки.

Продолжая писать, я замечаю: то же самое можно сказать о читателях подобной литературы. Хорошие люди будут искать себе достойный пример для подражания, вроде образа Кэтрин Кентон, на сотворение которого я потратила всю свою жизнь. А прочие купятся на историю о беспутной шлюхе, изображённой в книжонке Уэбстера Карлтона Уэстворда Третьего, лишь бы успокоиться и продолжать свои беспутные, никчёмные жизни.

Так уж устроены люди: каждый либо ищет повод, чтобы стать лучше, либо оправдание, чтобы сделаться ещё хуже. Думаете, я завзятая снобка? Послушали бы вы Мэри Пикфорд!

На сцене Лили дважды хлопает в ладоши:

— Ладно, начнём с того места, когда капитана Мервина Бенниона накрыло осколками.

В нагрянувшей тишине все собравшиеся, включая Рикардо Кортеза и Хоуп Лаэнг, страстно молятся о том, чтобы пережить мисс Хеллман; никто не желает посмертно стать частью её омерзительной автомифологии. Её разглагольствований, пронизанных синдромом Туретта и положенных в основу либретто Отто А. Харбаха. В присутствии Лилиан Хеллман не может быть атеистов.

— Кэтрин! — вопит она.

— Хэйзи! — вопит мисс Кэти.

Шшш, иа, гав… Господи Иисусе.

Каждому нужно какое-то имя, чтобы в случае чего свалить всю вину.

На самом деле причина плохой игры мисс Кэти заключена в другом. В любую секунду её жизнь может оборвать шрапнель. Или автоматная очередь. Кэтрин Кентон боится, что пропустила появление нового варианта «Слуги любви» и теперь обязательно будет убита. Поблизости взорвётся военный корабль. Из-под потолка внезапно рухнет прожектор. Какой-нибудь гнущийся бутафорский кинжал в руке ничего не подозревающего японского рядового или Алана Двана окажется настоящим клинком. Пока мы находимся в зале, Уэбстер Карлтон Уэстворд Третий может закладывать бомбу или накачивать ядовитый газ в гримёрку мисс Кэти. Разумеется, при таких обстоятельствах ей не просто сосредоточиться на исполнении па-де-де.

Терри спрашивает:

— Почему ты до сих пор рядом с ней? И с какой стати была рядом с ней столько лет?

Потому, отвечаю я, что жизнь Кэтрин Кентон — пока ещё незавершённое произведение. Миссис лорд Байрон, миссис папа римский Иннокентий Шестой, миссис кайзер фон Гинденбург — возможно, это её самые удачные роли, но сама она — мой шедевр. Не переставая писать, не прекращая царапать пером тетрадку, я повторяю: мисс Кэти — моё неоконченное творение, а художник не бросит холст из-за того, что полотно вдруг связалось с неподходящим парнем. Моя профессия — не нянька, не ангел-хранитель, но мне приходится исполнять обязанности и той, и другого. Уолтер Уинчелл назвал бы меня круглосуточной «сиделкой для знаменитости». Эльза Максвелл — «хранительницей звезды».

Достаю самый свежий экземпляр чувственных разоблачительных мемуаров Уэбстера и протягиваю его через проход.

— А как, — осведомляется Терри, не двинувшись с места, — ей удалось избежать короткого замыкания?

Мисс Кэти не мылась несколько дней, поясняю я.

Теперь она «издаёт аромат любви», как выразилась бы Луэлла Парсонс.

Терри тянется через проход, чтобы взять из моей руки пачку бумаги, смотрит на верхний лист и начинает читать:

— «Никто не мог и предположить, что по окончании этого дня моя дражайшая Кэтрин переломает все, все до единой, косточки своего соблазнительного тела и оросит половину манхэттенского Мидтауна прославленной голливудской кровью…»

АКТ II, СЦЕНА ВОСЬМАЯ

В качестве звуковой перемычки голос Терренса Терри продолжает читать: «…моя дражайшая Кэтрин переломает все, все до единой, косточки своего соблазнительного тела и оросит половину манхэттенского Мидтауна прославленной голливудской кровью…». Наплывом — очередная фантазия. Постройневшие приторные Уэбстер и мисс Кэти предаются утехам на открытой террасе на восемьдесят шестом этаже небоскрёба Эмпайр-стейт-билдинг.

Закадровый голос Терри:

— «Дабы отпраздновать полугодовой юбилей нашей первой встречи, я снял уединённое гнёздышко под самыми небесами над легендарным островом Манна-хата. Здесь я велел накрыть на двоих романтический ужин, доставленный за три тысячи миль от Перино».

Мизансцена включает столик, застеленный белой скатертью. Хрустальные рюмки, фарфор, серебряные приборы. Джулиан Элтиндж бренчит по клавишам гигантского пианино, поднятого на небоскрёб с помощью лебёдки. Джуди Холлидей исполняет программу из песен Марка Блицштейна и Марка Коннелли в сопровождении Мирны Лой и «Роял балет симфониа». Повсюду блещут огнями небоскрёбы Нью-Йорка.

Терренс Терри читает дальше:

— «Нас обслуживали лучшие из лучших официантов и эстрадных артистов, у каждого из которых были плотно завязаны глаза, как в шедевре Эриха фон Штрогейма „Свадебный марш“, чтобы Кэтрин и я могли без стеснения набрасываться друг на друга».

Заметно, что у них уже в энный раз: грациозные полуразмытые Уэбстер и мисс Кэти совокупляются с безразличным видом, не глядя друг на друга. Закатив глаза, свесив кончики языков наружу, по-звериному часто дыша, мужчина и женщина меняют позиции без разговоров. Влажное чмоканье их гениталий угрожает заглушить «живую» музыку.

— «Мы занимались любовью под миллиардами звёзд, а под нами сияли десять миллионов электрических огней. Здесь, между землёй и небом, временно ослеплённые официанты опрокидывали бутылки „Моэ и Шандон“ прямо в наши жадно раскрытые рты, проливая искристые капли на упоительные груди Кэтрин, между тем как я продолжал услаждать её ненасытное лоно, а ничего не ведавшие слуги поочерёдно клали сырых охлаждённых устриц прямо в скользкий лоток её королевского горла…»

Бесстыжая парочка без устали предаётся сношениям. Джимми Дюранте в наглазной повязке выходит к микрофону и поёт «Сентиментальное путешествие».

— «Вослед моим страстным излияниям, — не умолкает голос Терренса Терри, — в минуту petit mort [25], когда Кэтрин изгибалась и впивалась в меня ногтями, вниз по её скульптурным бёдрам заструились тёплые ручейки женственных соков, и вот после напряжённейшего крещендо страсти некая невидимая рука включила прожекторы, омывающие светом вершину торговой башни. Обжигающее сияние, рухнувшее на нас, в этот вечер было не привычного белого цвета; скорее оно точь-в-точь напоминало оттенок шальных фиалковых глаз моей Кэтрин…»

Любовники отлепляются друг от друга и рассеянно вытирают хлюпающие гениталии столовыми салфетками, которые тут же мнут и бросают. Затем, усыпав ими всю крышу, используют свисающие края белой скатерти.

— «Но вот, — читает Терри, — мы расторгли телесную связь и пару мгновений спустя, безупречно одетые, вкушали элегантно поданную на лиможском фарфоре благоухающую трапезу, состоявшую из жареных голубков с отварной морковью и чесноком, фаршированного печёного картофеля, небольшого салатика с острой приправой „ранчо“, и плова — на выбор.

— Уэбстер, — сказала Кэтрин, — ты — невероятный и грозный зверь; только эта величественная башня на всём белом свете и может сравниться с твоим изумительным фаллосом. — А затем прибавила с похотливой ухмылкой: — Я с радостью преодолею сто миллионов ступенек, лишь бы оказаться наверху…».

По контрасту со сдержанным закадровым голосом, вымышленная засахаренная парочка алчно поглощает еду и лакает вино, стуча приборами по тарелкам, при этом так громко сглатывая, что музыки почти не слышно. Уэбстер и Кэтрин Кентон обгладывают крошечные скелеты голубей, хватая их жирными пальцами, а косточки сплёвывают на улицы далеко внизу. Вокруг, спотыкаясь, бродят официанты в наглазных повязках.

Терренс Терри невозмутимо продолжает читать:

— «Мы с Кэтрин встали из-за стола и приблизились к парапету, готовясь поднять бокалы шампанского за самый блистательный город в мире. Вдалеке под нашими ногами суетились толпы смертных, не представляя себе, какая благодать простирается в высоте над их головами. Где-то там обитали Элиа Казан, Артур Тричер и Энн Бакстер, каждый в своём ограниченном мирке. Внизу перемещались Уильям Кениг, Руди Вэлли, Грейси Аллен, без сомнения, воображая себя чуть ли не королями жизни. Будь Мери Майлз Минтер, Лесли Говард и Билли Битцер настолько мудры и осведомлены, они оказались бы в эту минуту на нашем месте…»

Приторные мужчина и женщина отпихивают от себя стулья и, взяв напитки, нетвёрдо шагают к самому краю здания.

— «Оглядываясь на прошлое, — читает закадровый голос, — я думаю: вероятно, мы были ослеплены своим сверхчеловеческим счастьем. „О, Кэтрин, — как сейчас помню, вырвалось у меня, — я так люблю, люблю, люблю тебя!“

Мне хотелось выразить своё чувство не только при помощи своей твёрдой чувственной трубки, но и при помощи рта. Если позволите — в каждый мой вздох, в каждое произносимое слово вплеталось послевкусие сладкого лона…».

Расплывчатая подделка под мисс Кэти опрокидывает в рот последние капли шампанского и протягивает пустой бокал фальшивому Уэбстеру. Тот косится на дорогие наручные часы и прикрывает ладонью протяжный зевок. Между тем музыканты в наглазных повязках всё продолжают пиликать по струнам.

— «В этот ослепительно фиалковый миг нашего взаимного обожания Кэтрин оступилась элегантно обутой ножкой на салфетке, хранящей следы нашей страсти. И сиятельная звезда человечества полетела вниз с высоты, подобно сверкающей и визжащей комете Галлея, и рухнула на кишащий прохожими тротуар Западной Тридцать четвёртой улицы».

Вымышленная мисс Кэти досадливо пожимает безупречно красивыми плечами, скидывает свои туфли на шпильках, забирается на перила и ныряет ласточкой в бездну. Проследив глазами её полёт, приторный Уэбстер наклоняется подобрать забытые туфли, чтобы с размаху бросить их с небоскрёба.

— «Конец», — объявляет закадровый голос.

АКТ II, СЦЕНА ДЕВЯТАЯ

Прошу прощения: тут мне ещё раз придётся сломать четвёртую стену. Понимаете, в то время пока Кэтрин Кентон сражается за свою жизнь, на моих глазах происходит как бы обратное превращение. Близость мучительной смерти держит тело актрисы в отличном тонусе. Боязнь отравиться обуздала — если не умертвила — её аппетит, а необходимость постоянно быть начеку притупила влечение к таблеткам и алкоголю. Под беспрестанным давлением обстоятельств осанка стала прямой и решительной. С расправленными плечами и впалым животом Кэтрин Кентон держится, точно храбрый солдат, идущий на поле брани. Неотвязно витающее в воздухе присутствие смерти пробудило в ней страстную жажду жить. На щеках расцветают розы, а фиалковые глаза возбуждённо сверкают, выискивая источник предполагаемой опасности.

Ни один хирург, никакая косметика не смогли бы с такой полнотой вернуть ей цветущую юность, как это сделала угроза гибели.

Что же до Уэбстера Карлтона Уэстворда Третьего, ещё недавно холёного и безупречного красавца — он притих, осунулся, приобрёл немало шрамов. Миловидное лицо покрыто сетью морщинок… царапин… швов. Самец ежедневно теряет клочья некогда крепких, густых волос. Получая отпор на каждом шагу, он сделался похож на трусливую собаку, привыкшую к вечным побоям.

И всё же, трудно сказать почему, Уэбб продолжает встречаться с моей мисс Кэти. Скучать ей теперь не приходится: всегда есть возможность, что мы пропустили очередной план покушения. Однажды ради перестраховки она столкнула молодого Уэбстера с лестницы у фонтана Бетесда; юноша до сих пор прихрамывает — не успел свыкнуться со стальным штифтом, вживлённым в раздробленную лодыжку. В другой раз, в роскошном нью-йоркском ресторане «Русская чайная», неверно расценив торопливый жест своего спутника, в целях самозащиты мисс Кэти проткнула его волосатую руку столовым ножом. И вдобавок спихнула его с платформы в метро. Американское во всех отношениях лицо Уэбстера побледнело и распухло из-за ожогов, оставленных порцией горячего десерта «Банана Фостер». Ясные карие очи потускнели, да ещё и покраснели после профилактического знакомства с газовым баллончиком.

Вот вам и обратное превращение: мисс Кэти свежа и полна сил, а самец по кличке Уэбстер износился и одряхлел. Постороннему человеку при встрече с ними на улице пришлось бы ещё погадать, кто из этих двоих моложе. На лице знаменитой актрисы застыло надменное выражение; трудно определить, что её больше отталкивает — коварные замыслы молодого убийцы или же угасание внешних признаков его мужественности.

С каждым шрамом, ожогом, царапиной Уэбстер всё сильнее напоминает чудовище, от которого я предостерегала мисс Кэти.

А теперь мы внезапно перенесёмся обратно, в день последней костюмированной репетиции нового бродвейского представления, в тот момент, когда музыка достигает апогея; поёт вся труппа. Мисс Кэти при поддержке Джека Уэбба и Акима Тамирова водружает американский флаг над островом Иводзима. Кордебалет Фло Зигфелда, состоящий сплошь из красоток Мака Сеннета, изображающих солдат японской императорской армии в костюмах с глубокими декольте и прорезями от «Эдит Хэд», сцепившись локтями, вскидывает ноги к потолку; фашистские задницы так и сверкают. Сцена показана средним планом. Экран переполнен движением, светом и музыкой. Камера отъезжает, показывая — уже во второй раз — почти безлюдный зал.

Луиза Райнер слегка фальшивит, исполняя «Уничтожение Нанкина», Конрад Фейдт запорол несколько танцевальных па во время «Коррехидорского марша смерти», но в целом первый акт, похоже, отыгран неплохо. Посередине пятого ряда, над креслом Лилиан Хеллман растёт непрерывный столб, вернее даже облако-гриб сигаретного дыма. По бокам от неё сидят Майкл Кёртис и Синклер Льюис. На Западной Сорок седьмой вывешена большая афиша: лица Кэтрин Кентон и Джорджа Зукко под надписью «Безоговорочная капитуляция». Музыка Джерома Дэвида Керна, слова «Вуди» Гатри. У служебного входа в театр разгружают машину с глянцевыми программками. За кулисами Элай Хершел Уоллак в роли Говарда Хьюза занимается бизнесом, не выходя из кабины «Елового гуся» — разумеется, это всего лишь модель самолёта, исполненная в натуральную величину из бальзового дерева.

После первого акта занавес падает, и девушки опрометью бросаются переодеваться в расшитые бисером наряды акул, поскольку в начале второго акта военному кораблю США «Индианополис» предстоит погрузиться на дно. Рэй Болджер готовится умереть от застойной сердечной недостаточности: сегодня он Франклин Делано Рузвельт. Джонни Мак Браун повторяет слова, которые должен произнести при вступлении в должность в качестве Гарри Трумэна, когда рядом с ним в эпизодической роли-камео появится Маргарет Трумэн (Энн Сотерн).

Посреди моря пустых кресел, по центру двадцатого ряда, расположились мы с Терренсом Терри. Нас окружают пакеты, сумки из «Блумингдейл», разные термосы. По правую руку от сцены, в двенадцатом ряду, одиноко сидит Уэбстер Карлтон Уэстворд Третий и не сводит сияющих карих очей с фигуры мисс Кэти. Широкие плечи подались вперёд, локти упёрты в колени, чисто американское лицо поворачивается вслед за её сиянием.

Между тем уже с пятнадцатого ряда заметно, что крашеные волосы Кэтрин Кентон напоминают жёстко торчащую проволоку. Движения — пугливые, напряжённые, тело как будто ссохлось от переживаний; «напомаженная фигурка из палочек», — фыркнула бы Луэлла Парсонс. Даже под угрозой смерти мисс Кэти отказывается вмешивать в это дело полицию, ведь иначе У. Эйч Моринг из «Фильм Уикли» или Хэйл Хортон из «Фотоплей» ославят её как увядающую сумасбродку, одураченную коварным жиголо. Вот и приходится выбирать из двух зол: не то быть убитой Уэббом и униженной им же в письменной форме, не то остаться в живых и снести позор от руки Донована Педелти или Мириам Гибсон из журнала «Скрин Бук».

Пока рабочие сцены заменяют гипсовые скалы острова Иводзима на брезентовый корпус обречённого «Индианополиса», я потихоньку строчу в тетради. Шариковая ручка выводит строчку за строчкой, а в моей голове выстраиваются замыслы, посвященные спасению мисс Кэти.

Покосившись на романтически-мужественный американский профиль самца по кличке Уэбб, Терри осведомляется, не попался ли нам на глаза новый план убийства.

Ещё не дослушав его вопрос, продолжая писать, я швыряю ему на колени очередную версию книги «Слуга любви». Объясняю, что нашла её в чемодане Уэбстера нынче утром.

Терри интересуется, позаботилась ли я об охране в день премьеры. Если нет, он мог бы забрать меня из особняка по дороге в театр. А потом, пробегая глазами отпечатанные строчки, спрашивает, ознакомилась ли мисс Кэти со свежим рассказом о собственной кончине.

Да, отвечаю я, перевернув страницу тетради и продолжая писать; вот почему её голос звучит как вибрато.

Терри с прищуром заглядывает ко мне в тетрадь поверх отпечатанного листа и любопытствует, чем это я занята.

Пожимаю плечами. Нужно ещё заполнить налоговую декларацию. Ответить на письма поклонников мисс Кэти. Проверить её контракты и инвестиционные планы. В общем, ничего такого. Ничего особенного.

Тогда Терри начинает вслух читать новый финал биографии:

— «Кэтрин Кентон и не догадывалась от том, что японские якудза давно и по праву заслужили в мире недобрую славу не знающих жалости, кровожадных убийц…»

АКТ II, СЦЕНА ДЕСЯТАЯ

— «Якудза, — читает закадровый голос Терренса Терри, — способен убить человека за каких-нибудь три секунды…».